Глава 20

Январь 1858 г.

Елена Александровна уже второй раз обошла накрытый к празднику стол, поправила салфетки, подвинула бокалы чуть ближе к тарелкам и еще раз внимательно осмотрела столовые приборы: все ли на месте, и хорошо ли они начищены. — Просто безупречно! Она так и вздрогнула от неожиданности, услышав чуть насмешливый голос мужа. — Господи, Николя! — возмутилась Елена. — Чуть сердце не остановилось, разве можно так пугать? — Прости, дорогая, — довольно улыбнулся Николай. Подойдя к Елене сзади, он обнял ее за талию и прошептал на ухо:  — Мне кажется, ты слишком волнуешься. — Ничуть! — отозвалась Елена, развернувшись к нему лицом. Она поцеловала мужа в уголок губ и улыбнулась. — Просто мне так хотелось, чтобы все было безупречно, дабы батюшка твой остался доволен. И потом, как-никак гостей ждем… Елена Александровна и впрямь была как на иголках, причем уже несколько дней подряд. Чем ближе был день встречи с отцом Николая, тем сильнее она волновалась. В день свадьбы, а обвенчались они с Николя по-тихому, дабы не привлекать к сему событию слишком уж большого внимания, заехав к Александру Васильевичу, они встретили довольно-таки холодный прием. Николя понимал, что его отец, мягко говоря, не в восторге от выбора сына. Елена была самой прекрасной женщиной на свете, но, во-первых, она была уже вдовой с двумя детьми на руках, а во-вторых, что гораздо важнее, овдовела совсем недавно. В глазах света, таким образом, столь скоропалительная свадьба была просто-напросто неприличной. Конечно, они могли бы выдержать положенный срок траура, или же уехать тайно и обвенчаться уже за границей, но Николя не хотелось поступать так. Отец ведь мог подумать, что он совершенно с ним не считается… Словом, куда ни кинь — и так плохо, и эдак ничуть не лучше. Александр Васильевич знал уже, разумеется, о том, что тайная связь Николя и Елены Александровны длилась не один год, собственно, поэтому-то он и ни слова не сказал, когда узнал о свадьбе. Вздохнул только украдкой, по очереди обнял сына с невесткой и сказал: — Что ж, остается надеяться, теперь вы будете по-настоящему счастливы. Берегите же друг друга! — Вы абсолютно правы, — кивнула Елена Александровна, — мы… заслужили это.

***

Александр Васильевич был против того, чтобы Николя и Елена уезжали, он чувствовал себя одиноко, часто сетовал на то, что дети попросту бросили его. — Отец, — убеждал его Николя, — вы же и сами понимаете, что для нас сейчас это наилучший выход. Я же отдаю себе отчет: здесь мы у всех на виду, и нам очень долго будут перемывать косточки, да и вам заодно. Хватит с нас уже и… всего того, что случилось, — прибавил он, намекая на скандал с Григорием Червинским. Николя с одной стороны рад был, что помог вывести этого мерзавца на чистую воду, а с другой — это ведь бросило тень и на их фамилию. А самое главное — Натали ведь, кажется, до сих пор любит этого негодяя. Вот уж воистину: чудны дела Твои, господи! Словом, вскоре после свадьбы Елена Александровна с мужем и детьми уехали в Ниццу. Там они сняли небольшой дом на побережье и зажили, что называется, душа в душу, наслаждаясь счастьем и покоем. Безмятежное лето пролетело быстро, и Николя решил навестить отца, тем более, что тот писал ему редко и, как во всяком случае можно было судить по тону писем, весьма неохотно. Очевидно, он все же немного обижался на сына за то, что тот оставил его одного, а равно и за то, что так долго скрывал свой роман с Еленой. Из писем отца Николя узнавал и последние новости из Нежина: Натали приняла постриг, передала монастырю в дар все свои средства, что прежде были выделены ей на приданое, и теперь вся ее жизнь — это служение Господу. Григорий Червинский же был осужден на восемнадцать лет каторги и лишен титула и званий. — Этого ему еще мало! — проговорил Николя, прочитав об этом в письме отца. — За все, что он сделал, его следовало бы повесить! — Теперь, — задумчиво произнесла Елена, — ему придется очень долго раскаиваться в своих грехах и мучиться угрызениями совести. Кто знает, может быть, это еще страшнее?.. — Мучиться… Будь у него совесть, он бы мучился! — пробормотал Николя. — Впрочем, если и впрямь раскается, в чем я очень сомневаюсь, то тем лучше для него. Вот только Алексея уже не вернуть. Да и Катина жизнь, считай, сломана. — Но Катя нашла свое счастье, — возразила ему Елена. — Да, конечно, но вряд ли все, что она пережила, не оставило след в душе. А тут еще и новое несчастье! Словно жизнь решила добить бедняжку!.. Это ужасно несправедливо. — Хорошо хоть Андрей все же жив остался. Андрей Жадан, к счастью, не погиб, но получил серьезное ранение. Несколько дней, как говорят, он был на грани жизни и смерти. Расследование, которое учинили по горячим следам, установило, что виноват во всем оказался один из так называемых «белых братьев», коих пригрел в Червинке Григорий Петрович. Одному из них удалось затаиться после разоблачения, и он поклялся отомстить. Тут очень кстати довелось ему повстречать Амвросия Суслова, который также точил зуб на Жадана, ведь тот опередил его с покупкой поместья. Щедро заплатив бывшему «белому голубю», Суслов настоял на том, что поплатиться «своей никчемной жизнью» Жадан должен непременно в самый важный день в своей жизни. А ежели повезет, то можно порешить за компанию и его невесту, поскольку из-за этой девки одни только беды. Преступника поймали, когда пытался выехать из города по фальшивой подорожной, да еще попытался напасть на жандармов, смертельно ранив одного из них. За что, собственно, и поплатился: в завязавшейся потасовке был убит. Суслова же изловить, увы, не удалось. В тот же день, когда был ранен Жадан, дом Суслова в Верболозовке, имении, где он жил, занялся, точно сухая лучина. Несколько лакеев и комнатных девок так и не смогли выбраться из охваченного огнем здания; управляющий еле успел выпрыгнуть в окно, переломав при этом себе ноги; остальные дворовые разбежались кто куда. Жандармы решили, что крестьяне намеренно подожгли дом, дабы расквитаться с паном, который не слишком-то пекся об их благосостоянии. Всякому известно было, что дела Суслова шли ни шатко ни валко. Однако же, неопровержимых доказательств не было, кроме того, камердинер Суслова, которому также чудом удалось спасти, заявил, что барин накануне сильно выпивши был и скорее всего, по своему обыкновению, курил в постели сигару да и заснул. На сем следствие зашло в тупик да и было прекращено. Останков, впрочем, так и не нашли, поэтому очень быстро поползли слухи, что Амвросий Юльевич инсценировал свою гибель и бежал на границу. — Бог ему судья, коли так! — решили местные сплетники. Что же касается Катерины, то ей, бедняжке, пришлось тяжко. Она чуть было вновь не лишилась любимого человека, и Николя с Еленой, уезжая, навестили ее в Киеве, высказали слова поддержки, попытались оставить ей денег, ведь в указанных обстоятельствах они могли ей понадобиться. Катерина сердечно поблагодарила их за поддержку, а вот от денег отказалась наотрез: — Вам они будут нужнее, Николай Александрович, — сказала она, — а Андрею… Ему поможет лишь чудо, о котором я ежедневно и еженощно молюсь. — Что ж, — вздохнула Елена, — пусть Бог хранит вас! На обратном пути из Франции Николай с женой вновь заехали в Киев специально, чтобы навестить Катерину и Андрея. Поэтому, собственно, они и задержались, Николай обещал отцу приехать на Рождество, а вышло, что прибыли они в Нежин на неделю позже обещанного. Андрею, к счастью, как они сумели убедиться, стало лучше, он уже совсем поправился, и по такому случаю устроил в своем доме пышный праздник. — Я рад, — сказал он Николаю, — что вы вернулись, да еще так вовремя. — Мне надобно повидать отца, — ответил Николя, — а кроме того, жена должна уладить дела с наследством. Ну а потом, я думаю, мы обоснуемся в Варшаве. Элен как раз достался по завещанию покойного ее супруга дом… — Я очень рад за вас, Николай Александрович, — пожал ему руку Андрей. — Ну, а как вы, Катенька? — спросила меж тем Елена Александровна у новоиспеченной пани Жадан. — Как видите, — улыбнулась та. — Надеюсь, теперь мы наконец-то заживем в мире и покое. — Учиться, как вы намеревались, не поедете уж? — спросил, еле заметно усмехнувшись, Николай. — Пока мне довелось ухаживать за Андреем, посему думаю, стоит этим и ограничиться. Поскольку его здоровье сейчас самое важное для меня, — ответила Катерина. — У вас супруга — самое настоящее золото, Андрей Андреевич, — повернулась к Жадану Елена. — А вы сомневались? — подмигнул он им, обняв при этом зардевшуюся от удовольствия и одновременно от смущения Катерину. — А мы, признаться, думали, вы в Нежине останетесь, — сказал Николя Андрею, когда они уже сидели за праздничным столом. — Мы решили, — быстро ответила ему Катерина, — что лучше будет остаться здесь. — Здесь ведь нам гораздо удобнее, — поддержал ее Жадан. — Да, но ведь имение… — начал было Николя. — Имение, — тут же перебил его Жадан, — вот-вот должны вернуть Червинским. Во всяком случае, мне уже прислали уведомление из банка о переводе денежных средств, составляющих размер залога. Собственно, дело уже решенное, остались лишь некоторые формальности. — Петр Иванович решил вернуться? — догадался Николя. — Именно. И не успев приехать, тут же обратился в суд с иском о восстановлении себя в законных правах. Своего, как видите, не упустит! — В этом, — кивнул в ответ Николя, — сомневаться не приходится. — Я же в то время был, как говорят, одной ногой в могиле, — продолжил Жадан. — А потом… по трезвому размышлению, если хорошо все обдумать, то можно было бы изыскать средства и не отдавать ему поместье обратно, хотя бы ради тех несчастных, которые долгие годы гнули там спину, но вот Катюша резко против. — Андрей, — умоляюще взглянула на мужа Катерина, — мы ведь уже не раз об этом говорили! Ради всего святого, я не хочу больше ничего слышать об этих людях! Пусть они живут как хотят, но как можно дальше от нас. Да и дом тот… С ним у меня связано множество не самых приятных воспоминаний, особенно что касается последних моих дней, проведенных там. Поэтому вряд ли я смогла бы там жить. — А я ведь виделся с ним, — усмехнулся тем временем Жадан. — С кем? — поначалу не понял Николя. — С Петром Червинским. Сказал, что уступлю ему поместье, ежели он не станет оспаривать законность того, что я выкупил Катю и всех остальных тоже. — И что же? — заинтересованно взглянул на него Николя. — Самодовольный и чванливый тип, явно себе на уме, — тут же отозвался Жадан. — Но ему некуда было деваться. Я, признаться, припугнул его слегка, и поэтому ему пришлось дать мне обещание не преследовать Катерину. — Нет худа без добра, — улыбнулась Елена. — И на этом, — отозвалась Катерина, — я надеюсь, все! Мы больше никогда в жизни не услышим о Червинских ни единого слова. Я хочу совершенно вычеркнуть их всех из своей жизни. Вечер у Андрея Жадана удался на славу, и Николай с Еленой вынуждены были задержаться в сем гостеприимном доме еще на некоторое время, поскольку немного захворал маленький Николенька. Детей они, разумеется, взяли с собой, поскольку Николай очень хотел показать их своему отцу. К счастью, ничего серьезного у малыша не было, очевидно, он просто слегка простыл в дороге, и уже через несколько дней Николай вместе с Еленой отправились в Нежин, к вящему неудовольствию ее старшего сына Володи, поскольку ему не хотелось так быстро покидать крестного. Все это, к слову, весьма расстраивало Николая: ему покуда никак не удавалось наладить контакт со своим пасынком. Володя относился к нему весьма настороженно, словно ему, как и большинству знакомых Елены Александровны, был не по душе ее новый избранник, который так быстро вошел в семью и занял место его покойного отца. Впрочем, Николай старался изо всех сил стать мальчику другом и успокаивал себя тем, что Володе просто нужно время, и однажды он привыкнет к нему. Александр Васильевич необычайно обрадовался приезду сына, сердечно обнял его, стоило только ступить на порог. — Что ж, — вздохнул он, — лучше поздно, чем никогда! — Простите, отец, — обнял его Николя, — так уж вышло… — Ладно уж, — похлопал его по спине Александр Васильевич, — я же понимаю, дорога долгая… Главное, что вы приехали все же. Хотя бы к Крещению успели. Володе, как ни странно, чрезвычайно понравился нежинский дом Дорошенко, он быстро освоился в своей новой комнате и пришел в восторг от новой книги об Александре Македонском, подаренной ему Александру Васильевичем. Николенька также был весел и здоров и с превеликим удовольствием бегал по комнатам, играя со старшим братом в догонялки, а после он оказался буквально покорен новой игрушечной лошадкой, опять-таки подаренной ему дедом, и которая сразу же сделалась его любимицей. Елена радовалась, что отец мужа принял их столь радушно, но все равно она чувствовала некоторую неловкость, встречаясь с ним ежедневно, хотя вполне возможно, поводов для беспокойства у нее вовсе не было. Очевидно, и Николай постоянно говорил ей об этом, должно пройти время.

***

Собственно, поэтому-то Елена и нервничала сегодня, готовясь к праздничному ужину. Все же праздник в кругу семьи, как ни крути, способствует сближению между ее членами, и посему Елене хотелось, чтобы все было безупречно. — Гости вот-вот приедут? — спросила она у Николя. — Да, — кивнул он, — должны прийти с минуты на минуту, во всяком случае, раньше Петр Иванович всегда отличался пунктуальностью и приезжал с визитами точно в указанное время. Елена знала, что Николаю, как, впрочем, и ей самой, хотелось бы провести вечер лишь в кругу семьи, но Александр Васильевич, пригласил Петра Ивановича с супругой загодя. Это — их ответный визит, поскольку на Рождество Александр Васильевич был приглашен к ним на ужин. Ну а кроме того, Николай прекрасно понимал еще и то, что отец ведь и впрямь остался совсем один, а Петра Ивановича Червинского он знает много лет, они всегда поддерживали дружеские отношения, поэтому более чем естественно, что по-прежнему поддерживает с ним отношения. Гости прибыли без опозданий, и после обычных традиционных приветствий и обмена любезностями все прошли в гостиную. Петр Червинский, к удивлению Елены Александровны (после рассказа Андрея она представляла его совсем другим) оказался весьма любезным, представительным мужчиной, примерно одних лет с Александром Васильевичем. Он справился у Николая о здоровье, а заодно и о времени, проведенном в Ницце: — Не скучаете по жизни за границей, Николай Александрович? — Сами понимаете, Петр Иванович, что у жизни там есть свои преимущества, но… — Как говорят, в гостях хорошо, а дома лучше, — подхватила Елена Александровна. — В этом вы совершенно правы, сударыня, — согласился с нею Петр Иванович. — Мы с Петром Ивановичем прошлую зиму жили в Париже, — поддержала разговор Лариса, его жена, которая, как отметила Елена, была довольно молодой, красивой женщиной, — и под конец, стоит признаться, очень затосковали по родным местам. — Дел здесь много было, ко всему прочему, — кивнул Петр Иванович, быстро переглянувшись с женой, — да и хотелось также, чтоб дети наши родились здесь. — Да, Петр Иванович, — тут же улыбнулся Николя, — мы с моей дорогой Элен еще не поздравили вас с рождением наследников. Вот видите, papà, — обратился он к своему отцу, — я ведь и вам предлагал: женитесь! Всё были бы сейчас не одни, взгляните вот на Петра Ивановича! Не так ли? — вновь повернулся он к Петру и Ларисе. — Все тебе шутки, Николя! — шутливо махнул рукой Александр Васильевич. После ужина мужчины пили бренди в гостиной и беседовали о скором отъезде Николая и Елены, о закупке новых семян и о будущем урожае. Елена же с Ларисой отошли к окну, дабы дать мужчинам спокойно поговорить, тем более Николя неожиданно принялся спорить с Александром Васильевичем о необходимости и срочности либеральных реформ. — Боже мой, — закатила глаза Елена, — опять этот старый, как мир, спор… Я, конечно, согласна, что это дикость и варварство держать людей бесправными и бессловесными рабами, но… Мой покойный муж, помнится, говорил, что должно пройти достаточно времени, чтобы изменить существующий миропорядок. — Моя тетка, царствие ей небесное, и ее друзья, часто бывавшие в нашем доме, постоянно говорили о том же самом, — сказала Лариса. — Мне бы не хотелось, право, чтобы Николя ругался с отцом… — Ну, мне кажется, у них с отцом полное взаимопонимание. Во всяком случае, Александр Васильевич всегда говорит о том, что сын — его гордость и надежда, — задумчиво проговорила Лариса. — Скажите лучше, как ваши дети? — решила сменить тему Елена. — Сколько им уже? — Полгода — ответила Лариса. — И с каждым днем они становятся все более и более смышлеными и непоседливыми! — О, — рассмеялась Елена, — поверьте, Лариса Викторовна, скоро вы станете вспоминать эти времена как самые спокойные и безмятежные! Непоседами же им только предстоит стать! Вот хоть на нашего Николеньку посмотреть. А скоро, — чуть понизив голос произнесла она, — и нам опять предстоит пройти через все эти приятные хлопоты. — Вот как? — улыбнулась Лариса. — Поздравляю вас и Николая Александровича. — Если все будет в порядке, то в мае у нас с Николя будет уже трое детей. Надеюсь, — вздохнула она, — Александр Васильевич не станет сильно обижаться на нас за то, что внуки растут вдали от него. Николя хочет забрать отца к нам, но увы, тот отказывается уезжать из Нежина. Лариса явно собиралась уже ответить ей, но тут вдруг мужчины, по-прежнему обсуждавшие какие-то свои дела, громко рассмеялись, и она, чуть вздрогнув, обернулась, посмотрела на них и вздохнула с облегчением. — Что-нибудь случилось? — осведомилась у нее Елена. — Нет-нет, все в порядке, — быстро ответила Лариса.

***

Ларисе понравилась жена Николая Александровича. Она оказалась очень милой и доброжелательной женщиной, старалась развлечь гостей, поддержать интересную тему для разговора, сглаживать, когда нужно, острые углы. Время от времени, пускай и на долю секунды, во время разговора начинало чувствоваться некоторое напряжение между Николаем Александровичем и Александром Васильевичем. Последний буквально недавно, когда приезжал к ним с Петром Ивановичем на Рождество, жаловался, что сын и невестка, кажется, начинают забывать его. Дескать, обещали приехать на праздник, да так и не приехали. — Мало ли, — осторожно заметил Петр Иванович, — возможно, что-то задержало их, дорога все же длинная. — Приедут в скором времени, вот увидите, Александр Васильевич, — поддержала мужа Лариса. — Поглядим, — отозвался тот. Кроме того, по нескольким брошенным репликам, Лариса догадалась, что Александр Васильевич не слишком-то жалует свою невестку, но ради сына согласен терпеть и принять его выбор. — Мудрое решение, — сказал на это Петр Иванович. — Не следует все же окончательно портить отношения с отпрыском своим, — прибавил он с тяжелым вздохом. И вот сейчас они вполне себе дружелюбно беседуют, смеются, очевидно, вспомнив какой-нибудь забавный случай. Ларисе и самой захотелось вдруг смеяться и плясать от радости. Впервые за долгое время, пожалуй, начиная с того самого дня, как они вернулись в Нежин, Лариса видела Петра Ивановича таким: радостно обсуждающим со своим другом какие-то вопросы, мирно беседующим о прибылях, урожае и прочих хозяйственных делах. Разумеется, он не забыл обо всем, что произошло, и ему по-прежнему доставляет немало страданий все произошедшее с сыном, но тем не менее, время шло, и понемногу, как говорится, лечило душевные раны. Григория Петровича приговорили к восемнадцати годам каторжных работ и поселения в Сибири, и это не могло, само собой разумеется, оставить Петра Ивановича равнодушным. Он жалел сына и сокрушался, что неправильно воспитывал его, а после — так и не смог наладить с ним отношения. — Поздно теперь, — повторял он, — жалеть, но… что поделать? Он старался сделать все, чтобы хоть как-то облегчить участь Григория Петровича, и в общем и целом, тот приговор, который был ему вынесен, явился результатом усилий нанятых Петром Ивановичем адвокатов. Многие шептались, что по-хорошему, его участь должна была быть предопределена: за преступления, в которых он оказался виновен, ему грозил расстрел или того хуже — виселица. Так или иначе, но страсти улеглись, суд закончился, приговор был вынесен, и Григория Петровича отправили на каторгу. К несчастью, все эти треволнения негативно сказались на здоровье Петра Ивановича. В тот самый день, когда был оглашен приговор он вернулся домой довольно поздно, рассказал обо всем Ларисе, как вдруг ему сделалось очень плохо. Резко побледнев, он опустился на диван в гостиной, откинулся на спинку и, тяжело дыша, сжал виски ладонями. Лариса, смертельно перепугавшись, бросилась вон из комнаты, позвала Тихона и велела ему бегом мчаться за доктором и немедленно привезти его. После она принесла мужу стакан воды и помогла дойти до спальни. Он жаловался на слабость и головокружение, и Лариса не знала, что и думать, что можно сделать, дабы помочь ему. К счастью доктор приехал быстро, он осмотрел Петра Ивановича, укоризненно покачал головой, а после оставил ему порошки и капли, велев принимать их строго по часам в течение нескольких недель. — Беречь вам себя надобно, Петр Иванович! — проговорил он. — Сколько уже вы не спали толком? И почему, скажите на милость, не обратились ко мне сразу? Точно дитя малое, прости господи! — Да нешто ради такой ерунды, — слабо улыбнувшись, проговорил Петр Иванович, — к доктору следует идти? — Бессонница и упадок сил — вовсе не ерунда! — наставительно поднял палец вверх доктор. — Это же и младенцу ясно, право слово. — Да ведь это же легко объяснить, Семен Аркадьевич, — отозвался Петр Иванович, чуть приподнявшись на постели, дабы запить лекарство, поданное доктором, водой. — Конечно, — вздохнул доктор, — я все понимаю, Петр Иванович, но тем не менее, стоит все же бережнее к своему здоровью относиться, иначе сердце свое совсем износите раньше времени. — Семен Аркадьевич, — спросила у доктора Лариса, когда провожала его до дверей, — скажите мне честно: это серьезно? — Успокойтесь, Лариса Викторовна, — ответил Семен Аркадьевич, — пока это еще не так серьезно, как могло бы показаться. Строгий режим, несколько дней полного покоя, никаких волнений, своевременный прием лекарств — и все как рукой снимет. Но в дальнейшем следует избегать серьезных переживаний и не раздражаться попусту. Через день-другой я заеду еще раз его проведать, на всякий случай. Ну и разумеется, ежели, не дай бог, вдруг хуже сделается — сразу же посылайте за мной. Но думаю, все обойдется, Лариса Викторовна. — Благодарю вас! — отозвалась Лариса. Все сказанное Семеном Аркадьевичем немного успокоило ее. Покормив и уложив детей спать, она вернулась в спальню и ночь провела у постели мужа. Конечно, слова врача обнадеживали, но она все равно безумно волновалась, ее мучил страх, что с ним все-таки может что-нибудь случиться. Она прислушивалась к его дыханию, осторожно дотрагивалась до его руки, дабы убедиться, что он спит, и с ним все хорошо. Сон сморил ее уже на рассвете, и она заснула в кресле. Проснулась Лариса от того, что Петр Иванович позвал ее и, протянув руку, сжал ее ладонь: — Лариса!.. Она открыла глаза, чуть поморщившись, поднялась с кресла, потянулась: у нее затекла спина и шея. — Петр Иванович, вам лучше? — спросила она, присаживаясь на край постели. Он кивнул: — Лучше. Знаешь, впервые за все время спал спокойно. Мне снилось имение деда… сад, дорога к речке, и будто бы мне снова было девять лет… Лариса взяла его ладонь в свои, поцеловала и поднесла к щеке: — Господи, Петр Иванович, как же я за вас испугалась! — у нее задрожали губы, и слезы так и брызнули из глаз. — Тшш! — покачал он головой. — Что ты, Лариса, ну не надо так! Ничего страшного… со мной все хорошо, сама же видишь. Не бойся, не помру небось раньше времени. Рано мне еще! — он лукаво прищурился и подмигнул ей. — Вот выдадим замуж нашу Ларочку за приличного человека (а такого найти, как ты понимаешь, не так-то просто), да Левушку женим на порядочной и честной девице, а там… Хотя, нет. Внуков дождусь, пожалуй, и вот тогда — с чистой совестью уже можно будет! Лариса рассмеялась сквозь слезы, поцеловала его, и отправилась на кухню, дабы отдать распоряжения о завтраке. Лично проследив, чтобы Петр Иванович съел все, что заботливо приготовила для него Марфа (она в доме исполняла заодно и обязанности кухарки), и дав ему оставленные доктором лекарства, Лариса отправилась к детям. К обеду она буквально валилась с ног от усталости: сын все утро капризничал, плакал, успокоился и уснул лишь после небольшой прогулки, а дочка напротив отказывалась засыпать, несмотря на то, что Марфа спела уже, кажется, все колыбельные, какие знала. Когда она, наконец-то задремала, Лариса вернулась к Петру Ивановичу, велев перед этим принести ему обед. Супруга своего Лариса нашла крайне недовольным. Сложив руки на груди, он лежал, сердито глядя в потолок; рядом лежала газета, судя по всему прочитанная уже вдоль и поперек и раскрытая книга. — Мне до вечера тут валяться, ничего тебе досточтимый Семен Аркадьевич не сказал? — спросил он, стоило только Ларисе ступить на порог. — Не до вечера, а в течение нескольких дней — минимум! — ответила она. Петр Иванович застонал: — Вот тогда я точно помру тут со скуки, Ларис, — просительно взглянул он на нее, — ну, может быть, хотя бы для того, чтоб пообедать там, или поужинать, я могу встать и в столовую выйти? Мне уже лучше! Утром вот, да, голова тяжелая, точно с похмелья, была, а сейчас — я горы свернуть готов, а? Как думаешь? — Даже и не просите, Петр Иванович! — отрицательно покачала головой Лариса. — Семен Аркадьевич дал четкие распоряжения, а предписания доктора надобно выполнять. Вот видите, вы отдохнули, и вам стало легче, значит, нужно продолжать лечение, чтобы совсем выздороветь. — Ну ладно, — вздохнул он, — до завтра потерплю, пожалуй. Кстати, — он пристально взглянул на нее, — а ты у меня почему бледная такая? Ну-ка, пани Червинская, идите сюда! — он похлопал по одеялу рядом с собой. Лариса придвинулась ближе: — Ничего, — отозвалась она, — просто немного устала сегодня. — Конечно, спала, сидя в кресле, полдня вокруг меня суетилась с этими каплями, детей спать укладывала… Стоит ли удивляться! Вот что, тебе тоже надо отдохнуть. И даже не спорь, а не то гляди, придет вот мучитель наш, сиречь Семен Аркадьевич, я ему живо на тебя нажалуюсь, и он тебя также запрет тут. Не хватало только, чтобы ты из-за меня расхворалась. После обеда она и впрямь прилегла на полтора часа, а вечером опять начались привычные хлопоты. Семен Аркадьевич, приехав на другое утро, остался доволен, сказал, что Петр Иванович вне всяких сомнений пошел на поправку, но еще пару дней, на всякий случай, ему нужен постельный режим. Однако же, стоило только ему уехать, как Петр Иванович поднялся с постели, накинул халат и, позвав Тихона, велел ему сейчас же ехать на завод и передать управляющему, что ждет его завтра к обеду с подробнейшим отчетом. После этого он направился в детскую, дабы проведать Ларочку с Левушкой. — Петр Иванович! — покачала головой Лариса, застав его в детской как раз в тот момент, когда он взял на руки раскапризничавшегося в очередной раз Левушку. — Доктор велел вам лежать! — Да пошел он к черту! — возмутился Петр Иванович, тут же, впрочем, понизив голос, дабы не напугать сынишку. — Я ж не немощный какой, в самом-то деле, что мне теперь похоронить себя заживо в четырех стенах? Ничего, Ларис, я ж не отказываюсь от его предписаний насчет отдыха и этих дурацких лекарств. А в остальном… я уж и так все бока отлежал, хватит! — Ой, Петенька, — тихо проговорила она, взяв у него сына и начав его укачивать, пока он тем временем нянчился с дочкой, — все равно, умоляю только, будь осторожнее! Не ровен час хуже сделаешь… — Все будет хорошо! — он ласково чмокнул ее в щеку. — Вот увидишь. Через несколько дней от болезни и вовсе не осталось следа, Петр Иванович вновь стал ездить по делам на махорочный завод, встретился вновь с адвокатом, паном Михайловским, с которым обсудил вопрос денежного содержания, которое можно будет в скором времени отправить Григорию Петровичу, и Лариса наконец смогла вздохнуть с облегчением.

***

После праздничного ужина у Дорошенко Лариса с Петром решили немного прогуляться пешком и потом отпустили кучера. Мороз был на удивление слабый, пошел снег, и город в этих пушистых хлопьях казался таким тихим и умиротворенным, точно уставший ребенок, потихоньку засыпающий под теплым, мягким одеялом. Они под руку шли по улицам, любуясь искрящимся в свете уличных фонарей снегом, слушая при этом, как он весело хрустит под ногами, вспоминали сегодняшний вечер, разговоры за ужином, радостную новость, которую Елена Александровна сообщила под конец мужу и свекру. Лариса улыбалась, протягивая вперед руку и ловя крупные снежинки. — Никогда не замечала, как красиво в Нежине зимой… — задумчиво проговорила вдруг Лариса. — Я тоже, — Петр Иванович обнял ее за талию, — впрочем… может быть, это оттого, что ты рядом. Господи, — воскликнул он, — ты себе не представляешь, как я счастлив, потому что ты со мной! — Ну почему же, — приподнявшись на цыпочки, прошептала она, — еще как представляю! Он развернул ее к себе лицом, обнял и крепко поцеловал в губы: — Давай поторопимся, Ларис, нам уже пора домой, тебе не кажется? — спросил он, чуть отстранившись от нее, причем с явной неохотой. Дома Арина сообщила им, что все в порядке, дети спокойно спят, и за время отсутствия Ларисы и Петра Ивановича они ничуть не капризничали и вели себя, как «милые, маленькие ангелочки». В гостиной горело лишь несколько свечей, да переливалась в их неясных отблесках рождественская елка, которую до сих пор еще не убрали. Петр Иванович вновь привлек Ларису к себе и, прошептав, что мечтал об этом чуть ли не с самого ужина, прильнул к ее губам. Охнув, Лариса прижалась к нему, обняла за шею и ответила на поцелуй. — Петр… Иванович, — прошептала она, пытаясь отдышаться, но в то же время, подставляя лицо и шею его жадным, настойчивым ласкам, — сюда же… Вдруг войдет кто, Петенька… — Ты права, — не прекращая целовать ее, пробормотал он, — пойдем лучше в спальню, там нам будет… — Гхм… Петр Иванович, Лариса Викторовна! — деликатно кашлянул Тихон, буквально ворвавшись в гостиную, точно вихрь. — Ах, чтоб тебе! — проворчал Петр Иванович. — Тихон, тебя не учили стучаться прежде, чем войти?! — Простите, пан, — пролепетал смущенный Тихон, — но тут открыто было, я и не думал… Я полагал, вы не вернулись еще. Тут до вас приезжали буквально пару часов тому назад. Сказали, из судебной палаты какой-то. — Что велели передать? — быстро спросил Петр Иванович. — На словах — ничего. Но вот, извольте, оставили для вас пакет. С этими словами Тихон протянул ему конверт, запечатанный сургучом. — Хорошо, ступай покуда, надо будет — позовем! — распорядился Петр Иванович и тут же сломал печать и достал из конверта письмо. Подойдя к свету, он принялся читать, и Лариса видела, как постепенно менялось выражение его лица с озабоченного и обеспокоенного на радостное и торжественное. — Лариса! — обрадованно воскликнул он, закончив чтение и подбросив листок, исписанный мелким почерком высоко над головой. — Лариса! Наконец-то! — рассмеявшись, он заключил ее объятия, закружив по комнате. — Что такое? — спросила она, догадываясь, впрочем, каков будет ответ. — Поместье, — ответил Петр Иванович. — Это ответ судебной палаты, как Тихон и сказал, по поводу нашей тяжбы. Червинка снова наша!