Глава 17

Август 1843 г.

— Тор-го-ва-ли-мы-ко-ня-ми; всё-дон-ски-ми-же-реб-ца-ми. А-те-перь-нам-вы-шел-срок… — Китти сидела над новой книжкой за кухонным столом, старательно водила пальчиком по строчкам и нараспев читала по слогам. Павлина, хлопотавшая у плиты, время от времени оборачивалась через плечо, дабы посмотреть, что с девочкой все в порядке, и восклицала, какая дескать Китти молодец: читает да еще так лихо. Вообще говоря, пани сама занималась воспитанием Китти, и к малышке аккуратно, через день ездили учителя из Нежина. По понедельникам у нее были уроки чистописания, по средам обычно в Червинку прибывал учитель арифметики, а по четвергам Китти занимается чтением и французским языком. На рояле девочку играть учила сама Анна Львовна, но она говорила, что это пока на первых порах, а вот подрастет как малышка, так выпишет ей лучшего учителя музыки и танцев. Пан, правда, на это лишь фыркал презрительно и уверял, что все это пустая трата денег, но раз уж Анне Львовне, как он любит выражаться, «приспичило», то пускай уж. — Главное, Анна Львовна, слишком уж не заигрывайтесь! Все ж таки она обычная дворовая девка, каких у нас вон без счету, — неизменно прибавлял Петр Иванович. — Вы знаете не хуже меня, Петр Иванович, — возражения Анны Львовны также оставались неизменными, — что мы с вами обязаны помочь Китти. Я связала себя клятвой, и я сдержу слово! — Как вам будет угодно! — Петр Иванович ясно давал понять, что больше на эту тему он разговаривать не желает, но Анна Львовна все равно делала по-своему. Честно говоря, Павлина не очень-то одобряла затею Анны Львовны. К чему, скажите, дочь простых крепостных крестьян растить как благородную пани? Вот вырастет она, и что с нею станется, кому будет нужна? Как говорится, ни богу кадило, ни черту кочерга. Благородные-то паны к ней нипочем не посватаются, зачем им крепачка, пусть и образованная, а простые деревенские парубки, поди, робеть ее станут, так как сами в лучшем случае имя свое еле-еле нацарапать могут. — Ве-тер-ве-се-ло-шу-мит; суд-но-ве-се-ло-бе-жит, — продолжала читать Китти, — ми-мо ост-ро-ва Бу-я-на… — А «острова Буяна» — это где? — спросил у девочки панский казачок Тишка, паренек лет десяти. Он сидел напротив Киити, подперев ладонями щеки, и с интересом слушал, забыв при этом напрочь про недоеденный и успевший уже порядком остыть борщ. Пока у хозяев к Тихону поручений не было, он и забежал на кухню, где сердобольная Павлина тут же усадила его обедать. Тихона Петр Иванович взял в дом прошлой зимой. Мать его, бывшая горничная Анны Львовны, Акулина, умерла родами. Кроме старшего Тихона у них с мужем было еще три дочери, и вот год тому назад она вновь понесла, но к несчастью умерла от горячки. Авдей Бондарь, Акулинин муж, с превеликой охотой отдал старшего сына в услужение к пану, поскольку остался один с тремя девками мал мала меньше да новорожденным младенцем, а тут вдруг удача: лишний рот кормить не нужно. Шептались, правда, украдкой, что Авдей на самом-то деле Тихону вовсе не отец, потому как взял он Акулину уже с «подарком». Якобы сам пан Авдею немало заплатил, чтоб, значит, он на Акулине женился да позор ее прикрыл. А почему уж хозяин так расстарался ради простой комнатной девки, что была в прислужницах у его жены, тут уж каждый, кто не дурак, сам мог догадаться. Потому-то старшего сына Авдей недолюбливал и спихнул с глаз долой, но так ли это, разумеется, никто доподлинно сказать не мог. Так или иначе, мальчишка теперь служил в доме, и надо сказать, оказался он весьма смышленым и расторопным. — Так где же? Далеко, чай? — продолжал он допытываться у Китти. Та подняла на него свои огромные голубые глаза и пожала плечами: — Наверное… За морями! — уверенно прибавила она, важно кивнув при этом. — Ох, и умная ж ты, Катря! — с восхищением взглянул на нее Тихон. — Саму еще и от пола-то не видать, а эвон — книжки панские запросто читаешь! — Да тут просто! — застенчиво улыбнулась Китти. — Вот тут вот, — она пододвинула книжку ближе к Тихону, чуть не опрокинув при этом его миску, — буква… — Ты, Катрусенька, читай себе спокойно, — сказала Павлина и поставила перед ней стакан молока и тарелочку с румяным пирожком. — А лучше всего прервись-ка пока на время, да поешь немного. А ты, Тиша, — она ласково потрепала паренька по голове, — тоже ел бы да не отвлекался. А не то, гляди, простынет все, или неровен час Яшка явится да погонит тебя панский наказ выполнять. И Катя, и Тихон, послушно кивнув, тут же уткнулись в свои тарелки, а Павлина тем временем взяла у Кати книгу и отложила от греха подальше на другой конец стола. — Тишка, где тебя носит, дармоеда этакого? — раздался за дверью голос Якова. — Пожалуйста! — проворчала Павлина. — Помяни черта, так он и явится! Якова полгода тому назад, вскоре после смерти Ефима, хозяин поставил управляющим. Собственно, Ефим уже больше года тяжко хворал, почти и не ходил, сидел безвылазно у себя в комнате, и сын выполнял за него всю работу. Поэтому-то, когда место управляющего освободилось, у пана не было необходимости искать нового, благо, как он выражался, подходящий человек рядом. — Ишь ты, расселся тут ясновельможный пан Тихон Авдеевич! — хмыкнул Яков. Медленно, вразвалочку он приблизился к съежившемуся Тихону и отвесил тому подзатыльник. — За что, Яков Ефимович? — шмыгнув носом, спросил Тихон. — Чтоб без дела не болтался, — отозвался Яков, — а работал! Иначе чего ради тебя кормить? — Дай ты поесть-то человеку, — покачав головой, вступилась за Тихона Павлина, — он все утро дрова носил мне. — А ты свою работу исполняй, не мешайся, куда тебя не просят, Павла, — высокомерно взглянул на нее Яков. — И за Катькой следи, а то пани разгневается. Ты же, — вновь повернулся он к Тихону, — до пана ступай — бегом! Он велел тебя позвать, надо ему, кажется, к Шеферам с каким-то поручением тебя отправить. — Не хочу я туда! — мотнув головой, поморщился Тихон. — Ихний пан… дюже я его боюсь, он меня в прошлый раз за ухо отодрал да побить грозился за то, что не поклонился прежде, чем письмо ему передать. — Вот Петру Ивановичу и скажешь, что, мол, моя милость не желает нынче к Шеферам идти, может, вы, пан, сами до него прогуляетесь, не развалитесь? — ехидно ухмыльнулся Яков. — Давай живо! — прикрикнул он. — Сколько раз повторять?! А то, гляди, я тебе березовой каши такой задам, месяц сидеть не сможешь! Тихон, тихо ойкнув, тут же вскочил из-за стола и, не произнеся ни слова, выбежал за дверь. — Катя, Катя, где ты? — на кухню заглянула горничная Анны Львовны Глафира. — Вот вы где, мадемуазель Китти, — улыбнулась она. — Идемте скорее, пани велели привести вас. — Крестная меня зовет! — радостно улыбнулась Катя и, помахав Павлине рукой, со всех ног побежала за Глафирой. — Дай-ка мне тоже что-нибудь перекусить, тетка Павла, — неожиданно миролюбиво попросил Яков, усевшись за стол. — Распустили их тут, никакого сладу не стало! — буркнул он, взяв Катину книгу и принявшись листать ее. — Кого? — спросила Павлина, смахивая со стола крошки. — Да хоть Катьку вон, — Яков захлопнул книжку и отшвырнул ее подальше. — Тоже мне панночка нашлась! Чего пани с нею носится, точно она ей мать родная? Да и этот… видала, как огрызаться начал, а все почему? Потому что пан наш не пойми, с какого ляду, слишком уж с ним цацкается. Слыхала, чего этот малолетний шаромыжник про Шефера рассказал? Так вот, так оно и было, а пан наш, когда про то прознал, лично Ивану Семеновичу выговорил, мол нечего на моих людей руку поднимать, это, дескать, мое дело. — Так нешто он не прав? — пожала плечами Павлина и налила Якову борща. — Прав-то прав, да только, помнится, когда я собирался выдрать этого наглеца за грубость, пан мне не позволил, а пригрозил, что мне же в другой раз и достанется «за самоуправство». — Пану виднее, а ты — ешь знай, да помалкивай! — Павлина поставила перед ним миску и положила рядом ломоть хлеба. — А сала нет? — спросил Яков. — Нет! — отрезала Павлина. — И хватит меня отвлекать пустыми разговорами, у меня, как ты сам сказал, своя работа есть. Да и у тебя ее, почитай, немало. Яков промолчал и принялся за обе щеки уплетать борщ; Павлина готовила его так, что пальчики оближешь.

***

Тихон сказал правду, идти к Шеферам ему и впрямь не хотелось: кто знает, что взбредет в голову Ивану Семеновичу в этот раз. Впрочем, главное, не забыть поклониться ему, раз он так привык… Петр Иванович был в кабинете не один, напротив него сидел в кресле Федор Семенович Косач. Они что-то увлеченно обсуждали, но как только Тихон вошел, тут же замолчали. — А, Тихон, заходи! — кивнул ему Петр Иванович. — Вот, — он протянул ему запечатанное письмо, — отнесешь господину Суслову. Коня возьми, нечего ноги трепать, да и дело надо справить как можно быстрее. Скажешь конюху: я велел, понятно? — Понятно, пан, сделаю! — отозвался Тихон, радуясь про себя, что в Шеферовку тащиться все же не придется. — Давай скорее, одна нога здесь — другая там! Взяв письмо, Тихон тут же отправился восвояси, и конечно же он ни за что не стал бы подслушивать, если бы не его нерасторопность. Нет бы сразу убрать письмо за пазуху, а он вместо этого держал его в руках. Споткнувшись и чуть не подвернув при этом ногу, он уронил письмо на пол. Молясь про себя, чтобы хозяин и его гость не услышали шума, Тихон наклонился, чтобы поднять письмо, и в тот же самый момент услышал из-за чуть приоткрытой двери кабинета голос Федора Семеновича Косача: — Вы думаете, Петр Иванович, он согласится? — Ну, Шефер сам выбрал его секундантом, а тот вовсе не возражал. — Лишь бы не выкинул чего в последний момент, сами понимаете, полагаться на людей подобного сорта… — Федор Семенович, только не поймите меня неправильно, но вы бы сами подумали хорошенько прежде, чем… Вы же сами только что сказали: на Шефера и его приятелей полагаться — себе дороже. — Отступать уже поздно, Петр Иванович, тем более, что речь тут вовсе не обо мне, как вам известно. Задета честь моей жены, и я попросту не могу так просто спустить оскорбление. — Понимаю вас, Федор Семенович. — Но помимо всего прочего, Петр Иванович, мне не хотелось бы впутывать вас, навлекать на вашу голову неприятностей, поэтому… — Федор Семенович, дорогой мой, вы — мой сосед и добрый знакомый. Мой друг. Коль скоро вам нужна моя помощь — я к вашим услугам. Если бы была задета моя честь, и тот человек так обошелся с моей женой, то я бы поступил точно так же, как и вы. Посему — рассчитывайте на меня во всем. — Благодарю вас, Петр Иванович! Дальше Тихон слушать не стал, испугавшись, что его застигнут за подслушиванием разговоров пана и его гостя, он поспешил уйти. Поручение он исполнил в точности, передал записку Амвросию Юльевичу Суслову, тот прочел, нервно кивнул и велел Тихону убираться домой да передать своему пану, что все будет как должно. В Червинку Тихон вернулся уже после ужина; Петр Иванович по-прежнему был у себя в кабинете. Выслушав Тихона, он дал ему ажно целый гривенник (Тихон так рот и разинул от удивления) да приказал держать язык за зубами. — Все, что ты тут слышал или видел, кому письма передавал и прочее — забудь! Понял меня? — Так, пане, как вы пожелаете, — отозвался Тихон. — Не извольте беспокоиться: я — могила! — Вот и славно. Ступай теперь. Тихон как следует припрятал полученное от пана вознаграждение, решив отдать отцу на подарки сестрам. Перед сном он заглянул на кухню, где Павлина тут же напоила его парным молоком, а после отправился спать, пожалев украдкой, что не удалось ему все же утром дослушать ту сказку, что читала маленькая Катря.

***

Анна с утра была не в духе. Она поднялась рано, поскольку и ночью спала плохо. Гришенька, погостив дома чуть больше трех недель, уехал вчера ни свет ни заря в Петербург, и Анна, как оно и всегда бывало в таких случаях, целый день места себе не находила. Стоило только экипажу выехать с подъездной аллеи и скрыться за поворотом, у Анны навернулись слезы на глаза. Ей не хотелось отпускать сына, хотелось время остановить, и пусть бы он всегда был дома, рядом с нею. А тут еще Петр Иванович за день до того отругал его, как обычно, из-за пустяка, сорвал злость на мальчике. Они как раз собирали вещи Гришеньки, Анна всегда лично следила, чтоб их уложили аккуратно, и сын ничего не забыл впопыхах. Когда все было готово, Анна, смахнув слезу, обняла Гришу и благословила, Петр Иванович же вместо того, чтоб сделать то же самое, лишь небрежно похлопал его по плечу и заявил, что сыну стоит больше рвения проявлять к учебе. Анна горестно вздохнула: Петру Ивановичу тоже следовало бы относиться к Грише не столь холодно. Когда Гриша приехал домой отдохнуть и набраться сил, отец встретил его не объятиями, а выволочкой. Ему видите ли не понравилась аттестация, которую привез Гриша. Скажите на милость, можно подумать, сам он святой! Да, конечно, оценки, в особенности по древней истории, словесности и закону божию были, мягко говоря, не блестящими. Директор гимназии еще масла в огонь подлил, написал Петру Ивановичу письмо, что дескать Григорий Петрович Червинский — юноша способный, вне всяких сомнений, но слишком уж он ленив и охоч до разного рода праздных удовольствий. И водится за ним множество нареканий от преподавателей: якобы на уроках он слушать объяснений не желает, грубит, а несколько раз и вовсе сбегал с занятий и вместе с приятелями, такими же шалопаями. Они спрятались на чердаке, где выкурили украденную из кабинета директора сигару. Анна лишь усмехнулась, когда прочла все это: обычные детские шалости. Но Петр Иванович заявил, что ничего тут смешного нет, после чего взял и высек мальчика розгами точно какого-то беглого крепака! Анна умоляла мужа не портить радостный день, но он был непреклонен: — Я деньги плачу для чего? — сурово сдвинув брови, взглянул он на сына, который, сжав губы и опустив глаза в пол, стоял перед ним, будто проштрафившийся конторщик. — Чтобы ты лодыря гонял и позорил нашу фамилию?! Или ты думал, раз далеко от дома живешь, без родительского присмотра, так можешь творить, что в голову взбредет? Ну так я тебя разочарую, милый мой, и не позволю шалопутничать. Чтобы впредь мне твои учителя писали только о том, как прилежно ты курс наук проходишь, а не о глупостях разных, понял? Гришенька кивнул, глотая слезы, а Анна мягко дотронулась до плеча мужа: — Петр Иванович, право слово, не будьте так суровы. — Не вмешивайтесь-ка, Анна Львовна! — раздраженно смахнул он с плеча ее руку. — Я спрашиваю, — повысил он голос, вновь обращаясь к сыну, — ты все понял? Словами, здесь глухонемых нет! — Понял, отец, — тихо проговорил Гриша. — То-то же. А теперь, друг ситный, пошли со мной. Я уж позабочусь, чтобы этот урок ты очень хорошо запомнил! Потом Анна целый вечер утешала всхлипывающего Гришеньку, уверяя его, что отец просто слишком вспыльчив, вот и не сдержался. Сын кивал, прибавляя при этом, что все же наказание было слишком несправедливым, ведь он не по своей воле сбежал тогда с занятий. Просто несколько приятелей заставили его, сказав, что ежели Гриша не согласится, то называться ему впредь трусом и маменькиным сынком. — Бедное мое дитятко! — погладила его по голове Анна. — Не плачь, радость моя, все наладится. Через день Петр Иванович и в самом деле сменил гнев на милость, и они с Гришей ездили верхом, а потом он даже взял сына с собой в Киев, накупил ему там подарков: новый костюм и сапоги для верховой езды, — сын был в восторге. Но вот когда настало время прощаться, Петр Иванович вновь стал сдержан и холоден с Гришей и завел свою песню о том, что надо хорошо учиться, дабы «стать человеком». Конечно, это правдивые слова, но все-таки в такой момент нужно было просто обнять его, поцеловать и пожелать доброго пути. — Пани, с добрым утром вас! — Глафира, постучав, вошла к ней в спальню, поклонилась и взяла в руки расческу, дабы уложить своей пани волосы. — Павлина сказала, что завтрак готов. — Хорошо, кивнула Анна. Она окинула Глафиру быстрым взглядом: судя по тому, что явилась она без опозданий, аккуратно причесанной и в безукоризненно отглаженном платье, утром встала, как полагается. А следовательно, ночью спала в своей постели, на свидания не бегала. Анна вздохнула: неужели опять придется менять прислугу? Наверное, ей стоит взять себе в прислужницы какую-нибудь хромую и кривую горбунью или же старуху, может быть тогда она задержится надолго. А то похоже, драгоценный муженек считает, что ее личная горничная обязана не только прислуживать Анне, но еще и скрашивать, так сказать, его серые будни. После того скандала со Степаном Задумой он, казалось, притих на время, и вот, изволите видеть, опять за старое принялся. Во всяком случае, Анна несколько раз уж ловила заинтересованный взгляд мужа, обращенный на Глафиру. Да и та цвела, что майская роза, стоило только пану ей улыбнуться ненароком. Видно, она еще более бесстыжая, чем покойная ныне Соломия… Анна иной раз просто лопнуть была готова от ненависти к этим бессовестным крепачкам, которые крутились возле ее мужа, а иной раз — ей больше всего желалось удушить Петра Ивановича за все его похождения. Хоть бы уж тайком свои рандеву с полюбовницами устраивал, чтоб эти его канареечки Анне глаза не мозолили. — Мадемуазель Китти захворала, Анна Львовна, — сообщила ей меж тем Глафира. Анна вздрогнула: — И ты молчала? — она взглянула в зеркало и, оставшись довольной своей прической, встала. — Что там стряслось? Она тут же направилась в комнату маленькой Китти; около малышки уже хлопотала тетка Матрена, мать Павлины. Она пыталась напоить девочку каким-то травяным настоем, повторяя, что сейчас де горько, но зато животик больше болеть не будет. Выяснилось, что Павлина вчера вечером чистила яблоки для пирога, а егоза Китти вертелась рядом. Кухарка недоглядела, вот Китти и наелась кожуры, отчего у нее прихватило живот. Бедняжка мучилась полночи, Павлина позвала свою мать, и они вдвоем не спали всю ночь, пытаясь облегчить страдания несчастной Китти. Сейчас, слава богу, девочке стало лучше. Анна посидела рядом с нею, поцеловала и заверила, что больше живот у Китти болеть не станет, но она должна пообещать, что будет послушной девочкой и не станет впредь таскать со стола яблочные очистки. — Будто бы тебя не кормят, право слово! — покачала головой Анна. — Так то ж дите, Ганна Львовна, — махнула рукой Матрена, — а они вечно что-нибудь этакое удумают. Измученная Китти уснула, а Анна наконец отправилась в столовую. — Петр Иванович уже позавтракал? — спросила она у лакея Фрола. — Нет, пани, — отозвался он и поставил перед ней столовые приборы. — Пан сегодня не завтракал. И… его, кажется, дома нет. — Как это? — Так с утра вроде бы уехали куда-то, чуть только рассвело. Час от часу не легче, неужели что-то случилось?.. Анна не успела ни испугаться ни изумиться, потому что Петр Иванович как раз в ту самую минуту вошел в столовую. — Ах, Петр Иванович, — воскликнула Анна, — а я уж волноваться начала! Где же вы были? — Я? — переспросил он так, словно ему было вовсе не до нее, и все мысли были где-то далеко. — Ах, да… Я ездил верхом, захотелось прогуляться, знаете ли. Сегодня такая дивная погода. Анна с сомнением поглядела в окно: утро было на редкость пасмурным, вот-вот должен был, судя по всему, начаться дождь. — Ну да ладно, — кивнула она. — Давайте завтракать. — Да, конечно, — согласился он. Однако же ни к пирогу, ни к своим любимым яйцам всмятку, ни даже к блинам с творогом Петр так и не притронулся, лишь выпил две чашки чаю, после чего заявил, что у него разболелась отчего-то голова, поэтому ему лучше пойти прилечь. Анна обомлела: такого за своим мужем она не могла припомнить за все тринадцать лет их брака. Обычно он поднимался еще до рассвета, работал с какими-то там своими важными документами, после завтрака летом отправлялся объезжать поля и дальние деревни, а зимой обычно возвращался в кабинет и вновь принимался проверять расходы и доходы, либо же уезжал в город, если надо было заключить какие-нибудь сделки. После обеда Петр Иванович обычно принимал посетителей, и только потом позволял себе отдых в курительной, ну а вечерами, если не было гостей, уезжал в клуб. Чтобы он позволил себе днем «пойти прилечь», можно было представить лишь в одном случае: серьезная болезнь. Поэтому-то Анне сделалось не по себе: — Петр Иванович, вы… вам нездоровится? — обеспокоенно спросила она. — Может быть, доктора позвать? — Нет, — отрицательно покачал он головой, — что вы, Анна Львовна, никакого доктора не нужно. Все в порядке. Он улыбнулся, чмокнул ее в щеку, чем обескуражил еще больше, и отправился к себе. Спустя полтора часа Анна послала одного из лакеев узнать, как пан себя чувствует, и тот, вернувшись, сообщил ей, что Петр Ивановчи отдыхает и просил его не беспокоить, но к обеду он непременно выйдет. Вздохнув с облегчением, Анна занялась своими делами: решила закончить вышивку, — она уже довольно давно решила смастерить диванную подушку. Она должно быть слишком увлеклась, потому что когда закончила, то взглянув на часы, увидела, что время обеда уже прошло. Анна собиралась было пойти на кухню и отдать распоряжение Павлине — пусть собирает на стол — но тут к ней без доклада ворвалась Варвара Егоровна Кожемская. Она и супруг ее, Никифор Лукич, поженились совсем недавно, года три тому назад, стоит сказать, что оба — вторыми браками, и переехали в Нежинский уезд, прикупив тут небольшую усадьбу. Никифор Лукич частенько наведывался в игорный дом, где свел дружбу почти со всеми соседями, а Варвара Егоровна без труда перезнакомилась с женами всех окрестных помещиков. Очень быстро она прослыла первой сплетницей в округе, и большинство знакомых на самом деле ее на дух не переносили. Анна же поддерживала с Варварой дружеские отношения, как она говорила, по крайней мере, есть хоть с кем словом перемолвиться. — Вы себе не представляете, Анна Львовна, что тут у нас случилось! — воскликнула Варвара Егоровна, даже не поздоровавшись. — Что такое? — тут же осведомилась Анна, указав Варваре Егоровне на стул. — Уже завтра об этом станут говорить все! — возвестила пани Кожемская. — Федор Косач убил Ивана Шефера! — Что?! — Анна чуть со стула не упала от подобного заявления. — Как такое возможно? Она отлично помнила, что Федор Семенович буквально вчера приезжал к Петру Ивановичу, и они беседовали с ним о делах… Так во всяком случае сказал Анне муж. Потом он попрощался и уехал домой, Анна еще передала приветы Софье Станиславовне. Неожиданно у нее все похолодело внутри: рано утром Петр уехал неизвестно куда, а когда вернулся, то сослался на непонятное недомогание и ушел в свою спальню. Неужели… ему что-то известно? — Около полудня Шефера нашли застреленным прямо у него в саду! — рассказала Варвара Егоровна. — А при нем нашли записку, мол, никто не виноват, я сам так решил. Жандармы хотели было уехать уже несолоно хлебавши, да тут супруга Ивана Семеновича возьми да брякни, что рано поутру намечена была дуэль с Косачем. Так жандармы прямо в Косачевку отправились да и забрали Федора в тюрьму. В кандалах! — Откуда вам это известно? — Анна вздрогнула от неожиданности, услышав голос мужа. Петр Иванович стоял в дверях, очевидно он только что вошел и, разумеется, не мог пропустить слов Варвары Егоровны. — Доброго здоровья, Петр Иванович! — кивнула та. — Откуда знаю? Так Никифор мой к Шеферу как раз ездил, долг вернуть, вот и… — Прошу меня простить, Анна Львовна, но мне надобно отлучиться, — не стал больше слушать Петр Иванович. Еле выпроводив Варвару Егоровну, Анна принялась мерить шагами гостиную. Все, что она только что услышала, не выходило у нее из головы. Очевидно же, что Петр Иванович в курсе, судя по всему, именно поединок с Шефером они и обсуждали вчера с Федором Семеновичем. А вдруг выяснится, что и Петр тоже имеет какое-то отношение к дуэли и смерти Шефера? Если его тоже арестуют, страшно представить, что тогда будет! Да полно, успокаивала она себя, вдруг это просто досужие сплетни, ведь как любит повторять Петр Иванович, Кожемским веры нет ни на грош. Но тут вдруг явилась Павлина и поведала Анне потихоньку, что уже все в доме в курсе случившегося, сплетни-то распространяются быстро. А казачок Тишка возьми и брякни, что пан его вчера послал отвезти какое-то письмо Суслову, и он краем уха слышал, как Косач, который в тот самый миг находился в кабинете вместе с Петром Ивановичем, говорил что-то о чести своей жены и оскорблении, которое нельзя простить. Анна велела Павлине приструнить по мере возможности прислугу, чтобы не болтали зазря по углам, а сама отправилась к себе. Всю ночь она не сомкнула глаз: да, кажется, дело серьезное. Очевидно, что поединок и в самом деле состоялся, и Петр был секундантом Косача. А раз так, то их, к гадалке не ходи, ждут серьезные неприятности. Господи, как Петр Иванович мог ввязаться в этакое дело, ведь он всегда был разумен и хладнокровен?! А что если его теперь тоже в тюрьму посадят, ведь, кажется, секундантов также жестоко карают за участие в дуэлях? Его могут приговорить к заключению или даже сошлют в Сибирь и отберут все имущество. Боже, а что же будет с Гришенькой, какая судьба его ждет? Неужели их сыну суждено стать сиротой, ведь Анна, как водится, отправится в ссылку вслед за мужем, она не имеет права его бросить. Петр Иванович вернулся домой рано поутру. Анна, радостно вскрикнув, бросилась ему навстречу. — Боже мой, Петр Иванович, — расплакалась она, — ради всего святого, что стряслось? Неужели это правда? Я… я всю ночь не спала, я думала, что вас тоже заключили под стражу! — Анна Львовна, — устало улыбнулся он и взял ее за руку, — давайте присядем, и я вам все расскажу. Простите, что заставил вас волноваться, но… по-другому я поступить не мог ибо был связан словом чести. — Федора Семеновича… арестовали? — Нет, его просто допросили, дабы выяснить все обстоятельства якобы поединка, а после отпустили. Он ни в чем не виноват. Анна облегченно вздохнула: слава богу! Петр Иванович же тем временем рассказал ей следующее.

***

Раньше всего: поединок с Шефером и впрямь должен был состояться. Все началось несколько дней тому назад, когда Косачи на свою беду отправились в гости к Сусловым. Амвросий Юльевич и его супруга просто обожают устраивать салоны, хотя, как любит подчеркивать Петр Иванович, им такие роскошества явно не средствам. Червинские также получили приглашение, но, во-первых, в тот день был праздник обжинок, а Петр Иванович никогда не пропускал его. Они с Анной непременно должны были прийти на крестьянский праздник, принять от женщин, работавших в поле, сноп, после сесть с работниками за стол, выпить чарку, поблагодарить за богатый урожай. Во-вторых, Гриша гостил дома последний день, и Анна хотела подольше побыть с сыном. Поэтому они с Петром отказались и от визита к Сусловым, и от приглашения Александра Дорошенко посетить тем вечером нежинский театр, несмотря на то, что давалась пьеса «Макбет», а в главной роли должна была блистать известная киевская прима — мадам Листопадова. Петр Иванович с охотой согласился остаться дома, так как Суслова особо не жаловал, а театр наводил на него тоску. Косачи же приглашение Амвросия Юльевича приняли. Иван Шефер также присутствовал, так как водил с хозяином дома дружбу, а проще говоря, постоянно ссужал ему деньги. Впрочем, в долг он давал очень многим, практически всем соседям, разве что Червинские не нуждались в его благодеяниях, у них, слава богу, и своих капиталов хватало, да Лопушинские, поскольку предпочитали вести более чем скромную жизнь. В разгар веселья Софье Косач захотелось выйти на воздух. В комнатах было слишком душно, и она отправилась на веранду. Иван Шефер, уже изрядно навеселе, заметил это, пошел вслед за ней, схватил за руку и затащил в людскую, откуда предварительно выгнал комнатных девок. Он запер дверь и попытался взять несчастную пани Косач силой. Она ударила его по голове кувшином, попавшимся ей под руку, и принялась громко кричать и барабанить в дверь. К счастью одна из комнатных девок, до смерти перепуганная, прибежала в гостиную и все рассказала хозяину. Косач, который, разумеется, все слышал, бросился туда, вышиб дверь, набросился на Шефера, так что их с трудом удалось растащить, а после вызвал его на поединок. Шефер вызов принял, попросил Амвросия Суслова быть его секундантом, ну а Федор Семенович приехал с тем же предложением к Петру. То самое письмо, что он передал Тихону для Суслова было просьбой встретиться и, как водится, обговорить все детали поединка.

***

— Бедняга так трясся от страха, что я думал, его удар хватит, — усмехнулся Петр Иванович. — Так получается, — спросила Анна, — что Федор Семенович убил Шефера на поединке? — Увы, — развел руками Петр Иванович, — поединка не было. Да, он был назначен на сегодняшнее утро, почему я, собственно, и уехал ни свет ни заря. Мы с Косачем встретились и отправились в условленное место: на берегу реки. Знаете, там, неподалеку от мельницы, где наши владения граничат с Косачами? Анна кивнула: — Разумеется. — Ну, вот. Вскоре приехал Суслов. Мы прождали два часа, Шефера не было. Я уж предложил разойтись, не явился так не явился. Позор ему теперь на всю жизнь, вовек не отмоется. Но Федька ж упрямый, черт, ему во что бы то ни стало нужно было довести дело до конца. Мы отправили Суслова к Шеферам, и пока ждали его возвращения, еще чуть не два часа прошло. Сам он не вернулся, казачка прислал, мол, с паном Шефером беда, его слуги застреленным нашли в саду. На том и разошлись. Собаке собачья смерть! — прибавил Петр Иванович, окончив рассказ. — Да уж, — согласилась с ним Анна, — каков мерзавец! Как у него только совести хватило опуститься до подобного! Несчастная Софи!.. — Она к тому же в тягости, — мрачно прибавил Петр Иванович. — И теперь ей очень худо от всех этих переживаний. Анна перекрестилась: — Видно, все же есть бог на небесах, и Он покарал нечестивца. Но… Петр Иванович, а кто же тогда убил этого негодяя? В ответ Петр пожал плечами: — Может, и впрямь сам застрелился? Других предположений у меня нет… Ну, или кто из слуг его решил счеты с паном свести, мало ли, нашлись смутьяны, тем более, что он с крепаками своими не церемонился. — А записку и вправду при нем нашли? Ну, что он с собой решил покончить? — Да. Думаю, он написал ее перед поединком, как того обычай требовал, ну, вот — пригодилась. — А вы не думаете, Петр Иванович, — тихо спросила Анна, — что Федор Семенович все же мог сам… это сделать? Вдруг он решил перенести поединок и встретился с Шефером раньше? — Во-первых, — отозвался Петр Иванович, — в том не было никакого смысла. Поединок назначен, так зачем в последний момент убивать Шефера да еще тайком? Это не в правилах Косача, ко всему прочему. Ну и самое главное: дуэль у них должна была состояться не на пистолетах, а на шпагах, как в старину. Косач, как оскорбленная сторона, выбирал оружие. Он, знаете ли, тот еще романтик, и пистолетов не признает, у него их и вовсе нет, только шпага, как он говорит, оружие высшей справедливости. Поэтому-то его и отпустили с миром. Так что… — Ну, значит, у Шефера и впрямь в последний миг совесть все-таки проснулась. Ох, Петр Иванович, — вздохнула Анна и взяла мужа за руки, — я так перепугалась за вас. — Что ж, простите меня за это, Анна Львовна, но сами понимаете, иначе я поступить не мог. Впрочем… нет! Будь я на месте Косача, я бы не стал китайские церемонии с дуэлями разводить, я бы из той сволочи прямо там, на месте, при всех гостях дух вышиб! Анна вздрогнула и чуть покраснела, вспомнив робкие ухаживания Николая Введенского и то смятение, которое они посеяли в ее душе. Вместе с тем она вдруг почувствовала, что на душе у нее будто цветы расцвели: выходит, она все же не безразлична мужу! Во всяком случае, он по-настоящему дорожит ее честью и с готов вступиться за нее, как и подобает. — Я безумно рада, что с вами все в порядке, Петр Иванович! — она вновь улыбнулась мужу и сжала его ладонь в знак благодарности.