Глава 16

Июль 1857 г.

В зале судебных заседаний, несмотря даже и на открытые окна, было безумно душно. На улице, впрочем, также парило с самого раннего утра, по всему видно: быть грозе. Ко всему прочему, заявленный свидетель, который якобы располагал важными сведениями и собирался подтвердить, что Григорий Петрович Червинский присвоил себе чужие награды в то самое время, когда лежал на излечении в госпитале в 1855 году, во время Крымской кампании. — Наверняка это какой-нибудь проходимец, — уверял Петра адвокат Михайловский Борис Степанович, коего он нанял для непутевого своего отпрыска. — Впрочем, если он и явится, то… получится слово Григория Петровича против его слова. Он говорит, что якобы лежал в той же самой палате, и прекрасно видел, как господин Червинский вытащил ордена из вещевого мешка того несчастного, смертельно раненого бойца. Кроме того, сам Григорий Петрович можно сказать, что признал это ранее, на том самом заседании в дворянском собрании. Так что… — Делайте что угодно, — вздохнул Петр, махнув при этом рукой, — но пусть этот так называемый свидетель не явится. В рамках закона, разумеется, — тут же прибавил он. — Будем надеяться, что все решится, — улыбнулся Борис Степанович, принимая из рук Петра щедрое вознаграждение. Что ж, кажется, не зря пан Михайловский деньги получает, и Петру не соврали, порекомендовав его как одного из лучших чуть ли не во всей губернии. Именно он и посоветовал на первых порах, как сам выразился, тянуть время, почему, собственно, Григорий в госпитале так долго и провел. Да, его состояние, а особенно поначалу, и впрямь заставляло желать лучшего, но так или иначе, пусть и медленно, но он шел на поправку, а как только врачи вынесли вердикт, что он может покинуть пределы больницы, его сразу же заключили под стражу и препроводили в тюрьму. Но этого времени оказалось достаточно, чтобы адвокат собрал все необходимые сведения и досконально продумал, как именно будет защищать своего клиента. Петр вздохнул: ему прекрасно известно, что ничего хорошего Гришку не ждет, хоть ты ужом вейся. Но все же он готов был сделать что угодно, лишь бы хоть как-то облегчить участь сына. Да что там: лишь бы жив остался, а там уж — пускай понесет наказание, как-никак грехов за ним немало. В очередной раз у Петра кольнуло в левой стороне груди, стоило только подумать об этом. Выходя из зала, он мельком взглянул на сына, которого как раз в тот момент уводили жандармы. Григорий смотрел себе под ноги, не поднимая взгляда на присутствующих в зале, поэтому-то он не заметил отца.

***

Проведать сына в госпитале Петр отправился на другой же день после возвращения своего из-за границы. Честно признаться, он совсем был выбит из колеи и не представлял, как долго теперь придется исправлять все, что навершил тут дорогой сыночек за время его отсутствия. Мало было Гришке поместье профукать, так он еще и в смерти Косача замешан, не говоря уж о художествах его на войне. Петр давно подозревал, что Гришка изрядно прихвастнул о своих ратных подвигах, ну не тот характер у него, чтоб в атаку впереди батальона бросаться, грудь под пули подставлять. Да и стреляет он хуже слепого, хромого и немощного старца, та охота, на которую они с сыном отправились вскоре после его приезда из армии домой, наглядно сие продемонстрировала. Но Петр думал, что Гришка просто-напросто отсиделся где-нибудь в штабе, занимаясь бумажной работой, а поле боя видел разве что из окна кареты. Но того, что случилось на самом деле, ему даже и в страшном сне не могло пригрезиться. В госпитале ему сказали, что Григорий Петрович потихоньку идет на поправку, но покуда он еще достаточно слаб и нуждается в уходе. — Ежели желаете, пан, то можете повидать его, — сказал ему молодой доктор, — я сам провожу вас. — Да, я был бы очень признателен вам, — кивнул Петр. Доктор проводил его в просторную палату с выбеленными стенами, подвел к кровати, стоящей напротив окна, поклонился и после этого поспешил ретироваться. Петр присел на стул в изголовье постели и посмотрел на сына. Григорий был бледен, под глазами синяки; руки его лежали поверх одеяла, на груди — повязка, ее можно было заметить, так как рубаха была расстегнута… Рука чуть дрогнула, когда Петр осторожно погладил его по волосам, совсем как в те далекие времена, когда Гриша был маленьким. Он приходил в кабинет отца, обожал забираться к нему на колени, спрашивал, можно ли ему, точно так же, как и дорогому papà, написать что-нибудь в этой тетради. Петр улыбался, шутя, ерошил Гришке волосы и говорил, что пусть тот сначала подрастет. — А потом уж мы с тобой вместе тут всем заправлять станем, правда? — Правда, papà! — поднимал на него сияющие глаза Гриша. — А долго ждать, когда подрасту? — Как любит повторять твоя маменька: и оглянуться не успеешь. Тем временем ресницы Григория затрепетали, он вздохнул и открыл глаза. Петр, не отрываясь смотрел на него, думая при этом только об одном: ему безумно жаль сына. Пусть тот виновен хоть во всех смертных грехах вместе взятых, но ведь он — его сын, тот самый мальчик, которого он взял на руки в тот далекий весенний день, когда он только родился. Тот самый, кто в детстве хвостом за ним бегал и смотрел на него с восхищением. Тот, перед кем и сам Петр был во многом виноват, но которого он… любил, несмотря ни на что. Григорий тем временем охнул еле слышно, чуть дернулся от неожиданности и попытался привстать на постели, но тут же устало прикрыл глаза и откинулся назад, на подушку. — Papà! — прошептал он. — Вернулись?.. А я вот… — Натворил дел, да? — тихо спросил Петр. Григорий закусил губу, как он делал всегда, когда обижался на что-либо или расстраивался. — Верно, — хрипло отозвался он, — вы правы… были. Вы всегда во всем правы, отец! — голос его постепенно окреп. — Я — ничтожество, верно? Полное… ничтожество! И тебе… и смотреть-то на меня противно, зачем теперь тебе такой сын? — у него перехватило дыхание, и Григорий, зажмурившись, отвернулся от отца. — Не надо, — Петр вновь протянул руку и осторожно погладил сына по голове. — Не надо сейчас об этом. Тебе… отдыхать надо, не совсем ты еще поправился. У нас с тобою будет еще время поговорить. Григорий молча кивнул, поднял руку и осторожно дотронулся до кончиков пальцев Петра. Руки у него были холодными, и Петр, еще раз тяжело вздохнув, взял сына за руку, чуть сжал ее, после чего поднялся и, пообещав на прощание, что непременно придет еще раз, отправился восвояси.

***

Увидеться с Григорием Петру больше не удалось. Буквально через несколько дней после его визита в больницу, следователи, также навещавшие Григория и беседовавшие с ним, настояли на том, чтобы перевести его в тюремную больницу, а туда визитеры не допускались. Петру посоветовали искать лучших адвокатов для сына, поскольку по совокупности, как сообщил ему один из следователей, в худшем случае Григорию грозил расстрел либо виселица, а лучшем— вечная каторга. — Призрачная надежда на то, что толковый адвокат сможет добиться для него лишь пожизненной ссылки, конечно, есть, но, Петр Иванович, буду честен с вами: я бы не обольщался. — Ясно, — хмуро буркнул Петр, — благодарю вас! Тем не менее, он без труда вышел на пана Михайловского, нанял его, и тот согласился защищать Григория, обнадежив Петра, что непременно добьется если не помилования, то хотя бы небольшого тюремного заключения. — Лишь бы жив был! — согласился с ним Петр. Первое заседание состоялось неделю тому назад, и адвокат действительно расстарался, он с легкостью отметал все возражения обвинения, и почти убедил всех, что дескать пуля та, что была извлечена из ноги пана Червинского, ничего по сути и не доказывает. — Всякий, кто бывал в бою, думаю, подтвердит, — вещал пан Михайловский, — что там зачастую уже не разбираешь, где свои, а где чужие. И враг легко мог подобрать оружие павшего воина, взять его себе да и выстрелить! Собственно, так Григорий Петрович Червинский и был на самом деле ранен. — Доказательств, увы, тому нет, — возразил ему обвинитель. — А равно нет и свидетельств, — парировал пан Михайловский, — что Григорий Петрович совершил самострел. — Было свидетельство господина Решетникова, который все видел сам! — Решетников, во-первых, уже мертв, а во-вторых, и при жизни ему веры было мало! Петр немного приободрился после того заседания. После того, как он лично услышал все, что говорил адвокат, ему стало казаться, что не все еще потеряно для Гришки. По крайней мере, по поводу самострела адвокату удалось заронить зерна сомнения у стороны обвинения. Что же касается присвоенных наград, то тут пан Михайловский настаивал на том, что в наградной комиссии в то время была страшная неразбериха в бумагах, и представление Григория Червинского к ордену могло где-то затеряться. И тут вдруг выяснилось, что объявился еще один свидетель, который якобы объявился сам, по своему почину, прочитав о процессе в газетах. Хорошо бы это оказался просто-напросто прохвост, жадный до денег, поскольку иначе и без того шаткое положение Григория еще больше усложнится. В том, что оный свидетель не явился, Петр был склонен видеть работу Бориса Степановича Михайловского, впрочем, что бы там ни было, оно им только на руку. Ежели этот таинственный свидетель не явится до вечера, то заседание опять перенесут. И может быть, наконец-то Петру удастся навестить сына. В больнице при нежинской тюрьме Григорий провел недолго, доктор, осмотрев его, решил, что он уже достаточно окреп, и вслед за этим его препроводили в тюремную камеру. Петр собирался добиться свидания, но тут как раз назначили новое судебное заседание, и пока оно не завершится, навещать заключенного было запрещено. Кроме того, Петру нужно было еще подыскать новое жилье для себя. Лариса вот-вот должна была родить, и на старой ее квартире им явно будет тесно. Дом, который он выбрал и снял на окраине Нежина оказался очень уютным, там было достаточно места и для них с Ларисой и для ребенка. Лариса принялась обустраиваться, говоря, что сделает все, дабы им было уютно на новом месте. Петр улыбался: ему было по душе, что она хоть немного отвлеклась от свалившихся на них неприятностей, ведь излишнее волнение могло повредить ей. Еще следовало подумать о прислуге. Хорошо хоть эта горничная постоянно рядом с Ларисой: все она не одна. Но необходимо еще нанять кухарку (эта Арина готовит хуже некуда), а также и няньку для малыша. В остальном же Петр не планировал обустраиваться в новом доме надолго, так как твердо вознамерился вернуть Червинку. Все необходимые бумаги он уже подготовил, дело было передано в суд, и теперь осталось только ждать. Этот самый Андрей Жадан, что числится якобы новым хозяином, уже пошел на поправку. Ближе к осени их тяжба будет разрешена, хотелось бы, во всяком случае, надеяться на это. И даст бог, к Рождеству они втроем вернутся в родной дом: Петр, Лариса и их сын или же дочка…

***

Пробившись сквозь столпотворение в дверях зала заседаний, Петр спустился вниз, вышел во двор и закурил сигару. — Петр Иванович! — он обернулся на знакомый голос и увидел Александра Дорошенко. Тот также присутствовал на суде. Он подошел к Петру, достал из кармана платок и вытер вспотевший лоб. — Приветствую! Однако же, душно сегодня… Может быть, нам поехать куда-нибудь пообедать? Все равно ведь, насколько я понимаю, в ближайшие два часа заседание не возобновится. — Пожалуй, — согласился Петр, — вы правы, Александр Васильевич. — В ресторацию? — улыбнулся тот. Петр покачал головой: — Я бы хотел пригласить вас к себе. Дело в том, что Ларисе с утра нездоровилось, и я, признаться, очень волнуюсь. — Что ж, — кивнул Александр Васильевич, — едем. Надеюсь, с Ларисой Викторовной все в порядке, дай-то бог. Осталось ведь уже совсем немного, насколько я понимаю? — Вы правы, ждем буквально со дня на день. — Вы не переживайте, Петр Иванович, — Александр Васильевич похлопал его по плечу, — все будет как нужно! Петр кивнул и пожал руку своему старому другу.

***

Александра Васильевича Дорошенко Петр встретил в банке. Он наведался туда сразу же после визита в госпиталь к Григорию, дабы узнать, как обстоят дела с поместьем, и чего ему будет стоить вернуть его обратно. На первых порах ему ничего толком узнать не удалось, кроме того, что сделка якобы заключена, и ежели пан Червинский желает ее оспорить — его право, но обращаться ему нужно уже не к ним. — А я, признаться, беспокоился, где вы, что с вами, Петр Иванович, — вздохнул Александр Васильевич. — Вы, конечно, в курсе уже, что тут у нас случилось? Петр молча кивнул. — Может быть, — предложил Дорошенко, — мы могли бы побеседовать где-нибудь спокойно, ну, хотя бы у меня? Как-никак, мы с вами друг другу не чужие. — Я с превеликой радостью, мой дорогой сват, — отозвался Петр. — Впрочем… простите, я, наверное, уже не должен называть вас так. — Да полно вам, Петр Иванович! — грустно улыбнулся на эти его слова Александр Васильевич. То, что он не сердился и не держал зла, честно сказать, обрадовало Петра. Другого, конечно, ожидать было трудно, поскольку Александр Васильевич всегда был очень вежливым, понятливым и весьма уравновешенным человеком. Он не любил пустых пересудов и никого никогда не осуждал ни за глаза, ни уж тем более открыто. — Честно признаться, — вздохнул Петр, когда они приехали к Александру Васильевичу домой и расположились в уютных больших, мягких креслах в гостиной, — еще каких-нибудь несколько недель назад мнилось мне, что возвращение мое будет куда более радостным. — Вы уж простите, Петр Иванович, — развел руками Александр Васильевич, — что я раньше вас не упредил. Я написал вам вскоре после того, как Григорий… как все произошло. Но пару недель назад письмо мое обратно вернулось. Как я теперь понимаю, вы уже уехали из Франции, вот корреспонденцию вам и не переслали. А нынче гляжу: вы в Нежине! — Я вот тоже хотел было вам написать после того, как Гришка, стервец этакий, ни на одно письмо не ответил, а потом решил, что знать, неладно тут. Вот мы в обратный путь и собрались с Ларисой. — Лариса Викторовна, конечно, с вами? — кивнув, спросил Александр Васильевич. — Теперь, — улыбнулся Петр, — она — моя супруга перед господом, так что… нынче мы с нею можем больше ни от кого не прятаться. К тому же, мы наследника ожидаем — вот-вот уже, считанные дни остались. — Вот как! Что ж, поздравляю вас, Петр Иванович. — Да, — тут же помрачнел Петр, — хоть что-то приятное в моей жизни все же произошло за последнее время. И честно вам признаюсь, кабы не Лариса и ребенок, то… впору самому было б застрелиться. — Ну-ну-ну, — укоризненно покачал головой Александр Васильевич, — не надо так говорить, Петр Иванович. Более, чем мы можем выдержать, испытаний нам не посылают, как известно, а вы всегда, я ведь не один год вас знаю, были сильным и уверенным в себе человеком. — Говоря по совести, — отвернувшись, задумчиво проговорил Петр, — сам не знаю, чего мне больше хочется: то ли по шее ему как следует надавать за все выкрутасы, то ли, как когда-то в детстве, когда он мальчишкой был, обнять, успокоить, как уж могу. Ведь, так рассудить, не он один виноват во всем. Моей вины там ничуть не меньше, потому что я же его отец, как-никак. И значит, я его воспитал неправильно! Так что этот грех… еще один — на моей душе отныне на всю оставшуюся жизнь. — Кто бы мог знать, — медленно проговорил Александр Васильевич, — что так все обернется. Но такова уж жизнь, Петр Иванович! Дети наши, так или иначе, совершают ошибки, по-другому и быть не может. А нам остается лишь жалеть их да помогать, облегчить по мере возможности их участь. Я вот тоже, изволите видеть, во многом, как видно ошибся, воспитывая детей своих, раз они меня оставили… — Наталья Александровна твердо решила в монастыре остаться? — Она уж и постриг приняла, и приданое свое бывшее монастырю отдала. Это дело благое, не спорю, но… Сами понимаете, не такого я хотел для моей девочки. Петр в ответ еще раз тяжело вздохнул. Александр Дорошенко души не чаял в своих детях, а особенно же — в младшей дочери. Натали он растил как принцессу, ни в чем ей не отказывал, и конечно же, желал для нее самой лучшей, самой блестящей судьбы. Петр прекрасно помнил, как страдал Александр, потеряв свою жену, которая была для него единственной любовью и отрадой. Она ушла еще очень молодой: однажды на конной прогулке ее лошадь испугалась чего-то, понесла и сбросила всадницу. Александра Владимировна очень сильно ударилась головой и, промучившись несколько часов, умерла. Врач потом лишь руками развел, сказал, мол ничего уже нельзя было сделать. Детям Дорошенко было еще очень мало лет: Николаю сравнялось одиннадцать, а Наталье было около девяти. Александр Васильевич остался безутешным вдовцом, больше он в брак так и не вступил, говорил, что никто ему его милую Шурочку заменить не сможет. Конечно, монахом он не жил, но ввести в свой дом новую хозяйку так и не захотел. Сыном своим он чрезвычайно гордился, Николай Александрович сделал неплохую карьеру на службе у самого вице-губернатора. Александр ждал, когда сын приведет в дом молодую хозяйку да подарит ему внуков, но тот с женитьбой не торопился. Оказалось, что он много лет имел тайную связь с женой своего патрона, и вот теперь, после того, как она овдовела, Николай сделал ей предложение. Жить же они решили за границей, дабы меньше сплетен ходило об их союзе. Решение, вне всяких сомнений, разумное, но вот Александру Васильевичу тяжело давалась разлука. Что же до Натальи Александровны, то ей попросту очень не повезло в жизни: она искренне и от всего сердца полюбила Григория. И вот теперь она осталась одна, без мужа, которого ничего уж не ждет, кроме позора, и без детей, о которых мечтала и надеялась иметь. — Знал бы, где упасть, соломки б подстелил, — тихо проговорил Петр. — Надо было мне отказать Гришке в той свадьбе, чувствовал же, что он только ради денег все затеял. Но Анна так радовалась, думала, что он счастлив будет. Да и я вслед за ней надеялся, что может, хоть теперь за ум возьмется… — Знать, судьба у нас у всех такая, — отозвался Александр Васильевич, — ничего не поделаешь. Я вот тоже… Знаете ли, когда думаю о случившемся, то понимаю: надо бы мне сразу вам телеграфировать, как я узнал о том, что Григорий Петрович имение заложил. Но он меня уверил, что это на пользу, что он хочет приумножить доходы, я решил, что он в какое дело те деньги вложит. — Кабы ума побольше было, вложил бы, а так… — буркнул Петр. Они с Александром Васильевичем просидели тогда за разговором не один час и расстались, как и прежде, добрыми друзьями, что не могло не радовать.

***

— Может быть, — предложил Петру Александр Васильевич, — лучше нам все же в ресторацию заглянуть, тут неподалеку есть чудесное место. А то как бы нам не опоздать на заседание-то. А домой вы можете посыльного отправить, узнать, как там Лариса Викторовна, не нужно ли ей чего. — Если подумать… — начал было Петр, но тут их перебил запыхавшийся так, словно он пробежал не одну милю, мальчишка. Петр сразу же узнал его: Прошка, сын булочника, что живет в доме напротив. Изредка мальчишка выполнял мелкие поручения соседей, как например, сбегать на почту, либо же за недостающими продуктами, хлеб опять же, по договоренности с отцом его, приносил каждое утро. Подлетев к Петру он осторожно дернул его за рукав: — Пан, пан, меня послали за вами, срочно! — Что случилось? — быстро спросил Петр. — Арина велела до вас сюда бежать прям аж без остановки. Просила вам передать, что с пани там — началось, так она сказала. — Господи! Доктора она, я надеюсь, догадалась позвать? Прошка в ответ пожал плечами и умчался, заявив, что ему же «еще батьке помочь надобно». — Александр Васильевич, — повернулся к нему Петр, — я прошу извинить меня, но мне надобно ехать домой, сами понимаете. — Конечно-конечно, поезжайте! Я же дождусь, когда здесь закончится, и тогда непременно вам сообщу: либо сам заеду, либо пришлю кого-нибудь. — Благодарю вас! — С богом! До дома Петр добрался за каких-нибудь четверть часа, приказав извозчику гнать без остановки. Выяснилось, что Арина отправила казачка за Петром, а сама же отлучиться из дому никак не могла, потому что боялась и не могла оставить Ларису одну. Правда, Арина тут же принялась уверять Петра, что времени еще предостаточно и волноваться попусту не стоит. Он велел ей поменьше болтать и лично, сию же секунду идти и привести врача. К чести ее сказать, Арина тут же накинула шаль и испарилась, будто ее не было, а Петр тут же направился к своей жене. Лариса слабо улыбнулась, увидев его и протянула ему руку. — Потерпи, дорогая, — он сел рядом, погладил ее по голове, отвел упавшие на лоб пряди, — потерпи! Скоро врач придет. Лариса, сделав глубокий вдох, кивнула, но тут же зажмурилась и закусила губу, подавив стон: — Утром… еще не так было… больно, — еле отдышавшись, проговорила она. — А сейчас… — Вот утром и надо было мне сказать, — мягко укорил он ее. — Я бы не поехал никуда. — Прости! — прошептала она. — Тшш! Не надо, все ведь в порядке. Вот увидишь, скоро все закончится, и мы с тобой увидим наконец нашего с тобой ребенка. Лариса вновь улыбнулась, но тут же застонала опять и что было сил сжала его ладонь. — Не уходи только, Петенька! — попросила она. — Да куда ж я денусь, милая, я с тобой, Лариса! Следующие полчаса так и прошли: он старался хоть немного отвлечь Ларису, подбодрить ее, но ей, как во всяком случае, Петру показалось, становилось хуже. Во всяком случае, она все сильнее и сильнее сжимала его руку и жаловалась, как ей плохо, тяжело и больно. — Ну, что ты! — мягко проговорил Петр, взяв платок и вытирая ее мокрый лоб. — Это ведь… так надо, Лариса. Ты держись, скоро уже и доктор должен прийти. Про себя же Петр честил этого самого доктора последними словами за то, что тот словно сквозь землю провалился. Ему уже, чем дальше, тем сильнее начинали чудиться всякие ужасы. — Не могу… не могу я больше! — прошептала тем временем Лариса. — Я… умираю, Петр Иванович! — она крепко зажмурилась, и по щекам ее покатились слезы. — Вот еще глупости какие! — Петр покачал головой и осторожно стер слезы с щек Ларисы. — Что ты говоришь, Лариса, удумала тоже мне! Однако же, ему также сделалось не по себе, но слава богу, как раз в ту самую минуту в спальню вбежала Арина в сопровождении врача. — Наконец-то! — поднялся им навстречу Петр. — Мы уж заждались вас, Семен Аркадьевич. Врач кивнул ему, чуть улыбнувшись при этом, подошел к Ларисе, взял ее за руку, проверил пульс, после чего, чуть откинув одеяло ощупал живот. — Вот что, — тут же повернулся он к Арине, — давайте-ка воду подогрейте и принесите сюда. И полотенца и простыни чистые. Да поживее! А вам, пан, — обратился он к Петру, — пока что лучше уйти. — Нет, Петенька, — жалобно взглянула на него Лариса, — не оставляй меня! — Так, пани, — деловито произнес доктор, засучивая рукава, — прежде всего, соберитесь с силами, осталось уже совсем немного. Петр Иванович, — повторил он Петру, замершему в растерянности у дверей, — я же говорю: идите покуда отсюда. Сейчас вам тут делать нечего. Все будет хорошо, — прибавил он. — Надеюсь на это! — пробормотал Петр, прибавив про себя, что ежели только хоть что-то пойдет не так, то пан доктор отсюда живым вряд ли выйдет. Он спустился в гостиную, уселся в кресло у камина и закурил сигару. В последующие несколько часов он выкурил еще две, обошел два раза весь дом, вышел во двор, постоял немного, глядя на темно-фиолетовую грозную тучу, постепенно заполняющую небо, после чего вернулся в гостиную и еще пару раз прошелся взад-вперед из угла в угол. За окном уже начало смеркаться, и Петру показалось вдруг, будто время вовсе остановилось. Время от времени он поднимал голову, прислушиваясь к звукам и шагам на втором этаже. Ему все больше становилось не по себе: казалось, что все тянется так медленно, и это не может предвещать ничего хорошего. Петр старался вспомнить, как все было тогда, много лет назад, с Анной, когда она рожала Гришку, но вспоминалась только усталая повитуха Матрена, которая, улыбаясь, поднесла ему крохотный сверток, и как у него замирало сердце, когда он принял его у нее из рук… — Пан, — поклонился ему Тихон, и Петр вздрогнул, поскольку не заметил, как тот вошел, — Александр Васильевич Дорошенко пожаловали. — Проси! — кивнул Петр. Тихон поклонился еще и раз и вышел. Стоит сказать, что Тихон в тот же день, когда Петр с Ларисой вернулись в Нежин, после того, как рассказал обо всем, что случилось в Червинке, попросил места. — Ежели вам, пан, лакей нужен будет, как устроитесь, али другая какая работа найдется, то… может, возьмете меня к себе? Мне место очень нужно, а вам — работники. — Что ж, коли так, то место твое, как только дом сниму, — согласился Петр. Глядя в простое и открытое лицо этого деревенского паренька, он подумал вдруг, что сложись все иначе, Тихон мог бы быть его сыном. И может быть, он сумел бы много добиться в жизни, не оступиться… Как только они с Ларисой переехали в новый дом, Петр сразу же послал в Червинку за Тихоном, передав ему, что место, о коем он просил — его. С того дня Тихон стал служить у него, и Петр, как и прежде, был доволен его безукоризненной службой. — Александр Васильевич, — поприветствовал Петр своего гостя, — добро пожаловать! Ну, как там?.. В ту же самую секунду раздался оглушительный удар грома, и по крыше резво забарабанил дождь. — Отложили заседание, — отозвался, быстро перекрестившись при этом Александр Дорошенко, — потому как не явился тот человек. Новое же состоится в следующем месяце, и уж теперь наверняка последнее, так и адвокат ваш сказал. — Благодарю вас, Александр Васильевич, — вздохнул Петр. Что ж, теперь остается только ждать и надеяться, что Гришке повезет, и его все же не отправят на виселицу. — А здесь-то — как? — спросил Александр Васильевич, явно заметив волнение Петра. Тот лишь неопределенно пожал плечами, собираясь уже пойти все же и посмотреть, что там в конце концов происходит. Не дай господи с Ларисой что случилось… Неожиданно на лестнице появилась Арина, она легко сбежала вниз по ступенькам и радостно возвестила: — Все в порядке, Петр Иванович, пани… разрешились! — И? — выдохнул Петр. — Дочка, — просияла Арина. — И сын! Петр моргнул: — Как это? — поначалу не понял он. — Двойня?! — радостно воскликнул Александр Васильевич. Арина, улыбаясь до ушей, кивнула, а Дорошенко обнял Петра: — Ну, Петр Иванович! Поздравляю вас от всей души! — Двойня, — повторил Петр и тут же бросился наверх, в спальню жены. Семен Аркадьевич пропустил Петра в комнату, попутно поздравляя его и кланяясь. Лариса выглядела очень усталой и измученной, но все же глаза ее так и сияли от радости. На руках она держала завернутых в белоснежные батистовые пеленки малышей. Заметив вошедшего мужа, она улыбнулась ему: — Петр Иванович, идите же скорее! Смотрите… — Дочка у вас старшенькая, пан, — Семен Аркадьевич принял девочку из рук Ларисы и поднес Петру. — Вот, поглядите же, какова юная панна Червинская! — Лариса Петровна, да? — тут же подмигнула ему Лариса. Петр кивнул, осторожно взял дочь на руки, отогнул уголок пеленки и тут же почувствовал, как увлажнились вдруг глаза: девочка была такой крошечной, но уже сейчас видно, что она — просто копия своей матери. — Лариса… маленькая ты моя! — прошептал он тихо, целуя дочку в лобик. — А со Львом Петровичем неужто не хотите познакомиться? — спросила тем временем Лариса. Петр присел на край постели, поцеловал жену, передал ей дочку и принял у нее из рук сына. — Вот видите, Петр Иванович, — тихо проговорила Лариса, укачивая ребенка, — все так, как вы и хотели: у нас с вами и сын теперь есть, и дочка. — Это чудо, дорогая! — отозвался он, не в силах перестать улыбаться, рассматривая при этом новорожденного сына. — И подарила мне это чудо — ты. Вот такая у тебя маменька, да, Лев Петрович? Самая замечательная на свете! Это и впрямь самое настоящее благословение божье, вновь подумалось Петру. Самое лучшее, что могло с ним произойти в жизни, и особенно же — за последнее время.