Глава 23

Октябрь 1846 г.

Отправив горничную за шкатулкой с украшениями, Анна села на стул у зеркала и принялась внимательно изучать свое отражение. В целом она осталась довольна: из зеркала на нее смотрела еще довольно молодая и все еще красивая женщина с правильными, чертами лица, блестящими голубыми глазами, тонкими плотно сжатыми губами, что придавало ей строгое и серьезное выражение. Придвинувшись поближе, Анна провела руками по щекам, повернулась сначала влево, затем — вправо: морщин на лице практически не наблюдалось, что не могло не радовать. Не так давно она разговорилась со своими добрыми знакомыми, заклятыми подругами, как называл их Петр Иванович, Варварой Егоровной и Валентиной Романовной. Варвара поведала им очередную захватывающую новость: господин Терентьев влюбился без памяти в какую-то заезжую балерину, прихватил чуть не все свои капиталы, да и укатил с нею в столицу. Бедная его жена осталась совсем одна, почти без копейки денег, да еще каждый теперь на нее только что пальцем не показывал. Вот, мол, не сумела удержать мужа, променял он ее на какую-то столичную штучку. — Это ужасный грех, — покачала головой Валентина Романовна, — разве ж это видано, чтобы венчанную супругу бросать, ведь жизнь вместе прожили! — Помяните мое слово, — сказала Варвара Егоровна, — эта девица его без порток последних оставит! Пока у него денег много, она будет его ублажать всячески, да вот беда: деньги-то что вода — текут. Останется он без гроша, и сия нимфа найдет новую жертву. А мужчины… Все они такие — дурачки! Увидят красивенькое личико, и готовы уже перед какой-то распутной девкой, настоящим исчадием ада прыгать, как говорится, на задних лапках. А чуть хвост прижмет, так куда он побежит, кобель, господи прости, бессовестный? Обратно к жене! То-то же! Анна подумала было, что Варваре виднее, ведь всякому известно, что ее собственный муж не один раз был замечен в обществе пани Шефер. — Подумаешь, невидаль! — фыркнул Петр Иванович, когда Анна рассказала ему об этом разговоре. — Знать, та балерина оказалась хороша для пана Терентьева, коли он голову потерял. А может быть, влюбился, кто ж знает… — Да о какой любви может идти речь, когда он женат! — возмутилась Анна. — А та девка — просто-напросто молодая да оборотистая вертихвостка. Окрутила его, а он и уши развесил. Петр Иванович как-то странно, с некоей, как Анне показалось, затаенной тоской посмотрел на нее, пожал плечами и тихо проговорил: — Кто знает, раз он бросил все, никакой молвы не побоялся, значит, сильно его то чувство зацепило… — Чувство! А как же долг его супружеский?! — Ну, — развел руками Петр Иванович, — какой уж тут долг, когда любовь настоящая. — Глупости вы говорите, Петр Иванович, — отмахнулась Анна. — И я совершенно не пойму, неужели вам не жаль несчастную пани Терентьеву, что вы оправдываете этого изменщика! — Я никого не оправдываю, — поморщился Петр Иванович. — Я лишь говорю, что… как бы ужасно это, может быть, не звучало, но могу его понять, особенно если с супругой они давно уже живут… скажем так, словно чужие люди.

***

На том их спор окончился, но Анна потом чуть ли не неделю места себе не находила. У нее никак не шел из головы разговор с мужем, его слова и самое главное — выражение лица. Анне не давала покоя мысль, что Петр говорил вовсе не о пане Терентьеве, а о самом себе. Ведь она же не дурочка и прекрасно понимает: не любит он ее. Да и сама Анна давно уже не была уверена в том, любит ли своего мужа, связывало ли их вообще когда-нибудь столь нежное и крепкое чувство. Да, Анна прекрасно помнила, как он понравился ей при первой же встрече, что и неудивительно. Петр ведь был весьма привлекательным мужчиной, а кроме того умел, что называется, вызвать интерес и расположить к себе. Он был искушенным, что называется, в науке страсти, опытным и пылким любовником. Нельзя сказать, чтобы Анне совсем уж претили его ласки, во всяком случае, поначалу, когда они оба были еще совсем юными и только начинали свою семейную жизнь. Это потом она… устала, что ли, ну или ей просто стало казаться, что не стоит слишком уж преувеличивать значение этой, так скажем, стороны семейной жизни. В конце концов, они же оба стали взрослыми, зрелыми людьми, у них родились дети, и самое разумное — больше времени уделять семье, хозяйству, воспитанию сына. Но мужу, видимо, этого было мало, раз он чуть ли не на другой день после свадьбы бросился на поиски приключений. Если бы не тот случай со Степаном Задумой, Анна, наверное, по сей день не знала бы доподлинно об интрижках Петра Ивановича на стороне. И кто знает, может быть, так было бы лучше?.. Но она все узнала, и подобное поведение мужа, Анна, честно признаться, сама поразилась этому факту, сильно задело ее самолюбие. Поэтому-то с того дня Анна посчитала себя полностью свободной от супружеских обязанностей. Она просто не могла себя заставить вновь быть с ним, делать вид, будто ничего не произошло, и она ни о чем не догадывается. Поначалу она боялась, что он потребует у нее объяснений, но Петр Иванович вел себя так, будто бы ничего не случилось, и все так, как и должно быть. Неужели же она настолько ему безразлична? Это, опять же к вящему удивлению Анны, обижало. Ведь как там ни крути, они провели вместе не один год, у них родился сын. Собственно, Гришенька — это единственная драгоценность, что она получила от супружества, и за сына Анна была безмерно благодарна мужу. Иногда Анна вспоминала Андрея Вершинина, давнего своего поклонника, первую, если так можно выразиться, любовь. Он был веселым и беспечным молодым человеком, таким красивым и нежным. Он чуть не каждый день привозил ей цветы; книги, что он подарил, Анна, вместе с засушенной розой, спрятанной меж страниц, до сих пор хранила у себя в шкафу. Андрей обожал музыку, и когда Анна пела, говорил, что слышит хор ангелов. Они играли в четыре руки на рояле, и Анна чувствовала, как ее сердце трепещет от радости: рядом с нею был тот, кому она готова была отдать всю себя. Ей мечталось, что вот так они пойдут рука об руку по жизни, состарятся вместе, вырастят и воспитают по меньшей мере дюжину ребятишек… Увы, отец запретил ей даже думать об Андрее, отказал ему от дома, и Анна на удивление легко смирилась. Неужто же, часто спрашивала она себя, это была и не любовь вовсе, а просто легкое увлечение юной и наивной барышни. А что же тогда настоящая любовь?.. Неожиданно ей вновь вспоминались нежные, почти невесомые, прикосновения рук Николая Викторовича Введенского и его обворожительная улыбка. Но Анна тут же гнала эти воспоминания прочь: это уж точно ничего общего с любовью не имеет, это просто наваждение, ничего более. Временами Анна задавала себе вопрос: а не довелось ли когда-нибудь и Петру Ивановичу пережить разочарование в любви. Может быть, какая-то женщина отвергла его, или же им, как Анне и Андрею Вершинину в свое время, нельзя было быть вместе, или же она могла умереть. Тогда вполне понятно, почему он ищет, если так можно выразиться, приключений. Вдруг страдания его были столь сильными, что сердечная рана до сих пор не зажила. Впрочем, всего лишь домыслы, вполне возможно, Анна просто-напросто придумала того, чего и вовсе не было… Но стоит признать, ее всерьез задел рассказ Варвары о господине Терентьеве. Она сама не знала, почему, но у нее начинало щемить сердце всякий раз, стоило ей примерить эту ситуацию на себя. Ей даже представить было больно, что муж может вот точно так же влюбиться однажды в какую-нибудь ветреную кокетку да и бросить свою семью. И что тогда прикажете делать? Даже представить страшно, что она может остаться совсем одна, и ведь ничего уже тогда не поправишь. Черт бы побрал пани Кожемскую, только зря растревожила!

***

— Пани, прошу вас, — горничная протянула ей расписную шкатулку с драгоценностями и почтительно поклонилась. — Благодарю, Евфросинья, — кивнула Анна. Она достала жемчужное ожерелье: три нитки отборного жемчуга, и каждая жемчужинка чередовалась с бриллиантом. Это ожерелье Петр Иванович подарил ей на прошлые именины, и Анна надевала его на праздничные приемы. — Помоги мне застегнуть, — обратилась она к горничной, и та, еще раз поклонившись, приблизилась и аккуратно застегнула маленький золотой замочек. Анна еще раз внимательно рассмотрела свое отражение в зеркале и, оставшись довольной увиденным, улыбнулась. Что ж, она все еще молода и довольно привлекательна, значит, не стоит все же волноваться попусту. Вряд ли ее муж окажется столь легкомысленным и беспечным, он ни за что не променяет ее и свою семью на какую-нибудь там балерину! Петр Иванович слишком много сил вложил, чтобы получить то, что у них сейчас есть, он не станет рисковать. А любовь и страсть тут вовсе ни при чем. — Пани угодно еще что-нибудь? — спросила тем временем Евфросинья. — Нет, пока мне не ничего не нужно. Ты можешь идти, коли понадобишься — позову. — К вашим услугам, пани. Анна посмотрела ей вслед и усмехнулась: кажется, впервые в жизни мужу удалось угодить одновременно и ей, и самому себе. Она ни минуты не сомневалась, что эта тихая с виду и скромная комнатная девка, такая услужливая и понятливая, безупречно справляется не только с обязанностями горничной. Петр Иванович же ни одной юбки не пропустит, особенно когда речь идет о прислужницах его жены. Больше того, Анна прекрасно видела, как однажды, когда она в присутствии мужа похвалила Ефросинью за старательное отношение к работе, он присоединился к похвале и ласково потрепал девку по щеке. Та покраснела, стыдливо опустила глаза, пролепетала что-то вроде того, что «не стоит благодарности», а после чуть подняла голову и одарила Петра мимолетным взглядом из-под полуопущенных ресниц. Так люди, которых связывают весьма близкие отношения, смотрят друг на друга, желая высказать то, что не всегда можно облечь в слова. В ответ на это он усмехнулся себе в усы и еле заметно подмигнул этой бесстыднице. Анна же сделала вид, будто ничего не заметила. Какой смысл возмущаться, выгонять эту нахалку, если мужа уже не переделать? Да и вообще, они у него обычно долго не задерживаются, надоест, так сам и угомонится, пока другую не заведет. А эта пускай уж и дальше при Анне остается, поскольку не так-то просто найти толковую служанку. — Вам удивительно к лицу это платье и это ожерелье, Анна Львовна! — она вздрогнула, услышав голос мужа. Кажется, Анна слишком уж увлеклась своими мыслями, поэтому и не заметила, как он вошел. — Благодарю вас, Петр Иванович, — ответила она, поднимаясь со стула. Новое платье цвета слоновой кости, стоит сказать, стоило чуть ли не целое состояние, и Петр Иванович хоть и ворчал, что это просто-напросто перевод деньгам, но все же расщедрился на этот раз, согласившись, что супруге необходимо обновить гардероб. — Вы затмите всех сегодня, — улыбнулся он, целуя ей руку, — не сомневаюсь в этом. — Ох, Петр Иванович, да полно вам! — отмахнулась она, несмотря на то, что ей были приятны комплименты мужа. — Что же, думаю, нам уже пора, — проговорил Петр Иванович, поправив галстук. — Не хотелось бы опаздывать, это не слишком-то вежливо. — Я целиком и полностью согласна с вами! — Анна взяла мужа под руку, и они направились вниз, коляска уже ждала их во дворе. В другой раз Анна порадовалась бы возможности выехать в свет, развеяться немного, разогнать тоску, но нынче поводов веселиться, прямо скажем, было не слишком-то много. Гриша месяц назад уехал в Лейпциг, изучать философию в университете, как и собирался. Разумеется, Анна была рада за него, но ее удручало, что сын так и не приехал в Червинку навестить родителей и проститься с ними перед отъездом. Петр Иванович, конечно же, заплатил те деньги, что Гриша остался должен своим столичным приятелям, хотя, разумеется, и ругал сына на чем свет стоит. Он грозился лично поехать в Петербург и отходить Гришеньку по спине нагайкой, «чтоб впредь неповадно было». Конечно же, Петр Иванович никуда не поехал, но написал Грише письмо, в котором поставил условие: будет посылать ему всего-навсего триста рублей в месяц на содержание. Вздумает Гриша проиграться или куда еще потратить деньги, придется ему до следующего месяца сидеть без гроша в кармане. — Может быть, хоть это ему мозги вправит! — подытожил Петр Иванович. Анна не одобряла подобной строгости, в конце концов мальчик вступает уже в пору зрелости, он вращается в кругу достойных и благородных сверстников, само собой разумеется, что он должен вести ту жизнь, которая свойственна людям их круга. Вне всяких сомнений, он достоин только самого лучшего. Думается, Гриша и сам это прекрасно понимает, и именно поэтому он обиделся на отца, не заехал домой, а сразу же отправился в Германию. Петр Иванович лишь презрительно усмехнулся, когда узнал об этом, прибавив, что обижаться сын может сколь угодно, но впредь он научится считать деньги. Анна написала сыну, что дома его любят и всегда ждут, она станет день и ночь молиться о благополучии милого Гришеньки, а заодно послала ему тайком от мужа четыреста рублей. Петр Иванович выделил жене полторы тысячи на домашнее хозяйство; она как раз задумала купить новые стулья для столовой и спален. Анна распорядилась купить более дешевую мебель, Петр Иванович все равно не станет вникать в подобные мелочи, а сэкономленные деньги послала сыну, пусть мальчик порадуется. В конце концов он юн и горяч, самое время ему кутить да наслаждаться жизнью, еще успеет стать рассудительным да покладистым. Впрочем, ежели он не сделается столь же скаредным и вечно всем недовольным типом, как его батюшка, тем лучше. Пусть остается всегда таким, какой он сейчас: добрым, чутким, нежным и деликатным. А когда он вернется в родные пенаты да найдет себе добродетельную, скромную девушку, которая станет его женой, вот тогда Анна будет по-настоящему счастлива. Ну а пока ей оставалось лишь мечтать о столь счастливом будущем и скучать по дорогому сыну. Время от времени они с мужем выезжали в гости хотя бы к тому же Александру Васильевичу или к кому-то еще из соседей, иногда, когда Петр Иванович был в настроении, приглашали гостей в Червинку, — словом, жизнь текла как обычно, и подобное положение вещей давным-давно стало уже привычным. Но вот их провинциальное сонное болото, как любил говаривать, мир его праху, покойный батюшка Анны, вновь встряхнуло да взбаламутило очередное потрясающее известие.

***

Чуть больше месяца тому назад Анна с Петром Ивановичем ездили в театр. Разумеется, по приглашению Александра Васильевича, а еще потому, что вся округа посчитала своим долгом почтить присутствием спектакль с участием известной актрисы. Несколько лет тому назад мадам Листопадова уже гастролировала в Нежине. Она определенно имела успех, и поэтому директор нежинского театра вновь пригласил ее. Во-первых, он, как говорили, давно знал ее, и их связывала крепкая дружба, а во-вторых, ему очень хотелось, чтобы скандалы, которые в последнее время, стараниями Серафимы Шефер, прямо-таки преследовали его театр, поскорее забылись. Разумеется, гастроль киевской примы произвела фурор, и зрители чуть ли не двери ломали, дабы попасть на премьеру. Прима была уже далеко не юна, и скажем прямо, роль Евгении Гранде была ей немного не по возрасту, но надо отдать должное, она, во-первых, играла так вдохновенно и с такою страстью, что уже через пять минут после ее появления на сцене хотелось одного: смотреть на актрису, сопереживать ее героине, ждать, что же будет дальше. Во-вторых, Раиса Мироновна была довольно миниатюрной, прекрасно сложенной женщиной, с идеально тонкой талией, красивыми покатыми плечами и изящными руками. Блестящие темные волосы, красиво уложенные в высокую прическу, и большие, миндалевидные карие глаза довершали картину и делали ее прямо-таки очаровательной и притягательной. Ничего удивительного, что чуть не все мужчины нежинского уезда сделались вмиг страстными театралами и ездили на спектакли каждый день. Анна искренне наслаждалась спектаклем да и Петр Иванович, как она успела заметить, не только зевал, как он обычно делал, а время от времени поглядывал на сцену с неподдельным интересом. Ну, может быть, если не игра, то хотя бы прелести заезжей примы заставят его понять подлинное искусство. Кстати сказать, по слухам мадам Листопадова была из бывших крепостных, но ее бывшая хозяйка, большая любительница и ценительница искусства, меценатка, дала ей вольную, а сверх того еще и выучила на свои же собственные деньги за границей. Правда, или же это всего лишь слухи, кто его разберет, но в любом случае, актриса была безумно талантлива, и теперь ее приглашали в лучшие дома уезда, более того, шептались даже, что она состояла в более чем близких отношениях с самим генерал-губернатором. И хотя роман их давно уж угас, но он и по сию пору относится к ней с нежностью и всячески покровительствует. Александр Васильевич также не остался в стороне: после спектакля он устроил у себя дома праздничный прием в честь знаменитой актрисы. В жизни, к вящему удивлению Анны, а заодно и Петра Ивановича, Раиса Мироновна оказалась женщиной простой в обращении, приветливой и вовсе не чванливой. Она явно умела расположить к себе и поддержать разговор. За ужином все мило беседовали об искусстве, о театре и о литературе, в общем, все было, как говорится, тихо и мирно. Даже пани Шефер, которую, неизвестно по какой причине Александр Васильевич вновь пустил в свой дом (просто удивительно, ну неужели нельзя выставить эту бесстыдницу вон раз и навсегда), сидела тише воды, ниже травы. Она зачем-то привезла с собой дочь, и та, явно обескураженная, поскольку ей еще не доводилось бывать в обществе, молча изучала узоры на скатерти и содержимое своей тарелки. Анна бросала на несчастную Лидочку полные жалости взгляды, у нее сердце заходилось, до того она сочувствовала бедняжке. Лида еще совсем девочка, а мать уже таскает ее с собой по гостям да еще нарочно подстраивает так, чтобы рядом оказался кто-нибудь из холостяков и видных женихов уезда. Рядом с Лидой сидел племянник пана Терентьева, двадцатисемилетний повеса, который умудрился проиграть в карты имение, завещанное ему покойным батюшкой, отчего вот уже второй год вынужден был жить на иждивении у родственников, не оставив, впрочем, своих прежних привычек. Вот и сейчас он время от времени поворачивался к Лидочке и шептал ей что-то на ухо, отчего она отчаянно краснела. Напротив нее расположился сын пана Лысенко, ближайшего соседа Шеферов, Олег. Он недавно поступил на военную службу и по такому случаю щеголял теперь новеньким мундиром. Олег весело подмигивал смущенной Лидочке и изо всех сил пытался рассмешить ее забавными историями, судя по всему, вычитанными в книгах. Поведение последнего до глубины души возмущало Анну, поскольку всем давно известно, что Олег Лысенко обручен с Варенькой Кожемской, младшей дочерью Варвары Егоровны, единственным их с Никифором Лукичом общим ребенком. Правда, Варенька покуда еще слишком мала, но как только ей сравняется восемнадцать, Кожемские и Лысенко непременно объявят о свадьбе. Однако же, Анна была вынуждена отвлечься от размышлений о дочери пани Шефер, поскольку заметила вдруг, что ее дражайший супруг начал проявлять неподдельный интерес к приглашенной знаменитости, а заодно и к пани Косач, которая также была звана на ужин. Она заглянула к Александру Васильевичу, как сама выразилась, на пару минут, поскольку муж ее вынужден был отлучиться в Киев по делам коммерции. — Феденька непременно заехал бы к вам лично, но срочные дела задержали его, посему он просил передать вам свои извинения, дорогой Александр Васильевич, — сказала она хозяину. — Что вы, душенька, — улыбнулся он ей, — право, не стоит. Оставайтесь, отужинайте с нами, ибо вы всегда желанная гостья в моем доме. И вот уже после ужина, когда все собрались в гостиной, Анна, заболтавшись с пани Лопушинской, потеряла на миг Петра Ивановича из виду. Чем он не преминул воспользоваться! Чистое наказание, — возмутилась она про себя, глядя, как муж целует руку актрисе Листопадовой, а после, ослепительно улыбаясь, шепчет что-то на ухо Софье Станиславовне. Совсем он, что ли, растерял последние остатки стыда и совести?! Мало было крепостных девок, так решил переключиться на жену соседа! Да ежели та же Варвара Егоровна заметит, завтра уже слухи пойдут по всей округе. Анна решительно поднялась со своего места, подошла к мужу и, заявив, что у нее разыгралась мигрень, потребовала срочно отвезти ее домой. — Ох, Анна Львовна, — участливо проговорила Софья Станиславовна, — должно быть, это к перемене погоды. Меня тоже, знаете ли, время от времени донимают мигрени. — Да, вы правы, Софья Станиславовна, мне просто надобно отдохнуть. — Ну, — развел руками Петр Иванович, — как скажете, Анна Львовна. Я тогда пойду попрощаюсь с Александром Васильевичем и с его гостьей… Прошу извинить, сударыня! — кивнул он Софье Станиславовне. — Какая муха вас укусила, Анна Львовна? — недовольно спросил он у нее, когда они вернулись домой. — Меня? — изумилась Анна. — Это я у вас, Петр Иванович, должна спросить, неужели вы избавились, во-первых, от своего предубеждения перед актрисами, а во-вторых… Прежде, чем этак волочиться за уважаемой, замужней дамой, подумали бы лучше о ее чести! А заодно и о моей, если, конечно, это слово для вас не пустой звук! — Ничего не понимаю, — удивленно приподнял брови Петр Иванович. — Какая замужняя дама, при чем тут актрисы?.. Ежели вы о Раисе Мироновне, то я лишь выразил ей свою признательность, и только. Она была гостьей моего друга, а кроме того, вы и сами беседовали с ней о Шиллере, если мне не изменяет память. Помимо же всего прочего, вынужден признать: она и впрямь само очарование, а все здешние актрисы ей и в подметки не годятся! Но это вовсе не означает, что она мне понравилась настолько, чтобы у вас возник повод для ревности. — Ах, не паясничайте, Петр Иванович, — поморщилась Анна, отметив про себя, что на сей раз он даже имя актрисы запомнил, а прежде они, как он выражался, все были «на одно лицо». — Актриса тут ни при чем вовсе. Я говорила о пани Косач! Вы… вы же перешли все границы и открыто флиртовали с нею! А ведь Федор Семенович… Петр Иванович неожиданно расхохотался ей в лицо: — Анна Львовна, ой, ну спасибо, насмешили! Кажется, это первая вспышка ревности за все шестнадцать лет нашего с вами супружества. — Вам смешно?! — задохнулась от возмущения Анна. — А мне так вовсе нет! И я не желаю, чтобы завтра все соседи говорили, будто вы… волочитесь за женой Косача, точно какой-то гимназист! Ведь вы уже, простите великодушно, не в том возрасте, Петр Иванович, чтобы повесничать столь бесстыдным образом. — Господи, Анна Львовна, — глаза его мгновенно потемнели, что было первым признаком того, что он не на шутку разозлился, — перестаньте пороть чушь! Будто бы не могли придумать чего поглупее: чтоб я и пани Косач… Вы вообще в своем уме? — окончательно выйдя из себя, вскричал он. — Тем не менее, — возразила ему Анна, — это могла заметить не только я. Вы ворковали там, точно голубки! Постыдились бы хоть… — Анна Львовна, — резко перебил ее Петр Иванович, — мне надоел этот разговор и ваши глупые обвинения! Я не обязан ни перед кем отчитываться, но для того, чтобы положить конец всем недоразумениям — первый и последний раз пускаюсь в объяснения. Раньше всего: у пани Косач я, как того и требуют приличия, справился о здоровье мужа и сына. А после попросил передать Федору Семеновичу, что согласен купить у него мельницу, ту, что за лесом. — Зачем она вам нужна? — не поняла Анна. — Затем, что Федор решил ее продать, потому что ему нужны деньги, а я захотел купить, поскольку найду ей должное применение. Как еще я, по-вашему, должен был с Софьей Станиславовной разговаривать? Вовсе не смотреть на нее, дабы вы не подумали, что я как-то не так ей улыбнулся? Глупее ничего не слышал! — Что ж, коли так, то извините меня, Петр Иванович, — тихо проговорила Анна. — Я не хотела как-то задеть вас, или… Возможно, я и впрямь слишком уж впечатлительна. — Ладно уж, — буркнул он, — давайте забудем о сем недоразумении раз и навсегда. Анна кивнула и удалилась к себе; ей вдруг сделалось стыдно, вполне возможно, она и впрямь устроила бурю в стакане воды. На другой день они с Петром Ивановичем завтракали, мирно беседуя о том, как Анна вновь отказалась от очередной гувернантки, так как у претендентки не оказалось должных рекомендаций. Петр Иванович еще сообщил, что собирается в очередной раз отправиться в дальние деревни, дабы решить какие-то вопросы по хозяйству, и Анна обрадовалась. Как раз должен был приехать месье Анри, дабы позаниматься музыкой с Китти. Они уже допивали чай, когда Фрол доложил о визите Валентины Романовны Лопушинской. — Что ей понадобилось-то с утра? — нахмурился Петр Иванович. Анна пожала плечами и велела Фролу проводить Валентину Романовну в гостиную: — Сейчас узнаем, что там стряслось, — проговорила она, вставая из-за стола. — Вы себе не представляете, душенька Анна Львовна, что случилось! — возвестила пани Лопушинская, когда Анна вошла в гостиную. — Ох, простите, вылетело совсем из головы! Приветствую вас! — Доброго здоровья вам, дорогая Валентина Романовна! — кивнула Анна. — Что произошло? Вы так возбуждены… Здоров ли Лев Николаевич? — Благодарю, — отозвалась пани Лопушинская, — мой дорогой супруг здоров, слава богу! Но у нас тут такое стряслось! Вчера буквально, уже поздно было, дело к ночи, приезжают к нам от пана Горшенина. С приглашением на свадьбу! Он решил жениться, представляете себе? И свадьба уже через месяц. — Что за вздор? — воскликнул Петр Иванович. Он как раз вошел в гостиную вслед за Анной. — Какая может быть свадьба, если оба старших сына Горшенина уже женаты, а младшему минуло всего десять лет! — А я говорю не о Константине Демьяновиче и не об Анатолии Демьяновиче. И уж тем более не о маленьком Павлушеньке! Речь идет о самом Демьяне Никитиче. — Он решил жениться в третий раз? — хмыкнул Петр Иванович. — На старости-то лет… — Совершенно верно, — кивнула Валентина Романовна. — На Лидочке Шефер. — Что? — в один голос воскликнули Анна и Петр. — Вот то-то ж и оно! — мигом отозвалась Валентина Романовна. — Он спятил?! — фыркнула Анна. — Ему ведь уже под шестьдесят, тогда как Лидочке едва минуло шестнадцать! — Пятьдесят семь, — вздохнула Валентина Романовна. — Столько же, сколько моему старшему брату было бы, мир его праху. — Может быть, — усомнилась Анна, — вы что-то не так поняли, и под венец собралась сама пани Шефер? — Да нет же, говорю вам, — покачала головой Валентина Романовна. — Пани Шефер сама подтвердила! Мой дорогой Лев Николаевич встретился вчера с нею в Нежине, и она сообщила, что выдает дочь за Демьяна Никитича. А сам он намедни был в игорном доме, где обыграл Никифора Лукича, и притом подчистую, а заодно обрадовал всех приятелей своих известием о скорой свадьбе. — Абсурд какой-то! — пробормотала Анна. — Да, но тем не менее, это так. Венчаться они будут в Нежине, в Троицком храме. Отец Пимен наш отказался… Стоило только Валентине Романовне уехать, явился посыльный от самого пана Горшенина и привез Петру и Анне приглашение на свадьбу. — И что вы по этому поводу думаете, Петр Иванович? — спросила обескураженная Анна у мужа сразу же, как посыльный удалился. Петр Иванович помолчал, пожал плечами и наконец совершенно спокойной проговорил: — Вы разве не поняли до сих пор? Шефер не оставила эту свою безумную идею с фарфоровым заводом. Помните, она говорила, что коли уж мы отказываемся от этакого счастья, она сделает предложение пану Горшенину? — Верно! — вспомнила Анна. — Я тогда пропустила ее слова мимо ушей, а теперь, когда вы сказали… Да, она действительно выразилась именно так. Но это же… Этому просто нет названия! Пускай бы сама и выходила замуж за Демьяна Никитича, при чем тут несчастная Лидочка? — Вы, кажется мне, все еще не до конца понимаете, Анна Львовна, — усмехнулся Петр Иванович. — Что толку Серафиме Павловне самой искать себе мужа, когда речь идет, насколько я понимаю, о завещании Ивана Шефера. А он распорядился следующим образом: почти все его состояние переходит к дочери. И только тогда, когда она выйдет замуж. Серафиме же Павловне досталась лишь небольшая часть, которую она сейчас, насколько я понимаю, так весело проживает. — Откуда вам это известно? — поразилась Анна. — От нотариуса, разумеется, — отозвался Петр Иванович. — Как-то раз милейший Марк Гаврилович заглянул в клуб, а после чарки-другой разговорился. Он, собственно, как раз в клуб-то и приехал после оглашения завещания. Помнится, кто-то еще высказался тогда, мол, завидной невестой станет юная Лидочка Шефер, ох, и повезет кому-то. И вот, изволите видеть, повезло Горшенину: он же кругом в долгах. Вот мадам Шефер и прибрала его к рукам. Теперь дочь ее получит все капиталы покойного папеньки, а безраздельно распоряжаться всем станет Серафима Павловна, поскольку Лидия покуда мало что в делах смыслит. Ну, а про зятя и говорить не приходится. Он ради денег согласен, судя по всему, остаток жизни плясать под ее дудку. — Это же ужасно, Петр Иванович! Бедная Лидочка. Она ведь совсем еще девочка, как же так можно?! — Думается, что в большей степени брак этот — всего лишь выгодная сделка, ничего более. — Все равно, — вздохнула Анна, — я бы на ее месте со страху умерла, кабы мой отец приказал мне выйти замуж за старика. Наверняка же ей, шестнадцатилетней девушке, пан Горшенин кажется дряхлым стариком! Да к тому же еще, и об этом всем известно, Демьян Никитич — большой любитель заложить за воротник. Да уж, подумалось Анне, выходит ей несказанно повезло, что в свое время к ней посватался именно Петр Иванович. Она бога должна благодарить, что ей достался в мужья не старик-пропойца, а молодой, привлекательный мужчина и замечательный хозяин. А все его… недостатки кажутся теперь совершенно незначительными. Анне было безумно жаль юную Лидочку: какая печальная судьба ее ждет. Она же теперь обречена всю жизнь страдать рядом с нелюбимым человеком, который к тому же ей отвратителен. Да еще и терпеть выходки беспутной матери, которая наверняка теперь еще пуще примется чудить. Просто отвратительная, беспринципная женщина, настоящее чудовище! Неужели ей наплевать на счастье дочери, и она не хочет, чтобы та познала настоящую любовь, жила с обожаемым мужем, не зная горя, подарила ей внуков? Так или иначе, но свадьба была назначена, гости приглашены, праздничный ужин приготовлен. Пани Шефер только и делала, что ездила с визитами по соседям и каждому встречному и поперечному говорила, что дескать очень скоро о ее семействе заговорят повсюду. Фамилию Шеферов узнают все, даже и в самой столице! Ее принимали, перед ней заискивали и заверяли в искренней дружбе. Слава богу, что к Червинским она дорогу позабыла после того разговора, когда пыталась сосватать Лиду за Григория. И вот наступил день свадьбы — самого, как не один раз подчеркивала Серафима Павловна, грандиозного и пышного праздника в округе.

***

В церкви собрались уже практически все приглашенные, включая «молодого» жениха. Он стоял у алтаря, наряженный в новый фрак, с бутоньеркой в петлице, — все как полагается. Рядом с ним стояли сыновья с женами и пан Лысенко, который считался лучшим другом Демьяна Никитича и поэтому был приглашен стать посаженным отцом, жена же его должна была исполнять роль подружки невесты. Присутствовал, разумеется, и Александр Васильевич Дорошенко, Лев Николаевич и Валентина Романовна Лопушинские и, куда ж без них, супруги Кожемские вместе со старшей дочерью и ее мужем, которые как раз приехали погостить в родительском имении. Анна и Петр вошли в церковь, заняли свое место, как раз рядом с Александром Васильевичем, предварительно, разумеется, поздравив жениха и пожелав ему всего наилучшего. Местные кумушки, как водится, шептались украдкой, что пан Горшенин явно выжил из ума, а молодые люди сходились на том, что этому «хрычу старому» несказанно повезло. Невеста явно запаздывала: прошло уже больше часа с назначенного времени венчания. Демьян Никитич уже заметно нервничал, а по церкви пробежал шепоток, что молодая невеста не иначе как сбежала с молодым кавалером, бросив несостоявшегося мужа прямо у алтаря. — Шутка, конечно, весьма дурного вкуса, — тихо сказал Александр Дорошенко Петру Ивановичу, — но… чем дальше, тем больше мне кажется, что в ней есть большая доля правды. — Да, — согласился Петр Иванович, — похоже на то. — Настоящее позорище! — воскликнула Варвара Егоровна. Она, казалось, была довольна, что вот-вот разразится самый настоящий скандал. — Может, случилось что? — робко предположила одна из невесток пана Горшенина. — И правда, отец, — согласился его старший сын Константин, — может быть, послать кого-нибудь к Шеферам, узнать, в чем дело? — Что ж… — начал Демьян Никитич, но тут в церковь вбежал запыхавшийся мальчишка — казачок от Шеферов. Он подбежал к пану Горшенину, потянул его за фалду фрака, тот быстро обернулся, наклонился, и мальчишка что-то зашептал ему на ухо. Демьян Никитич резко выпрямился, побледнел и, оглядев притихших разом гостей и священника, проговорил хриплым голосом: — Господа, я прошу извинить меня, но… свадьба не состоится. Пани Шефер скончалась сегодня утром. Гости зашумели, тут и там раздались горестные возгласы и слова молитв. Мало-помалу все начали расходиться, и очень скоро разъехались по домам. — Да, кто бы мог представить, как все обернется! — задумчиво проговорил Александр Васильевич, когда они приехали в Червинку и расположились в гостиной. — Если подумать, — отозвалась Анна, — то… может быть, грех так говорить, но случившееся — к лучшему. Теперь Лидочке не придется выходить за человека, который ей в деды годится. Она сама разлила чай и подала его мужу и Александру Дорошенко. — Как знать, — отозвался Петр Иванович, — возможно, вы и правы, Анна Львовна. — Бедная Лидочка, — вздохнул Александр Васильевич. — Осталась совсем одна: ни отца, ни матери… Я считаю теперь своим долгом позаботиться о ней, она ведь лучшая подруга моей дочери. — У вас золотое сердце, Александр Васильевич, — тихо проговорила Анна. — Господь вам воздаст! — Отправлю ее вместе с Натали в киевский пансион, пусть вместе там будут, — продолжил Александр Васильевич. — Интересно, что все-таки произошло с Серафимой Павловной? — спросил Петр Иванович. — Завтра я сам заеду в поместье Шефер и все узнаю, — ответил ему Александр Васильевич. Пан Дорошенко уже собрался уезжать, когда в гостиную торопливо вошел Яков: — Пане, — поклонился он Петру Ивановичу, — там приехал управляющий Косачей до вас. Говорит, у него срочное дело. — Зови! — кивнул Петр Иванович. — Неужто стряслось еще что-то? — пробормотала Анна. Косачей на свадьбе Горшенина не было: Федор Семенович вновь уехал несколько дней тому назад, на этот раз в Харьков. Там он должен был заключить подряд на покупку льна, что должно было принести ему, как он радостно повторял, немалый доход. Что же касается Софьи Станиславовны, то без мужа она не поехала к Горшениным, поскольку практически не была знакома с этим почтенным семейством. Тарас, молодой управляющий Косачей, вошел в гостиную, снял шляпу и поклонился: — Петр Иванович, Анна Львовна, пан Дорошенко, мое почтение! Меня хозяйка к вам отправила, потому как… беда у нас страшная! — Что такое? — в один голос воскликнули Анна, Петр и Александр Васильевич. — Федор Семенович… преставились. Сегодня из Харькова приехал посыльный… В гостинице его нашли, худо ему совсем было. Он ведь и до отъезда все жаловался: то бок у него болит, то живот… Анна испуганно вскрикнула и прижала ладони к губам. — Господи боже! — Александр Васильевич медленно осенил себя крестным знамением. — Земля ему пухом! — тихо проговорил Петр Иванович. — Александр Васильевич, думаю, нам нужно срочно ехать в Косачевку. Узнать, что да как… Чем мы можем помочь Софье Станиславовне. — Да-да, вы совершенно правы, Петр Иванович. Едем немедленно!