Глава 22

Май 1858 г.

— Сколько можно копаться, вы точно мухи сонные сегодня с утра! Почему я одна должна тут за всеми вами бегать, як хорь за зайцем? У меня своих дел выше головы! — Павлина вытерла руки о передник и сердито уставилась на троих встрепанных и испуганных девок, съежившихся под ее грозным взглядом. — Ладно эти, — она кивнула на двоих, очень похожих друг на друга, темноволосых и кареглазых девиц в новеньких форменных платьях и накрахмаленных передниках, — только вчера, почитай, на работу поступили, но ты-то! — А у меня, тетка Павла, тоже не сто рук! — огрызнулась Дарка. — Да и вообще я им в няньки не нанималась, давайте я лучше тут помогу вам. Павлина покачала головой: — Точно дети малые, ей-богу, — проворчала она. — Ладно, вот управляющего поставит пан нового, тогда дело на лад и пойдет. А покуда я тут порядок наведу, уж как умею. Значит так, — уперев руки в бока, произнесла она, — как тебя? — кивнула она той девице, что была повыше ростом. — Анфиса я, — ответила та, еле слышно вздохнув. За сегодняшнее утро она по меньшей мере уже два раза сообщила кухарке свое имя, но та почему-то упорно не могла его запомнить. — Вот и хорошо, Анфиса, поди-ка ты покуда в гостиную и еще раз протри там везде пыль. После — в передней, курительной и на лестнице. Там все блестеть должно, ясно? — Ясно, — кивнула Анфиса. — Теперь с тобой, — повернулась Павлина ко второй девице, что была ниже ростом, чуть полнее, чем ее товарка и судя по всему, немного старше годами. Тебя как звать? — Татьяна, — усмехнулась та, видно тоже смешной показалась ей забывчивость Павлины. — А ты ступай наверх, надо ведь и в спальнях порядок навести, белье сменить, комнаты проветрить, и чтобы там тоже ни пылинки не было! Не желаю я потом от панов выслушивать, как мы тут все запустили и распустились без хозяйского-то глазу, ясно? — Ясно, — кивнули горничные. — Ну так за работу — живо! — Вот вас бы, тетка Павла, и поставить этой… как там она называется? Экономкой, вот! — усмехнувшись, проговорила Дарка. — Я сейчас тебе так поставлю! — вновь напустилась на нее Павлина. — Давай-ка помоги мне лучше, как и собиралась: серебро столовое начистить надо, потом с ужином поможешь. А то кто их знает, новых-то этих девок, умеют они чего, али совсем безрукие. — Они мне заявили тут, что дескать не их это дело на кухне путаться. Так и сказали, представляете? Точно не прислуга, как вот мы с вами, а панночки, ни дать ни взять, благородные. Вы не знаете, у новой пани они все такие малахольные? Впрочем, думаю, мы их быстро отучим носы-то задирать. Эх, жалко Галки нету, она бы их уж поучила уму-разуму.

***

Павлина усмехнулась: да уж, Галина вряд ли стала бы терпеть заносчивость новых горничных. Она ведь даже Кате спуску не давала, хотя та никогда не пользовалась своим положением и не кичилась благорасположением покойной Анны Львовны. Конечно, что толку теперь говорить: Галина с Панасом уехали восвояси, не захотели больше здесь оставаться. Что ж, их право… Собственно, нынче в доме, кроме самой Павлины и Дарки, остались лишь Марко да Фрол. Последний все сокрушался, что уже слишком стар, идти ему некуда, и больше работы он нигде найти не сможет. А дома и какого-никакого надела земельного у него нет и не было, поскольку купили его совсем еще мальчишкой, давным-давно, когда Анна Львовна только-только вышла замуж за Петра Ивановича, и они переехали жить сюда. С той поры всю свою жизнь Фрол провел в панском доме — в лакеях. То же самое касалось и Марко, у него, правда, была в одном из дальних сел старшая сестра, но он давно уже с нею и ее семьей не знался. Остальные же дворовые разошлись, как говорится, кто куда. Первыми уехали Назар с Орысей, они собрались в путь сразу же после свадьбы Катерины и Андрея Жадана. Назар заявил, что раз они теперь вольные, то станут жить так, как им угодно — вдвоем. Напоследок он прибавил, что если богу угодно будет, то жизнь свою он посвятит борьбе за свободу. — Надо чтобы все волю получили! Жадан прав, — сказал Назар. — Бог вас благослови, — перекрестила их Павлина. — Гляди за ним, Орыська, — прибавила она, — чтоб не влип куда, глупостей не наделал. — Не бойся, тетка Павла, — улыбнулся Назар, — все будет славно! Следом убрались восвояси Галина с Панасом, несмотря на то, что в селе у него остались мать и брат, он сказал, что в Киеве они смогут найти какую-нибудь работу и устроиться гораздо лучше, нежели в Червинке. Вслед за ними понемногу разъехались и остальные, кроме вот той же Дарки да Павлины с Фролом и Марко. Катя звала свою дорогую «мамусю-Павлусю» с собой, обещала ей беспечную и спокойную жизнь рядом с собой, но после того, что случилось на свадьбе, ей, разумеется, стало недосуг думать ни о ком и ни о чем, кроме как о здоровье Андрея Андреевича. Как только ему стало немного легче, Катя распорядилась отвезти мужа в Киев, там у него были знакомые доктора и больница, им же самим построенная, где ему, вне всяких сомнений, должны были помочь быстрее и лучше, нежели в нежинском госпитале. Павлина, само собой, осталась в Червинке. Она думала, что может быть, когда Андрей Жадан поправится, то они с Катрусей все же переедут жить в имение, и она останется при них. Здесь родятся Катрусины детки, и Павлина станет нянчить их так, как прежде нянчила саму Катрусю. Бог не дал Павлине своих детей, но когда родилась Катя, и Анна Львовна поручила малютку ее заботам, она несказанно обрадовалась. Ей даже казалось иной раз, что лучше было бы хозяйке и вовсе отдать ей Катрусю, она бы ей заменила мать, вырастила так, как и подобало ей по рождению: простой крестьянкой. Когда пришло время, то выдала бы замуж за справного и ладного парубка, и все было бы хорошо у дивчины. Но увы, Анна Львовна рассудила иначе, она и сама полюбила девочку и привязалась к ней, точно к родной дочери, но вот что вышло в итоге. Да уж, знал бы, где упадешь — соломки бы постелил, верно говорят. После несчастья, случившегося на свадьбе Жадана и Кати, дом стоял опечатанным, так как новый хозяин не отдал на этот счет никаких распоряжений. Позже, уже осенью, в Червинку приехал с посланием один из подручных Андрея Андреевича и сообщил, что де хозяин с хозяйкой прибудут в скором времени. Посему надо было хоть как-то прибраться в доме, приготовить им комнаты. Павлина собрала кое-кого из дворни, кого смогла, и все вместе они навели порядок аккурат к приезду Андрея Андреевича и Катруси. — Деточка моя, Катрусенька милая! — Павлина прижала к груди свою драгоценную девочку, не в силах сдержать слез. — Ну что ты, Павлуся, не надо, не плачь, — уговаривала ее Катя, хотя у нее и у самой глаза были на мокром месте. — Свиделись вновь… теперь все будет хорошо! — приговаривала Павлина, обнимая Катю. Однако же, радость длилась, увы, недолго. Катя и Андрей Андреевич сообщили, что вовсе не намерены жить в Червинке. Сначала они собирались то ли продать поместье, то ли преподнести в дар чуть ли не самому губернатору, но потом неожиданно планы поменялись. Больше того, как оказалось, Петр Иванович уже вернулся в Нежин, и он твердо намерен вернуть имение себе. Андрей Андреевич лично встречался с бывшим хозяином имения, и они довольно продолжительное время беседовали о чем-то в гостиной. Павлина к ним, разумеется, не выходила, в окно только видела, как подъехал экипаж Петра Ивановича, и как он потом уехал обратно. — Я так волновалась, — сказала Катя мужу после того, как Петр Иванович отбыл восвояси. — Думала, скандала не избежать… — Да ну брось, дорогая, — беспечно махнул рукой Андрей Андреевич, — он, конечно, весьма неприятный тип, но все же далеко не дурак. Павлина, расставлявшая в это время на столе тарелки и чашки к ужину, усмехнулась про себя столь меткой характеристике своего бывшего хозяина. — Ссорится с нами Червинскому сейчас явно не с руки, в тяжбы да скандалы новые впутываться — тоже. Думаю, ему достаточно уже и того, что есть, ведь Григория-то вот-вот если не на плаху отправят, так в Сибирь сошлют, поэтому лишние хлопоты Петру Ивановичу ни к чему. Вот он с легкостью и принял мои условия. Так что и ты, и все остальные так вольными и останетесь. Ну а дом… — Дом этот мне не нужен! — воскликнула Катя. — Я бы все равно здесь жить не стала, ни за что. Слишком много горестных воспоминаний. — Как тебе угодно, Катенька, — улыбнулся ей Андрей Андреевич. — Завтра же мы с тобой уедем к нам домой. В Киев. И там мы с тобой будем по-настоящему счастливы, верно? Уже поздно вечером Катя зашла к Павлине на кухню, ей очень хотелось поговорить по душам со старой кухаркой, которая, если, конечно, не считать Анны Львовны, была единственной среди обитателей поместья, кто всегда относился к ней с нежностью. — Павлуся, я хочу тебе предложить поехать с нами. Ты станешь жить в нашем доме. Будешь там не служанкой, а хозяйкой! — Да Христос с тобою, девонька моя, — грустно улыбнулась Павлина, — какая ж из меня хозяйка-то! Да и муж твой… что-то он скажет на такое? Как я стану там глаза мозолить?.. — Андрей только рад будет, — воскликнула Катя, — он ведь знает, что ты — мой близкий человек, что ты всегда была добра ко мне. Павлина долго смотрела на свою милую Катрусеньку, после чего вздохнула, обняла ее и ласково погладила по голове: — Нет, Катрусенька, прости ты уж меня, но никуда я не поеду. Я, знаешь, как то дерево, что глубоко корни в землю пустило, и ежели его выкорчевать с превеликим трудом да на новой земле посадить — засохнет. И мать у меня старая уж совсем, пропадет она тут совсем одна. — Так и мать твоя пускай с нами едет! — Э, нет, Катруся, негоже это… У тебя новая жизнь теперь начнется, не надо тащить в нее то, что принадлежит той, прежней твоей жизни. Просто живи и будь счастлива, доченька моя! Катя в ответ обняла Павлину еще крепче: — Но я никогда тебя не забуду, Павлуся, никогда! — Так и не надо, — улыбнулась сквозь слезы Павлина, — не забывай. И я об тебе всегда помнить буду! Ты пиши мне, не забывай, ладно? — Это я тебе обещаю, милая моя мамуся-Павлуся! На другое утро Катя с Андреем Андреевичем уехали, Павлина благословила их, долго смотрела вслед удаляющейся коляске и махала платком. — Дай тебе бог всего самого лучшего, детонька! — шептала Павлина. — Ты этого, как никто, заслужила, горемычная моя! Павлина сказала правду: она попросту не могла оставить этот дом. За столько лет она словно сроднилась с ним. На этой земле она родилась и выросла, здесь родились и выросли ее родители, братья и сестры, коих давно уж прибрал господь. Здесь она узнала своего Романа и полюбила его всей душой. В старой сельской церкви они обвенчались. Вот на этой самой кухне Павлина плакала три ручья, когда Романа забрали в солдаты. Мать обнимала и благословляла ее, прощаясь, когда Павлина по приказу старого пана, Льва Аркадьевича, отправилась в его городской дом. А потом, когда пан отдал ей приказ ехать обратно в имение вместе с Анной Львовной и ее мужем, Павлина вновь плакала, правда, на сей раз уже от счастья. Во-первых, она была рада вновь увидеть мать, во-вторых, тогда у нее еще жила в сердце надежда, что Роман однажды все-таки вернется, и они будут вместе, ну и в-третьих, ей не нужно было больше жить в доме Льва Аркадьевича и чуть ли не каждый вечер приходить к нему в комнату — принести и зажечь свечи. В доме Павлина исполняла обязанности кухарки, а следить за свечами на самом-то деле должны были лакеи, но… разве она могла противиться панской воле. При Анне же Львовне Павлина жила спокойно, исправно исполняла свои обязанности: стряпала, собирала на стол, мыла посуду, распоряжалась припасами, проверяла, что следует закупить. Она могла в любое время попросить дозволения навестить в селе свою мать. Словом, можно было сказать, что Павлина была вполне довольна своею жизнью. Через пару дней после отъезда Кати и Андрея Андреевича Дарка отправилась в Нежин на базар и вернулась оттуда чрезвычайно возбужденной. На кухне у Павлины собралась тем временем вся дворня, которая еще осталась в Червинке: сама Павлина, Фрол с Марко да еще несколько мужиков, которые зашли, что называется, на огонек, узнать последние новости из панского дома. Дарка рассказала, что на базаре она встретилась с Тихоном, который, как оказалось, теперь служит у Петра Ивановича. Последний, как Павлине уже было известно, твердо вознамерился вернуть Червинку, и собственно вот-вот так оно и случится. Кроме всего прочего, пан женился, а летом у них с молодой женой родилась двойня: сын и дочь. — Вот такие вот дела, тетка Павла, — закончила свой рассказ Дарка. — Что ж теперь будет-то? — спросил Марко. — Ты, что ли, совсем дурной? — Дарка покрутила пальцем у виска. — Говорю же: старый пан сюда возвращается. — А мы-то теперь как же? — не обратил внимания на ее грубость Марко. — Я-то почем знаю, вот приедет когда, тогда все и узнаем. Ах, да! — спохватилась она. — Григорий-то Петрович в тюрьме сидит! И говорят, что каторга ему светит! — Так за дело ведь, — подал голос Фрол. — Мало он будто натворил: вон хоть Катрю нашу чуть не погубил. Пана Косача опять же свел в могилу, все ж про то уже знают… Павлина лишь вздыхала: честно признаться, она жалела Григория Петровича. Да, разумеется, за все, что он натворил, он обязан понести наказание, и притом самое суровое. Но все же, когда она вспоминала, каким он был в детские годы, как играл во дворе или требовал, чтобы ему позволили взять в комнаты щенят, потому что он хотел «сам вырастить верного и преданного охотничьего пса», как упал однажды с дерева, куда забрался вопреки маменькиному запрету, и Павлина сама перевязывала ему разбитые локти и коленки, — у нее сердце кровью обливалось. Неужели же тот, пусть избалованный и изнеженный мальчик, такой веселый и беспечный, мог сделаться таким чудовищем, бессовестным и беспринципным негодяем? И как это могло произойти?.. Анна Львовна всю жизнь надышаться не могла на своего драгоценного сыночка, да и Петр Иванович, к чему скрывать, любил его, а если и ругал и наказывал, так ведь за дело. Ну, во всяком случае, именно так было в ту пору, когда Григорий Петрович был мальчиком. Потом, когда он стал взрослым, когда вернулся домой из военного похода, то было видно, что он разительно переменился. Он стал еще более своевольным и эгоистичным, не терпел, когда ему говорили хотя бы слово поперек. Он безумно хотел сделаться единоличным владельцем Червинки, показать себя хорошим хозяином, настоящим паном, но… Все у него шло вкривь да вкось. Разумеется, это легко объяснить: ведь сразу-то никакое умение человеку не дается, любому делу учиться надо. Со временем, может быть, он и стал бы действительно рачительным хозяином, кабы усилия к тому прилагал, но увы — Григорий Петрович, как говорится, пошел по дурной дорожке. Время летело быстро: осень прошла, зима вновь замела снегом дороги и поля, а в доме по-прежнему стояла мертвая тишина. Однако же, вскоре после Рождества в Червинке объявился Тихон, собственной персоной. Дворня опять собралась у Павлины на кухне, дабы выслушать последние новости. Вот что сообщил Тихон: Червинка теперь вновь принадлежит Петру Ивановичу, так дескать суд постановил, потому что Григорий Червинский без ведома отца не имел никаких прав поместье закладывать. И в скором времени пан приедет сюда, так как намерен жить и растить детей в своей вотчине. — Выходит, — развела руками Дарка, — теперь все на старое повернут? Тихон неопределенно пожал плечами: — Стало быть, так. — А мы-то как же? — хором спросили Марко и Фрол. — А что вы? Кем были, тем и останетесь, — отозвалась Павлина. — Выходит, — тихо проговорила Дарка, — воли нам все же не видать… — Да почему это? — тут же спросил Тихон. — По кочану! — обозлился на него Фрол. — Григорий Петрович имение прогулял, считай, и когда новый хозяин объявился, сказал — мы теперь вольные. Но ты ж сам говоришь, что Петр Иванович сынку дозволения не давал распоряжаться всем, как бог на душу положит. Выходит, как мы принадлежали старому пану, так оно и осталось. Какая уж тут теперь воля? — Дела… — протянула Дарка. — Ну, я не думаю, что Петр Иванович захочет что-то менять, — отозвался Тихон. — Мы как служили, так при своем месте и останемся. — Тебе хорошо, — завистливо взглянул на него Марко. — К тебе-то старый пан меньше всех, бывало, придирался. Потому и к себе взял, а теперь чай не поскупится за хорошую-то службу волю пожаловать. А мы… — Никто у вас ничего отбирать не станет, — твердо произнесла Павлина. — Мне еще пан Жадан про то говорил. Они дескать условились. И наш пан слово дал. — Как дал, так и обратно взял! — парировала Дарка. — Ну, это ты зря, — покачала головой Павлина, — не думаю я, что он станет поперек своего слова идти. Не по его это все же. — Тетка Павла права, — кивнул Тихон. — Я, конечно, мало чего понимаю, но слышал тут краем уха, что вольнонаемные здесь теперь все будут. Хочешь — оставайся, не хочешь — силком держать не станут. Вот. — Ну да поглядим, — вздохнул Фрол. — Все одно ведь: идти-то некуда. — И то правда, — согласилась Дарка. — А жалко, — усмехнулась она вдруг, — что Яков наш Ефимович исчез куда-то. То-то ж ему на орехи досталось бы от старого пана! Ведь он же виноват в том, что тут стряслось. — Да, — хохотнул Марко, — я бы на то поглядел с удовольствием, как бы он стал перед Петром Ивановичем оправдываться. Яшка, стоит сказать, исчез, что в воду канул, вскоре после того, выдворили из Червинки проходимцев-скопцов, и Жадан объявил, что выкупил имение. Собственно, вины-то его особой в произошедшем не было, в конце концов, Григорий Петрович сам тех упырей в дом впустил. Правда, нетрудно догадаться, что водилось за ним немало грешков, и довольно много панского добра осело в его карманах за много лет, а уж за последний год — тем более. Понятное дело, что Петр Иванович дознался бы, а значит, земля под ногами у Яшки горела, вот он и предпочел скрыться в неизвестном направлении.

***

Сам Петр Иванович приехал в Червинку в конце января, он вновь распорядился собрать всех, кто был в доме, и лично объявил, что в общем-то и Павлине, и всем остальным уже и так было известно от Тихона. В скором времени он намерен вернуться в свой дом, поскольку тот теперь, как и раньше, принадлежит ему. Как, разумеется, и земля, за исключением наделов, которые отдаются в личные хозяйства, и за которые надобно будет платить аренду, как прежде выплачивался оброк. По истечении оговоренного срока, если вся необходимая сумма выплачена, надел поступит в полное и безоговорочное распоряжение хозяина. Ну и разумеется, если вдруг придет охота, то каждый теперь волен уехать, когда и куда вздумается, и отныне считается свободным человеком, а не хозяйской собственностью. Собственно, нового ничего никто не изобрел, подобным образом поступали многие помещики, как оказалось, с давних времен, указ такой был выпущен еще аж при императоре Александре Павловиче. В общем, поперек слова, данного Жадану, Петр Иванович не пошел. Что касается положения прислуги и остальных обитателей Червинки, то они останутся вольнонаемными, всем будет положено жалованье. — Ежели кому место нужно, — сказал Петр Иванович, — то милости прошу. Коли нет — неволить не станем. — Так чего ж: от добра добра-то не ищут, — пожал плечами Фрол. — Я, пан, остаюсь, куда мне еще податься? — Добро! — кивнул Петр Иванович. — Да и я, пан, с вашего позволения, — кивнула Павлина. — Если позволите, как и прежде останусь при кухне. — Вот и чудно, — отозвался Петр Иванович, — потому что хорошую стряпуху сейчас днем с огнем не найдешь, а такую — тем более. Я, признаться, частенько твою стряпню вспоминаю, Павлина. Нынешняя же моя кухарка тебе и в подметки не годится. — К вашим услугам, пан, — ответила ему Павлина. Затем Петр Иванович оставил Тихона за старшего, как он выразился, и распорядился нанять людей, чтобы отремонтировать дом: поснимать старые гардины с окон, побелить стены, сменить обои и обивку мебели в спальнях, гостиной и столовой, купить новые ковры, а также оборудовать детскую рядом со спальней хозяев. Раньше та комната служила классной и стояла запертой вот уже много лет. Работа закипела, и к весне все было практически готово. К концу апреля дом уже сиял, готовый принять хозяев, оставалось лишь привезти мебель и портьеры в спальню и детскую, но этим новая пани должна была заняться лично. В начале мая в Черивнку привезли из Нежина вещи хозяев, а заодно приехали и две новые горничные, которых, видимо, хозяйка наняла лично. Девицы оказались, что и говорить, толковыми, правда, весьма своенравными, за что Дарка тут же прозвала их задаваками и всякий раз повторяла, что «от всяких там» терпеть не станет и живо поставит их на место. Павлина лишь посмеивалась, поскольку тут уж к гадалке не ходи, каждой из них хочется поставить себя старшей, дабы остальная прислуга слушалась. Но ничего, вполне возможно, со временем они еще и лучшими подругами станут.

***

В день приезда хозяев Павлина лично подняла всех с утра пораньше и принялась что называется в хвост и в гриву гонять комнатных девок да лакеев: заставила еще раз вымыть полы и навести чистоту в комнатах, отругала сцепившихся из-за какой-то глупости горничных, после чего отправилась готовить обед. Около полудня Дарка прибежала с известием, что паны уже на подъезде к Червинке. Павлина тут же собрала всю прислугу в передней, дабы хозяев поприветствовать, ну и чтобы те увидели: вся работа выполнена на совесть. Кучер остановил карету практически у дверей, как и следовало, после чего спрыгнул с козел и открыл дверь. Петр Иванович вышел первым, подал руку жене. Пани, улыбнувшись, взяла его под руку, и тут же замедлила шаг, оглядываясь по сторонам. Она поправила шляпку, расправила складки своего нежно-салатового платья, после чего переглянулась с мужем, который одобрительно улыбнулся, глядя ей прямо в глаза, после чего они направились к дверям. Следом за ними из кареты выбрались еще две женщины, одетые в дорожные платья. На руках и одна, и другая держали очаровательных малышей в кружевных чепчиках. Один из малюток вдруг раскапризничался, и пани тут же повернулась к ним, покачала головой и взяла его на руки, что-то ласково приговаривая и укачивая его при этом. — Левушка решил, что лучше будет войти в родной дом вместе с маменькой, да? — улыбнулся Петр Иванович, взяв при этом ребенка за ручку. Тихон, приехавший накануне, придержал им дверь, дабы вся процессия смогла войти в дом. — Добро пожаловать, пане, — поклонился Тихон, — с возвращением вас, Петр Иванович! И вас, пани! — Спасибо, Тихон, — кивнул ему Петр Иванович. — Ба! — обрадованно хлопнул он в ладоши, увидев собравшихся в передней. — Я вижу, тут все готово уже. Прием, так сказать, на высшем уровне! — Так мы ж, пан, знали, что вы прибудете, — ответила, поклонившись, Павлина. — Вот, изволите видеть, все готово. — Вот и прекрасно! — отозвался он. — Ну, дорогая, — повернулся он к жене и улыбнулся, увидев, как Левушка старательно развязывает шелковую ленту на материнской шляпке, — здесь, собственно, все в сборе. Павлину ты, должно быть, помнишь… — Добро пожаловать, пани! — поклонилась ей Павлина, и Лариса Викторовна, улыбнувшись, кивнула. — Фрола и Марко с горничными ты тоже знаешь, стало быть, знакомство можно считать состоявшимся. Ну а вам, — обратился он почтительно замершим слугам, — полагаю, также нет нужды второй раз представлять вашу новую хозяйку. А это, — указал он на прибывших вместе с ними прислужниц, — Арина, горничная пани Ларисы Викторовны, и Марфа, кормилица детей. На сем, полагаю, церемонию можно считать законченной. — Ну-ка, — тут же распорядилась Павлина, — хлопцы, девчата — займитесь делами! Их у нас еще очень много. А вас, пане, я сама провожу в комнаты. — Благодарю! — кивнул Петр Иванович. — Тихон, — приказал он, — вещи распорядись наверх отнести. Идем, милая, — повернулся он к Ларисе Викторовне. Она кивнула, взяла поудобнее малыша Левушку, которому явно надоели уже ленты на ее шляпке и он переключился на яркий, цветастый платок Павлины. Засмеявшись он протянул к ней ручонки, намереваясь завладеть таким интересным и невиданным доселе чудом. Сестренка его, которую по-прежнему держала на руках Марфа, заметив, что брат нашел нечто интересное, принялась капризничать и тянуть ручки к матери. — Ну-ну, Ларочка, что такое? — Петр Иванович взял у Марфы девочку, которая моментально перестала капризничать и обняла отца за шею. — Боже ж ты мой! — от умиления Павлина даже прослезилась. — Да какие ж они у вас замечательные, Петр Иванович! — Когда не кричат и не капризничают, — улыбнулась Лариса Викторовна. — Ой, пани, — протянула Павлина, — то ли еще будет, дайте им только подрасти чуток! — А покуда им бы отдохнуть, — сказала Лариса Викторовна. — Да и мне, признаюсь, тоже. — Что же, идем! — отозвался Петр Иванович. — И в самом деле, чего ж мы стоим-то! — спохватилась Павлина. Проводив хозяев наверх и показав Марфе детскую, Павлина вернулась к себе на кухню. Что же, подумалось ей, нет худа без добра: очень скоро здесь, в этом доме зазвучит вновь детский смех и счастливые голоса. И это, если подумать, правильно, все так и должно быть, ведь жизнь продолжается, идет своим чередом.