Глава 19

Ноябрь 1845 г.

Анна прекрасно видела, что Варвару так и распирает от желания рассказать подружкам последние сплетни. Наверняка ей вновь стала известна очередная «удивительная сенсация»: кто-нибудь из соседей разорился, завел любовницу или же готовится чья-нибудь свадьба. Именно с этой целью она, встретив Анну, а заодно с нею и Валентину Лопушинскую в церкви, пригласила их обеих к себе на чай. Анна попыталась было отговориться, ей не хотелось тратить время попусту, она сказала Петру Ивановичу, что непременно вернется к обеду, а кроме того ей нужно было еще поговорить с учителем Китти, который не так давно попросил увеличить жалованье. Петру Ивановичу Анна пока ничего не сказала, опасаясь, что он просто-напросто возьмет и вышвырнет месье Анри за дверь. Меж тем учитель уверяет, что у Китти дивный голос, и она должна развивать свои способности, якобы ее может ждать успех даже и на столичной сцене. Кроме того, к Анне должна была приехать портниха и привезти ей готовое платье, следовало примерить его, посмотреть, все ли в порядке. Петр расщедрился на такой чудный подарок поскольку они приглашены на праздничный вечер к Александру Дорошенко. Он решил отметить свои именины, и по такому поводу устроил званый ужин. Александр Васильевич давно уже не выезжал в свет, и вот впервые после смерти своей супруги он решил пригласить гостей в свой дом. Словом, пока Анна обдумывала, чтобы такое сказать пани Кожемской, чтобы отделаться от визита к ней, и чтобы она не обиделась ненароком, Валентина Романовна Лопушинская предложила, что лучше было бы заехать к ней, так как ее усадьба ближе, и она расстарается на славу, дабы угостить дорогих соседок. Варвара Егоровна с радостью согласилась, судя по всему, ей было все равно, чей дом, лишь бы только поделиться свежими сплетнями. Анна, вздохнув украдкой, смирилась с неизбежным и также приняла приглашение пани Лопушинской. — Располагайтесь, милости прошу! — пани Лопушинская провела их в небольшую, скромно обставленную гостиную своего дома. — С вашего разрешения, я на минуту отлучусь, велю Аксинье подать нам чаю. — Благодарю вас, душенька! — Варвара Егоровна поудобнее устроилась в кресле и принялась стягивать перчатки. Анна села напротив и выглянула в окно: кажется, погода начала портиться, поднялся сильный ветер. Пожалуй, не стоит слишком уж рассиживаться. — Как поживает ваш Гришенька? — тем временем спросила у нее Варвара Егоровна. — Слава богу! — улыбнулась Анна. — Учится он примерно, директор гимназии так нам и написал: его аттестация одна из лучших. Анна решила, что пани Кожемской вовсе незачем знать о всяких недоразумениях, о которых помянутый директор докладывает им с Петром Ивановичем чуть ли не ежемесячно. И Петр Иванович потом целый день не в духе и грозится снова высечь «нерадивого сыночка», как только он приедет. — Несомненно, он ваша гордость и отрада, — сказала пани Лопушинская. Она вошла в гостиную с подносом в руках. — Наверное, скоро он уже вернется в Червинку? — Да, — кивнула Анна, глядя, как Валентина Романовна расставляет чашки и разливает чай. — Уже совсем скоро. Правда, на будущий год он собирается в Лейпциг, хочет изучать философию. — Похвально! — воскликнула Варвара Егоровна. — Будет толк из вашего сына! Вот старший наш, Антуан, решил, как он выражается, не тратить попусту время и деньги. Затребовал у Никифора свою долю наследства, женился невесть на ком, практически без гроша за душой, и живет теперь с нею в Полтаве. Конечно, будь я его матерью, я бы ему мозги-то вправила, а так… Пусть живет как знает. — Зато доченька ваша партию себе нашла блестящую! — улыбнулась Валентина Романовна. — Да уж, — хвастливо произнесла Варвара Егоровна, — моя Наденька вся в меня пошла. Штаб-майор Вересов — партия во всех смыслах превосходная. Еще довольно молод, имеет роскошный дом в Киеве, имение в Полтавской губернии, триста пятьдесят душ как-никак. Будет она за ним, что у Христа за пазухой. — Дай-то бог, — отозвалась Анна. — Все будет у них хорошо, — поддержала ее Валентина Романовна. — Ах, будь жив наш Аркашенька, он бы также нас радовал, — погрустнев, прибавила она. — Ему ведь сейчас уже двадцать один год сравнялся бы… — она глубоко вздохнула и смахнула со щеки слезу. Анна сочувственно кивнула. Она прекрасно знала, как, наверное, почти все соседи в округе, о трагедии Лопушинских. Их единственный сын трагически погиб, он утонул, когда ему было всего пять лет: убежал на реку с дворовыми мальчишками, они полезли купаться в одном из самых опасных мест, где был глубокий омут. Тело несчастного мальчика нашли только осенью, за много верст от места трагедии, вниз по течению реки. С того скорбного дня чета Лопушинских уединенно и очень скромно жила у себя в имении, практически никого к себе не приглашая, не устраивая приемов и редко появляясь в свете. Анна по большей части встречалась с ними лишь в церкви, и ее безумно трогало отношение Лапушинских друг к другу. Лев Николаевич называл жену «моя лапушка», а она его — «соколик мой». Практически всюду они ездили вместе, и где бы ни появлялись, не отходили друг от друга. Казалось, они друг для друга были целыми миром, и никого более им не нужно. Анна иной раз, честно сказать, по-доброму завидовала такому единению душ и взаимопониманию, чего нет да и не было, по совести сказать, у нее с Петром… — Царствие небесное Аркадию Львовичу, ангельская душа! — перекрестилась Анна. — А сын Александра Дорошенко, насколько я знаю, тоже в Германию едет учиться, — решила сменить тему Валентина Романовна. — Мне об этом мой дорогой Лев Николаевич рассказал. Он намедни с Александром Васильевичем в Нежине повстречался. — Кстати, — мгновенно оживилась Варвара Егоровна, очевидно, Валентина Романовна, сама того не желая, предоставила ей удобный повод поделиться наконец теми потрясающими новостями, — вы себе не представляете, какой скандал может тут у нас разразиться! И виной всему, как ни странно, Александр Васильевич. — Да полно вам! — усмехнулась Анна. — Александр Васильевич и скандал — это же просто невозможно себе представить. — В тихом омуте, — съехидничала Варвара. — Вы знаете, конечно, что после смерти Ивана Семеновича Шефера Александр Васильевич стал помогать его вдове? — Разумеется, — отозвалась Анна. — Ну вот. Эта женщина, представьте себе, и возомнила, будто он ее раб. — Какова же нахалка! — воскликнула Валентина Романовна. — Она на всех мужчин в округе вешается, точно какая-нибудь… публичная девка! Даже моего Льва Николаевича пыталась охмурить прямо у меня на глазах! — выпалила она. Анна поперхнулась чаем. Представить Льва Николаевича Лопушинского в роли записного ловеласа, ищущего приключений и развлечений в объятиях разбитной вдовушки Шефер — это просто нонсенс! Сказали бы такое про Петра Ивановича, Анна бы не удивилась, но как ни странно мадам Шефер до него почему-то еще до сих пор не добралась. Да и он, к чести его, поползновений в ее сторону не делал. Собственно, после покупки леса несколько лет тому назад он больше с Шеферами дел не имел. Что же касается вдовы Ивана Семеновича, Серафимы Павловны, то ее Анна запомнила тихой, забитой женщиной, каковой она предстала на том так называемом званом ужине. Тогда, помнится, муж прилюдно унижал ее: мало того, что под одной крышей с нею поселил любовницу, так при всех гостях усадил их обеих за стол. А потом еще и какую-то цыганскую певичку на глазах у всего честного народа обнимал! И вот овдовев, Серафима Павловна Шефер прямо преобразилась. Она очень быстро разобралась во всех делах мужа и теперь стала, как ее называли, «купчихой-паучихой». Помимо торговли она еще занялась откровенным ростовщичеством: ссужала деньги под проценты. Мгновенно чуть не половина уезда оказалась у нее в должниках, и мадам Шефер взыскивала долги весьма жестко. Господин Горшенин, к примеру, три месяца отсидел в долговой яме, пока брат его спешно не продал пару своих деревень все той же Шефер, чтобы покрыть долг. Она полюбила яркие, не сказать вульгарные, наряды, а главное — напрочь потеряла стыд. Перво-наперво Серафима Павловна сошлась с Амвросием Сусловым. Их роман сделался притчей во языцех и главной нежинской сенсацией. Они появлялись вместе в обществе, что уж вовсе неслыханно, и ни от кого не скрывались. Когда та же Варвара Егоровна вместе с несчастной женой Суслова явились к нахалке и попытались воззвать к ее совести, та расхохоталась им в лицо и заявила, что будет делать что хочет, и никто ей не указ. Дескать, в парижском обществе светская дама обязана иметь любовника, а еще лучше нескольких, так чем она хуже. А вскоре после этого случая Петр Иванович рассказал Анне между делом, что видел на городском рынке мадам Шефер под ручку с Никифором Кожемским. — Какое бесстыдство! — воскликнула тогда Анна у мужа, взглянув на него исподлобья. — У этой женщины совсем, похоже, совести нет! Петр Иванович рассмеялся и заявил, что пожалуй с развеселой Шеферчихой никакого театра не надобно. — Вон как всю округу взбаламутила, местные кумушки теперь должны ухо востро держать да мужей своих караулить, а то, не ровен час, падут к ногам этой la femme fatale. — Вам все шутки, Петр Иванович! — укорила его Анна. — Но ведь это же неприлично! Она же не бордельная девка, господи прости, а женщина из приличной семьи. У нее дочка растет! Как же так можно?! — Она презирает предрассудки, — пожал плечами Петр Иванович. — Живет как хочет. В одном она права: в Париже, скажем, или вот хоть в столице таким поведением никого особо не удивишь. — Здесь не Париж! — отрезала Анна. — А мужчины все точно рехнулись из-за нее, может быть, — ехидно усмехнувшись, прибавила она, — и вы, Петр Иванович, были бы не прочь? Он рассмеялся еще громче и, к вящему удивлению Анны, поцеловал ей руку: — Здесь вы можете быть спокойны, Анна Львовна. Мадам Шефер совершенно не в моем вкусе. Анна усмехнулась, проглотив при этом ответную ехидную реплику: и в самом-то деле, как она могла забыть, что Петр Иванович отдает предпочтение исключительно безграмотным, но от этого не менее бесстыжим и грубым простолюдинкам. Взять хоть вон ту же Глафиру… — Это уж ни в какие рамки! — воскликнула тем временем Варвара Егоровна. — Надобно найти управу на эту мерзавку. Мало ей было Суслова и… всех остальных, так теперь эта паучиха протянула свои щупальца к Александру Васильевичу. Я же так вам и не рассказала! Так вот, Александр Васильевич, как вам известно, по доброте своей помогает этой бессовестной. Его дочка сдружилась с юной Лидочкой, стала часто гостить у них, вот он решил проявить участие. Порекомендовал Шеферчихе лучших учителей для дочери, тех, что ездят к его Наташе, пообещал позже помочь пристроить девочку в хороший пансион, и его нельзя за это осуждать! — У пана Дорошенко и впрямь очень доброе сердце, — кивнула Валентина Романовна. — И оно ему вышло боком! — перебила ее Варвара Егоровна. — Потому как эта бесстыжая дрянь стала ездить к нему чуть не каждый день, даже раскошелилась на благотворительность. Ведь Александр-то Васильевич еще помогает актерам да музыкантом, слывет первым в нашей округе меценатом. Вот она и подлизывается. А кроме всего, — Варвара выдержала театральную паузу, — она дала отставку Суслову! Намедни тот жаловался моему Никифору, дескать, его милая канареечка упорхнула, сменила фаворита. — Надобно предупредить Александра Васильевича, чтоб держался от этой женщины подальше, — задумчиво проговорила Анна. — От нее добра не жди! — подхватила Валентина Романовна. Распрощавшись с Варварой и Валентиной, которые порешили, что далее смотреть на бесстыдное поведение пани Шефер сквозь пальцы невозможно и взяли с Анны слово помочь им в этом столь нелегком деле, она отправилась домой. Прежде всего пани Лопушинская и пани Кожемская сошлись на том, что прикажут не пускать нахалку Шефер к себе, даже если она вдруг надумает нанести визит. Далее было решено попросту игнорировать ее, не здороваться, не заговаривать и вообще не обращать внимания на нее при встрече, скажем, в церкви или где бы то еще ни было. Может быть, это заставит ее задуматься о своем поведении и изменить его. Анна, разумеется, согласилась, поскольку целиком и полностью поддерживала сию идею. Подобным женщинам не место среди благовоспитанных и добродетельных людей, и ей просто-напросто обязаны отказать от дома все, кто хотя бы мало-мальски уважает себя. Во всяком случае, начать Анна решила именно с себя, о чем прямо и заявила Петру Ивановичу по возвращении домой. — Как вам будет угодно, Анна Львовна, — неожиданно миролюбиво кивнул он, соглашаясь с нею. — Правда, — тут же прибавил он, — не думаю, что этот ваш остракизм на мадам Шефер подействует. — Вот и поглядим! — настояла на своем Анна. — Насколько я знаю, она будет сегодня у Дорошенко? Петр неопределенно пожал плечами: — Должно быть. — По-хорошему, Александра Васильевича также следует упредить, он не должен пускать ее в свой дом. Да, я знаю, он взял под опеку Лидди, но это совсем другое дело, ведь похоже, что мадам Шефер собственная дочь совершенно не нужна. И что только за напасть: муженек ее беспутный, который тут воду мутил, преставился, так женушка пустилась во все тяжкие. — Муж да жена — одна сатана, — хохотнул Петр Иванович. — Это вовсе не смешно! — осадила его Анна. — Будет, будет вам, Анна Львовна, нам уж время ехать, ежели не хотим опоздать. — Да, конечно, — согласилась Анна, — но думаю, к этому разговору мы еще вернемся.

***

Праздничный ужин у Александра Васильевича был, как всегда, превосходен. Уж что-что, а приемы в его доме всегда устраивалась со вкусом. Вот и на этот раз все было безупречно: за столом собрались друзья Александра Васильевича и несколько его деловых партнеров. Разговор шел в основном о новом начинании пана Дорошенко: не так давно он задумал приобрести небольшую фабрику по изготовлению часов. Господин Терентьев, его давний знакомый, которого он позвал было в партнеры, отказался и теперь долго и, стоит сказать, довольно нудно распространялся о том, что отказ его мотивирован тем, что де он большую часть своего капитала вложил в какие-то там ценные бумаги. Анна прислушивалась к разговору, тем более, что Петр Иванович поддерживал Дорошенко и сулил ему немалые доходы в самое ближайшее время. Иногда Анну отвлекала пани Терентьева, она принималась, как водится, расспрашивать об успехах Гришеньки. Краем глаза Анна заметила вдруг, как бессовестная пани Шефер, самым нахальным образом подсела к Александру Васильевичу, положила руку ему на плечо, что-то прошептала на ухо и вслед за этим громко рассмеялась. Сам же Александр Васильевич натянуто улыбнулся и кивнул ей. Однако же, она явно не поняла намека и, придвинувшись к нему еще ближе, вновь начала что-то проникновенно говорить ему вполголоса. В довершение всего она повернулась к пану Дорошенко так, чтобы он во всех подробностях мог лицезреть ее декольте. Хотя на самом деле вообще не понятно, зачем Серафима Павловна напялила это ужасное ярко-зеленое платье с золотым шитьем, потому что с тем же успехом она могла прийти, прости господи, голая. Во всяком случае, разницы бы точно никто не заметил. — Это просто ни в какие ворота не лезет! — шепнула Анна мужу. — К чему вообще Александр Васильевич пригласил сюда эту ужасную женщину? — Думаю, при ее характере ей вовсе не требовалось приглашение, — отозвался Петр Иванович, прожевав жаркое. — Но вынужден с вами согласиться: она ведет себя… так скажем, излишне навязчиво. — Просто слов не хватает! Он же не может не понимать, что общение с людьми подобного сорта портит его репутацию. — Ну это уж слишком, Анна Львовна, — возразил ей Петр Иванович. — Впрочем, в одном вы правы: Александра Васильевича надобно спасти от пренеприятного разговора… Он отставил в сторону бокал с вином, поднялся со своего места, приблизился к Дорошенко, сдержанно кивнул пани Шефер и обратился к Александру Васильевичу с вопросом о ценах на пшеницу в будущем году, поскольку они задумали заключить несколько договоров с военным ведомством. Александр Васильевич, взглянув на Петра Ивановича с благодарностью, тут же пустился в рассуждения об урожае и поставках хлеба военным. Анна же довольно улыбнулась, заметив, что пани Шефер прямо-таки перекосило от злости, когда ей ясно дали понять, что она тут лишняя. Впрочем, она быстро утешилась, подсев к господину Терентьеву, при этом совершенно не обращая внимания на его жену. После ужина Александр Васильевич заявил, что настало время для обещанного музыкального подарка, и вслед за хозяином все приглашенные отправились в гостиную, где уже все было готово: расставлены стулья, дабы гости могли присесть, ежели угодно, за роялем расположился тапер, а рядом уже стояла приглашенная актриса — молодая прима нежинского театра, мадемуазель Канататоходова Алевтина Прохоровна. Она оказалась довольно привлекательной высокой, круглолицей брюнеткой с пышными формами. Кокетливо улыбаясь, она строила глазки гостям и зарделась, точно маков цвет, когда Александр Васильевич поцеловал ей руку: — Что ж, господа, позвольте вам представить лучшую актрису нашего театра, которая сегодня осчастливила всех нас присутствием своим, милостиво согласившись спеть, — возвестил он. Гости зааплодировали, а молодое дарование весьма грациозно и изящно, стоит заметить, что для ее статей было прямо-таки удивительно, поклонилась, поправила идеально уложенную прическу, кивнула таперу и запела: Вечерний звон, вечерний звон! Как много дум наводит он О юных днях в краю родном, Где я любил, где отчий дом, И как я, с ним навек простясь, Там слушал звон в последний раз! Уже не зреть мне светлых дней Весны обманчивой моей! И сколько нет теперь в живых Тогда веселых, молодых! И крепок их могильный сон; Не слышен им вечерний звон.* Пела Алевтина Прохоровна весьма недурно, Анна от души наслаждалась и голосом ее, и песней. Гости также внимательно слушали певицу, если не считать Серафимы Павловны, которая демонстративно отвернулась к окну и обмахивалась веером, несмотря на то, что в комнате было вовсе не жарко. Очевидно, она совсем не жаловала музыку, как и Петр Иванович, подумала Анна. Она покосилась на мужа, который изо всех сил старался изобразить заинтересованность, очевидно, единственно из уважения к Александру Васильевичу, который просто таял от удовольствия, внимая каждому музыкальному такту, и старался не упустить ни одной ноты. — Нет, никогда я не пойму этих восторгов! — шепотом признался Анне Петр Иванович, когда мадемуазель Канатоходова закончила выступление и раздались оглушительные овации и крики «браво». — Ну почему же, Петр Иванович? — тихо проговорила Анна. — Она довольно мила. И пела неплохо. — Мила, да, — со скучающим видном отозвался Петр Иванович. — Но как бы сказать-то… она же актриса. Значит, все это — притворство одно, и только. Все они фальшивые какие-то, актрисы эти, слова в простоте не скажут, будто постоянно на сцене: одна игра на уме! Не понимаю я, хоть убей, что в них действительно привлекательного! Анна передернула плечами: может быть, кто знает, он и прав. — Впрочем, надо быть вежливым, — прибавил Петр Иванович. — Пойду, поздравлю эту нимфу с успешным выступлением. А заодно и Александра Васильевича. Все приятно будет людям, верно? — Вы совершенно правы, — улыбнувшись, кивнула Анна. Петр Иванович поднялся, подал жене руку, и они уже было собрались подойти к Александру Васильевичу и Алевтине Прохоровне, которые по-прежнему стояли рядом. Дорошенко еще раз поцеловал актрисе руку, поблагодарил ее, и она, и сделав еще один изящный реверанс, приняла протянутый ей букет. Неожиданно к Александру Васильевичу и Алевтине Прохоровне приблизилась пани Шефер, и Петр с Анной замерли на полдороге. — Прекрасно, — громко заявила Серафима Павловна, три раза хлопнув в ладоши, — у вас, милочка, настоящий талант! — Благодарю, сударыня, — приветливо улыбнувшись, кивнула ей Канатоходова. — Спой еще! — даже не попросила, а приказала пани Шефер. — Боюсь, что… сегодня уже не получится, пани. Все, что я подготовила — исполнила, с вашего разрешения. А кроме того, в театре у нас репетиция. — В следующий раз, дорогая Алевтина Прохоровна… — начал было Александр Васильевич, но пани Шефер не дослушала: — Я не спрашиваю, хочешь ты или не хочешь, я говорю — пой! Не верю, что больше ты песенок не знаешь, кривляка дешевая! Пой! И спляши заодно, потешь нас! — Сударыня! — задохнулась от возмущения Алевтина Прохоровна. — Вы… вы, сдается мне, с кем-то меня перепутали! — Серафима Павловна, голубушка, не стоит! — Александр Васильевич взял ее за локоть и попытался отвести в сторону, но она досадливо отмахнулась от него: — Оставьте меня! С кем я тебя перепутала? — тут же спросила она у Канатоходовой. — Ни с кем! — Тогда на каком основании вы так со многой разговариваете? — гордо вскинула голову Канатоходова. — Я тебя ни с кем не перепутала, — повторила Шефер, — и говорила с тобою так, как и подобает разговаривать с холопкой! А холопам должно беспрекословно выполнять приказы панов, поэтому — пой! Пой, чего застыла, или ты еще кое в чем искусница, и тебя сюда именно для этого позвали?! У Алевтины Прохоровны заблестели глаза: — Я вовсе не ваша холопка, сударыня, — дрогнувшим голосом произнесла она, — я свободный человек и сама зарабатываю себе на жизнь. Свою работу я выполнила, а оскорбления выслушивать — увольте меня! Извините, господа! — повернулась она к собравшимся. — Пошли давай! — бросила она таперу и, круто развернувшись, направилась к выходу. Александр Васильевич немедленно бросился за ней, умоляя не сердиться на Серафиму Павловну и простить его за этот пренеприятнейший инцидент. В гостиной раздался возмущенный ропот: — Право слово, это уж слишком! — покачал головой пан Терентьев. — Вы несколько перегнули палку, Серафима Павловна. — Именно! — поддакнула Анна. — Я бы поглядела на вас, сударыня, — резко обернувшись, зло бросила ей пани Шефер, — кабы вашего мужа у вас же на глазах начала обхаживать вот этакая… девка! Талант! Голос! Лучшая актриса! А сам при этом глаз не сводит с ее прелестей! — Серафима Павловна! — ахнули в один голос несколько дам. — Мне помнится, — насмешливо взглянул на пани Шефер Петр Иванович, — пан Дорошенко покамест еще не сделался вашим мужем. Так стоит ли ревновать да еще столь бурно? — Я говорила вовсе не о нем, пан Червинский! И это совсем не повод для шуток, поэтому извольте-ка оставить при себе свои замечания. — Да как вы смеете! — мгновенно вскинулась Анна, но тут в комнату вернулся Александр Васильевич. — Серафима Павловна, — сдержанно проговорил он, — я покорнейше прошу вас сейчас покинуть мой дом. — Из-за какой-то холопки вы… — презрительно скривилась Шефер. — Я не стану сейчас обсуждать этот случай, — жестко проговорил Александр Васильевич, — а равно и ваши взгляды! Я лишь прошу вас уйти и впредь не переступать более порог моего дома. Дочь ваша — подруга моей дочери, и так все и останется, но вы отныне здесь — персона нон грата. — Вы еще пожалеете, горько пожалеете об этом, пан Дорошенко! — процедила Серафима Павловна и, ни на кого больше не взглянув, бросилась вон из гостиной. Гости тоже стали расходиться, жалея при этом Александра Васильевича и заверяя его, что несмотря на этот скандал, вечер был превосходным. — Передайте при случае мадемуазель Канатоходовой наше восхищение! — попросили его супруги Терентьевы. — Непременно, — вздохнул Александр Васильевич. — Вы правильно сделали, что выгнали эту бесцеремонную женщину, — сказала Александру Анна, — она перешла все границы! — Это неприятно, — пожал ему руку Петр Иванович, — но вы не переживайте. И примите наши уверения в искренней дружбе и сердечном к вам расположении. А что до пустых угроз мадам Шефер, то попросту не обращайте на них внимания. — Петр Иванович совершенно прав! — поддержала мужа Анна. Она была довольна: наконец-то несносную Шеферчиху, как называли ее в округе, поставили на место.