Глава 25

Январь 1847 г.

В передней было довольно темно, так как, несмотря на ранний еще час, небо затянули плотные темно-серые тучи, и пошел мелкий, колючий снег. Мороз, казалось, немного ослаб, и хотя снегопад все усиливался, грозя превратиться в настоящую метель, Алексей решил, что непременно должен ехать. Повозка уже ждала паныча, как доложил Иван, бывший его дядька, исполнявший теперь обязанности камердинера. Алексей застегнул шубу, взял у Ивана перчатки и кивнул верному своему слуге: — Вернусь к вечеру. Ежели к ужину все же не успею, ты маменьке скажи… Он не договорил, потому что Софья Станиславовна сама вышла в переднюю: — Алеша? — она оглядела сына с головы до ног, после чего перевела вопросительный взгляд на Ивана. — Что здесь происходит? Ты куда-то собрался? — вновь повернулась она к сыну. — Да, маменька, — кивнул Алексей, — поеду к Дорошенко. Николя, как вы знаете, завтра отбывает в Гейдельберг, я хотел бы с ним проститься. И так уж изрядно припозднился. — Что ж, поезжай сынок, господь с тобою! — улыбнулась Софья и перекрестила сына. — До вечера, маменька! — махнул он рукой и быстро чмокнул ее в щеку. — Шапку-то надень! — крикнула она ему вслед, но он уже скрылся за дверью. Софья вздохнула и направилась в гостиную: раз Алеша умчался сломя голову из дома, то торопиться с ужином нет необходимости. Марианна наверняка занята чтением: третьего дня прибыли наконец новые книги, которые Софья заказывала для дочери по ее же просьбе. Что касается маленького Васеньки, то он спит, как ангелок. Софья как раз зашла в детскую и сама уложила его, а потом услышала шум и голоса во дворе, пошла узнать, что стряслось да и увидела, что Алеша собрался ехать… Софья вздохнула: ведь Алешенька собирался в Гейдельберг вместе с Николаем Дорошенко, и деньги на то были Федором отложены заранее. Он так радовался, бедный, что их сын, первенец, которым они так гордились, будет учиться в Германии, станет просвещенным, образованным человеком. Софья, правда, сомневалась, как-никак у них есть еще двое детей, да и хозяйством тоже следует заниматься. Деньги могли пойти на что-нибудь более стоящее, в том смысле, скажем, можно было прикупить еще небольшой кусок земли для разведения лошадей (это было давней мечтой Феди). Но вот Алеша обмолвился как-то раз за обедом, что скоро Николя уедет, и прощай их такие веселые и беспечные годы, которые они провели бок о бок, учась вместе в гимназии. — Ну, да, — сказал тогда Федя, — что поделаешь: вы стали взрослыми. — Но ведь это не означает, что дружбе также настал конец, правда? — заметила Софья. — В конце концов Нежин совсем рядом, и Николенька… — Николя уезжает в скором времени в Германию, матушка, — вздохнул Алеша. — Так что… все же придется нам некоторое время только лишь переписываться. Федя пристально посмотрел на сына и поспешно опустил глаза в тарелку, на чем, собственно, разговор и окончился. Но тем же вечером, когда они остались наедине, Федор сообщил Софье, что намерен заложить небольшую деревеньку, которая в свое время досталась ему от матери, а заодно продать старую мельницу. — Деревня та за тридевять земель, мне недосуг надзирать как следует за хозяйством, а потому доходу она дает немного. Так что… сама понимаешь, иного выхода, кроме как заложить ее, у нас нет. А мельницу продам. Она давно уж висит, как говорится, мертвым грузом. — Да кто ж ее купит, Феденька? — удивилась Софья. — Сам ведь говорил, что она почти ничего и не стоит. Федор пожал плечами: — Много я и не надеюсь за нее выручить, но вот Петр Иванович Червинский дает неплохую цену. Как раз нашему Алешке хватит. Поедет он у нас в Гейдельберг, пусть все знают: мой сын тоже не лыком шит! Софья промолчала, хотя почему-то вдруг ей пришло на ум, что Петр Червинский просто решил помочь Федору, но прекрасно зная, что просто так деньги тот не возьмет, он согласился на покупку мельницы, которая наверняка ему не очень-то и нужна. Впрочем, возможно, он действительно заинтересован в покупке, и тут уж так все сошлось одно к одному. Как бы там ни было, имея в своем распоряжении необходимую сумму, они с Федей могут позволить себе отправить сына на учебу точно так же, как Дорошенко или Червинские. Сделка состоялась, Федор, получив деньги, торжественно объявил сыну, что когда придет время, они с Николя поедут в Гейдельберг вместе, но увы, судьба распорядилась иначе. Федор собирался уехать всего на несколько дней, ему нужно было заключить очередную сделку. Он очень радовался, что ему удалось заключить тот подряд на покупку льна: — Если все получится, прибыль будет немалая, а это означает, милая моя Софи, что ни мы, ни дети наши ни в чем нуждаться не будут! — уверял он ее. — Дай-то бог, Феденька, дай-то бог! — отозвалась Софья. Боли внизу живота и в боку донимали Федора уже несколько дней, а накануне отъезда ему сделалось совсем худо. Софья настаивала, чтобы он остался дома и пригласил доктора, но муж лишь отмахнулся, пройдет мол. Он попросил кухарку приготовить ему отвар, который снимет боль и улучшит пищеварение, лег рано спать, а поутру, заверив Софью, что все в порядке, уехал. Через три дня в Косачевку приехал посыльный из Харькова и сообщил ей, что Федор умер накануне в гостинице. У него случился еще один жестокий приступ боли прямо на подъезде к Харькову, он еле-еле доехал до гостиницы, заплатил за номер и поднялся туда. К тому времени он уже не мог терпеть, поэтому попросил пригласить врача. Когда приглашенный директором гостиницы доктор прибыл и осмотрел Федора, то решил отправить его в больницу. В ту же ночь в больнице он и скончался… От горя Софья будто оглохла и ослепла, ей казалось, что весь мир перестал существовать. Она не верила, что Феденьки больше нет, и все осталось в прошлом: и редкие встречи в ранней юности (их отцы были очень дружны, и потому Софья и Федор были обручены с детских лет), и званый ужин в честь помолвки, когда он весь вечер держал ее за руку и не сводил глаз, свадьба, рождение детей, — все долгие годы, что они провели вместе. Неужели все закончилось, и ничего уже не повторится? Тело привезли на другой день, и Софья лишилась чувств, увидев мужа мертвым. Алеша был все время рядом с ней, разом повзрослевший на много лет, он обнимал ее, не отходил ни на шаг и повторял, что теперь ни за что не оставит свою дорогую матушку. Все соседи и знакомые выражали ей свои соболезнования. Александр Васильевич Дорошенко и Петр Иванович Червинский (именно они, к слову сказать, первыми приехали к Софье в тот день, когда стало известно о несчастье) уверяли, что готовы помочь ей, и ежели она в чем будет нуждаться, пусть смело обращается к ним. Алешенька заявил, что ни о каком Гейдельберге теперь и речи быть не может, он останется дома и станет помогать матери вести хозяйство. — Отец хотел, чтобы ты поехал, сынок! — всхлипнула Софья. — Ничего, маменька, я прекрасно проживу и без Гейдельберга. Знаю, что сейчас нужнее здесь, и я буду рядом с вами, с Мари и Васенькой. Софья обняла сына и поцеловала его в лоб: все же, как бы там ни было, это поступок взрослого мужчины, ей ведь действительно будет нелегко справляться со всем одной. А Алеше уже пятнадцать лет, и он действительно сможет помочь ей, кроме того, если сын будет рядом, Софья будет чувствовать его поддержку, и это поможет смириться с непоправимым. А помимо прочего, Алеше ведь тоже тяжело, он обожал отца, тот всегда был для него примером, и он очень тяжело переживал тяжкую утрату. — Ладно, сынок, — утешала сына Софья, — пройдет время, все уляжется… И вот тогда ты тоже поедешь учиться. — Да, маменька, — Алеша поцеловал ей руку и грустно улыбнулся. Отдав распоряжение по поводу ужина и проведав Марианну с Васей, Софья хотела было направиться к себе, но тут ей доложили о приезде Лидочки Шефер. — Проси немедленно! — сказала она лакею и направилась в гостиную. Лида Шефер с недавних пор сделалась частым гостем в доме Косачей. На Рождество Софья с Алексеем были званы к Дорошенко, и они приняли приглашение, ведь это просто визит к знакомым, а не официальный прием. Лидочка тоже была там, ее пригласила Наталочка Дорошенко, младшая дочь Александра Васильевича. Алеша устроил целое представление: на спор нырнул в прорубь в лютый мороз. И как только не слег потом в горячке — воистину настоящее чудо! Лидочка с Натали, а заодно и Николя были покорены, и с той поры Лида уже несколько раз бывала у них дома под тем или иным предлогом. Софья от души жалела девушку: в семнадцать лет она осталась одна одинешенька. Отец ее… Впрочем, об Иване Шефере лучше не вспоминать, Софью до сих пор передергивало от отвращения, когда она вспоминала этого человека. Его налитые кровью глаза потом долго снились ей в кошмарах, а стальная хватка, когда он держал ее тогда, на приеме у Сусловых, заставила биться в его руках, раненой птицей. Софья понимала, если он совершит с ней то, что задумал, она на другой же день утопится. Потому что жить с таким позором просто не сможет. Но раньше она убьет мерзавца… Софья не успела тогда подумать о том, как именно сделает это, потому что подоспела помощь: Федя ударил негодяя по лицу, а после нанес еще несколько ударов ногами. На другой день он уехал ни свет ни заря к Червинским, а Софья, прекрасно понимая, что он послал Шеферу вызов и поехал теперь договариваться с секундантами, весь день простояла на коленях у икон. Видимо, господь услышал ее молитвы, потому что дуэли не было, а Шефер покарал себя сам. Что же до Серафимы Павловны, его жены, то она, судя по всему, немногим уступала своему мужу. О ее связях с мужчинами, хотя бы с тем же Сусловым, судачила вся округа, а ей было все равно. Она задумала продать свою дочь пану Горшенину, и уже была назначена свадьба. Несчастную Лидочку жалели все, ведь в семнадцать лет ей впору учиться в пансионе для благородных барышень, мечтать о галантных кавалерах да вздыхать тайком о каком-нибудь юном соседе, скажем, о том же Николеньке Дорошенко, а ее вместо этого ждала свадьба с человеком, который был годами старше ее родителей. Но и тут высшие силы смилостивились над бедняжкой: свадьба не состоялась. Правда, можно ли это считать удачей — ведь поводом для отмены торжества послужила скоропостижная смерть Серафимы Павловны. — Доброго вам дня, Софья Станиславовна! — улыбнулась Лида. Она уже сбросила свою соболью шубку на диван, стянула перчатки и, повернувшись к зеркалу, украдкой оглядела себя. — Лидочка! — обрадовалась Софья. — Я рада вам, оставайтесь отужинать с нами. — Да я, собственно… — смутилась Лида, — мне бы Алексея Федоровича повидать. Я хотела справиться у него о Натали Дорошенко. Слышала, она захворала… — Вот как? — встревожилась Софья. — Надеюсь, с милейшей Наталочкой ничего худого. — Но раз Алексея нет, то я, пожалуй, поеду, — Лида взяла перчатки и принялась натягивать их. — Нет-нет, — улыбнулась Софья, — я никуда не отпущу вас, дитя мое. Давайте-ка чаю выпьем, вы же наверняка замерзли. — Что ж, — пожала плечами Лида, — не могу вам отказать. — Вот и славно, идемте же в столовую, я распоряжусь подать нам чай туда. И варенье! Вы любите малиновое варенье, Лидочка?

***

Чтоб ей пусто было этой Косачихе! — с досады Лидочке Шефер хотелось плакать. Вот же несносная женщина — все испортила. Кабы не задержала ее пустыми разговорами и чаепитием с отвратительным малиновым вареньем, возможно, она поехала бы следом и догнала Алешу. Лида села в свой возок, с силой захлопнула дверцу и крикнула кучеру: — Трогай! Домой вези давай! Она повернулась к окну и прикрыла глаза, стараясь унять злость и раздражение. Надо было все же отказаться, как же ей омерзительны все эти вздохи украдкой и слова сочувствия. Ах-ах, такая юная и осталась «совершенно без поддержки»! Дураки! Да что они понимают, ведь для Лиды именно сейчас и наступили самые счастливые времена. Она была свободна! Свободна от этих… нелюдей. Язык не поворачивался назвать их отцом и матерью. Все же они удивительным образом друг друга стоили, Иван Семенович и Серафима Павловна Шеферы. Папаша, если бывал не пьян, так притаскивал в дом всяких… непотребных девок. Он говорил, что это — его лучшие подруги, актрисы из нежинского театра, а он, как меценат, «оказывает им покровительство». Девицы и впрямь были из Нежина, но разумеется, не из театра, а из борделя. Лида своими ушами слышала: одна из «нимф» проговорилась как-то. Лиде было лет десять, когда она застала отца вместе с одной из «актрис» прямо в гостиной. Она тут же убежала без оглядки, боясь, чтобы ее не заметили. Впрочем, отец и его канареечка были слишком заняты друг другом, а мать проплакала тогда целый вечер и повторяла, что однажды ее терпению придет конец. И он действительно пришел: Лида проснулась однажды среди ночи оттого, что услышала грохот и крики в гостиной. Босая, в одной ночной сорочке она бросилась туда и из-за приоткрытой двери увидела, как отец, схватив мать за волосы, бьет ее по лицу, а после отталкивает, и мать падает на пол, рыдая и закрывая лицо руками. Кресла и стол были опрокинуты, кругом валялись осколки разбитого вдребезги сервиза. — Еще раз ты посмеешь повышать на меня голос, дрянь, я из тебя дух вышибу, поняла?! — крикнул отец и еще раз ударил мать, на сей раз ногой прямо в живот. — Будь ты проклят, сволочь! — прохрипела она в ответ. — Надеюсь, завтра ты сдохнешь! — неожиданно голос ее окреп, она приподнялась, вскинула голову и посмотрела на отца снизу вверх. — Чтоб Косач убил тебя, застрелил, как собаку! — Да это я проткну завтра твоего Косача как куренка! А заодно и Суслов, полюбовничек твой, следом отправится. Что, думала я не знаю, где ты ночами шляешься, шлюха?! Ну ничего, дай срок, и я с вами со всеми разделаюсь. — Мерзавец! — мать вскочила на ноги и, пошатываясь, медленно пошла на отца. — Негодяй! Я тебя ненавижу, понял, ненавижу! Отец расхохотался ей в лицо: — Взаимно, милая! — с издевкой проговорил он и в тот же миг прогремел выстрел, а отец, точно куль с мукой, упал навзничь с простреленной грудью. Лида задрожала, закрыла лицо руками и медленно осела на пол. В следующее же мгновение она, поняв, что нельзя оставаться здесь у всех на виду, убежала к себе и заперлась на ключ. Откуда мать взяла пистолет, Лида не знала, догадывалась только, что скорее всего, она стащила его у отца из сейфа и спрятала в складках платья. Очевидно, она все продумала заранее… Утром за завтраком мать сообщила, что отец отбыл по делам, а к обеду в доме начался переполох, потому что отца нашли застреленным в саду. Все решили, что это было самоубийство, да и записка, найденная у него в кармане, говорила именно об этом. С того дня в доме все переменилось: мать, сделавшись единственной наследницей, напрочь позабыла обо всех приличиях и пустилась во все тяжкие. В нее точно дух покойного отца, которого она же сама и застрелила, вселился. Теперь уже она, нимало не стесняясь Лидии, приводила в дом любовников и предавалась с ними страсти чуть ли не на глазах у всех. Правда, стоит сказать, за одно Лида была ей благодарна: когда Серафима занималась делами, неизменно звала дочь к себе в кабинет и показывала ей, как следует управлять всеми капиталами и хозяйством, кое у Шеферов было поистине огромным. — Пригодится в будущем, поверь мне! — повторяла Серафима, и Лида терпеливо постигала эту науку. Хотя, справедливости ради, отказаться она просто-напросто не могла, так как мать, даже если видела, что она чуть отвлеклась во время объяснений, награждала ее щедрыми тумаками. Она вообще ни с кем не церемонилась: ни с дочерью, ни со слугами. Крепостные ее боялись, как огня, на малейшую провинность, даже если ей показалось, будто лакей недостаточно почтительно поклонился, Серафима Павловна велела пороть несчастного. Когда на одну крепачку пало подозрение в воровстве (с кухни и из кладовых стали пропадать припасы), то ее заточили в подвале, посадив на цепь, и каждый день подвергали самым настоящим пыткам, раздевая догола и привязывая к столбу на солнцепеке, заставляя при этом остальных бить ее по очереди палками. Не выдержав экзекуции, женщина скончалась, а Серафима Павловна велела «закопать ее где-нибудь подальше от дома» без отпевания. Священнику, а заодно и всем остальным было сказано, что несчастная сама лишила себя жизни, раскаявшись в совершенном грехе. Серафима Павловна извела и еще двоих крепачек — сестер-близнецов, что служили горничными в доме. Она доподлинно знала, что муж ее покойный, случалось, развлекался с ними, причем иногда даже с обеими сразу. Она предложила бедных девушек конюху, причем настаивала, чтобы он «наказал» их у нее на глазах. Обескураженный конюх отказался, за что и сам был в последствии бит, а девушек Серафима продала в нежинский дом терпимости. — Запомни, милая, — повторяла Серафима дочери, — этот сброд надобно держать в узде. А если кто из них тебя обидел, то и вовсе спуску не давай. Иначе они уничтожат тебя! Никому верить в этой жизни нельзя. После подобной тирады мать, бывало, пускалась в воспоминания, как отец приводил в супружескую спальню любовниц и заставлял жену смотреть этакое «представление». Если подумать, то мать по-своему была права, в этом Лида уже успела убедиться. Чуть только ослабишь вожжи, люди начинают отлынивать от работы. А ежели крепаки не работают, то хозяин понесет немалые убытки. Как бы там ни было, но без отца жизнь стала даже лучше: по крайней мере, безобразных оргий в поместье больше не устраивали. Мать предпочитала тихо-мирно приводить любовников глубокой ночью, или же вовсе уезжала, как она говорила, в гости. Лида жила привольно, фактически предоставленная самой себе, и ей, черт возьми, это нравилось. Но вот однажды спокойная жизнь закончилась, поскольку дражайшая матушка позвала ее однажды и объявила, что через несколько недель Лида выходит замуж за пана Горшенина. — Но… но как же так, матушка? — только и могла произнести Лида. — Он ведь стар! И у него уж внуки. — И что? — презрительно скривилась мать. — Или тебе нужна неземная любовь, дура ты безмозглая! Запомни, милочка, любви нет, и не было никогда! Все это выдумки восторженных глупцов, которые пишут дурацкие бульварные романы. — Но почему именно за него? — Лида готова была разрыдаться и броситься матери в ноги, дабы умолять не губить ее жизнь. — Другого подходящего жениха я здесь не нашла, уж извини. Пан Дорошенко отказался, сказал, что повторная женитьба не для него, а сынок его, видите ли, слишком молод еще, не нагулялся. Пан Червинский про своего сыночка то же самое сказал. А сам он, жалость какая, женат. Горшенин же вдовец, у него неплохое состояние, и мне нужны его деньги! Так что ты выйдешь замуж, и точка! Пан Горшенин зачастил к ним в дом то на обед, то на ужин, а после Серафима всегда оставляла его с Лидой наедине в малой гостиной. Как только они оставались одни, пан Горшенин сразу же лез обниматься и целоваться, а Лиду передергивало всякий раз, стоило ему к ней прикоснуться. Пару раз он попытался даже склонить ее к близости, допустимой лишь между мужем и женой. К счастью, Лида сумела оттолкнуть его, вырваться и убежать. — Ваша дочка чересчур строптива, пани Шефер, — сказал он матери. — Надеюсь, вы научите ее покорности, дорогой Демьян Никитич, — ответила та. — Недолго осталось, свадьба уже скоро. Лида быстро поняла, что рыдать и умолять смысла нет. Поначалу она просто молилась богу, чтобы он явил чудо и расстроил ненавистную свадьбу. А потом она поняла, что само собой никакое чудо не случится. Снотворное она нашла в спальне отца, которая со дня его гибели стояла запертой. Лида взяла пузырек, отправилась на кухню, велела хозяйничавшей там кухарке немедленно принести ей квашеной капусты из кладовой, дескать, так захотелось, просто мочи нет. Как только кухарка вышла, она вылила весь пузырек в заварочный чайник, который стоял на подносе. После того, как кухарка принесла юной панне капусту, то сразу же вызвала горничную и велела отнести пани чай. — Та уж заждалась, как бы не начала гневаться, — сказала кухарка. Нет, Лида не хотела убивать свою мать. Она надеялась, что та крепко уснет, проспит всю ночь и ничего не услышит. А рано поутру Лида убежит из дома, уедет к Натали Дорошенко и попросит у ее отца приюта. Свадьба не состоится, а она будет спасена. Однако утром весь дом поразила трагическая весть: пани Шефер умерла во сне. Горничная пришла пораньше разбудить ее и помочь одеться и обнаружила мертвой. Что ж, решила Лида, нет худа без добра. После похорон Лида приказала слугам не пускать пана Горшенина в дом, она видеть не могла больше этого человека. А потом попросила кучера Захара, которого незадолго до того ее мать купила, кажется, в Киеве, отвезти ее в Нежин к нотариусу. Она заявила, что отныне она намерена сама заниматься всеми делами отца, поскольку все его имущество переходит к ней. Нотариус разъяснил, что батюшка ее покойный распорядился именно таким образом: Лида и есть единственная наследница, и сможет располагать всем единолично, когда придет время, то есть, по достижении ею двадцати одного года. Либо же, если выйдет замуж, и муж станет ее душеприказчиком. — У меня нет мужа, Марк Гаврилович, и я не собираюсь замуж! По крайней мере, в ближайшее время. — В таком случае, вы можете выбрать себе, так скажем, попечителя, ну и… сами понимаете, это будет чисто номинально. По факту же — все принадлежит вам. Скажем, я мог бы… — Прекрасно! — кивнула Лида. — Я щедро заплачу вам. Вот почему мать так стремилась выдать ее за Горшенина, поняла Лида: муж стал бы распоряжаться всеми капиталами отца, а так как он весь в долгах, то мать таким образом смогла бы держать его на коротком поводке. А на деле — все было бы в ее руках. Умна была, стерва! — зло усмехнулась про себя Лида. Но вот — сама себя и перехитрила. Лида радовалась жизни, теперь она была свободна и можно сказать счастлива. Во всяком случае, никто больше не диктовал ей, как жить, и что делать. И вот наступил наконец тот самый день, когда Лида поняла: мать лгала ей, когда говорила о любви. Она — есть! Настоящая, жаркая, страстная, лишающая сна и покоя, когда ты все готов отдать ради того, кто тебе пришелся по сердцу. На Рождество она гостила, как обычно, у Дорошенко. Натали (в сущности, она ведь еще такая глупенькая и наивная девчонка) затеяла святочные гадания. Они сидели в ее комнате перед зажженной свечой у зеркала и старались увидеть «суженого ряженого». Натали шептала, что кажется, видит какую-то фигуру: — И он… У него кажется трость в руках была! — воскликнула она. — Хромоногий, что ли? — хихикнула Лида. — И зачем тебе такой? — Да ну тебя, Лидди, что ты, право! — отмахнулась Натали. — Во-первых, не обязательно хромоногий, а во-вторых… я и не уверена, что и вправду видела, а не почудилось мне это. Потом Натали жгла бумагу с написанным на ней «наговором» про суженого, и они смотрели на причудливо пляшущие тени: — Это же конь, Натали! — поняла вдруг Лидди, рассмотрев тень на стене получше. — Вон круп, вон грива, видишь? — Поеду, может быть, куда, — пожала плечами Натали. Лида же закатила глаза: — Конь — это гусар, — поделилась она своими познаниями с подругой. Старая ее нянька Агриппина, помнится, была большая любительница гаданий и древних преданий и легенд. Лида любила ее и хотела, чтобы она всегда была рядом. Увы, отец обесчестил Агриппину, после избил до полусмерти за то, что посмела сопротивляться, а после выкинул на улицу… — Натали, — улыбнулась подруге Лида, отогнав непрошеные грустные воспоминания, — к тебе гусар посватается! Затем они с Натали бросали свои башмачки за дверь, правда, выйти во двор им не позволил Александр Васильевич, на улице стоял лютый мороз, поэтому пришлось ограничиться извилистыми коридорами дома. Носок туфельки Лиды показывал в сторону передней, куда подружки незамедлительно и направились. — Вот как первого увидишь, — сказала ей Натали, — так сразу и спрашивай! — Да знаю я, — отозвалась Лида. — Имя! Быстро! — выставив вперед руку в предостерегающем жесте, обратилась она к молодому человеку, который в тот момент вбежал в переднюю. Из одежды на нем были штаны да рубаха: ни сюртука, ни шубы. В волосах блестели не успевшие еще растаять снежинки. — Алеша, — опешил он, глядя на Лиду и Натали широко распахнутыми глазами. Они у него были голубые-голубые и смотрели на девушек спокойно и ласково, а улыбка была такой милой, что хотелось сразу же обнять его, доверить самую сокровенную тайну, как лучшему другу. — Да нет же, — рассмеялась Натали, — не свое! — А, — догадался он, — вы гадаете, что ли? Ну тогда… Автандил Парменович! Натали прыснула, а Лида серьезно взглянула на него и тихо произнесла: — Поздно! Алеша, значит?.. Алеша не успел ей ничего ответить, потому что в ту же самую минуту в переднюю вошел брат Натали Николя. Он дружески похлопал Алешу по спине: — Ну, брат, ты даешь! — воскликнул он, после чего они оба ушли, даже не обернувшись. Натали рассказала Лиде, что это Алеша Косач — сын лучшего друга ее отца и лучший друг Николя. Отец его совсем недавно умер, и Алеша теперь сам вынужден заботиться и помогать матушке своей, а заодно брату и сестре. — Да он же сосед ваш, — прибавила она. — Их имение неподалеку от вашего. — Я почти никого не знаю, — отозвалась Лида, — у нас ведь никто из соседей и не бывал никогда, отца моего они не жаловали, мать тоже… Знаю только одного пана Горшенина. Ну, Суслова еще, — она покраснела и опустила взгляд. Вряд ли стоило упоминать любовника матери, хотя, если подумать, вряд ли Натали о том знает. — Ну и еще пана Червинского, — прибавила она. — Правда, его я никогда не видела, знаю только, что отец с ним когда-то какие-то торговые дела вел, мать упоминала однажды. — Петр Иванович у нас часто бывает, — кивнула Натали, — он хороший знакомый папеньки. Вроде бы сейчас он уехал навестить сына, кажется, тот тоже учится в Германии… Но Лида уже не слушала Натали, она думала лишь о таком красивом, добром, приветливом и веселом Алеше Косаче. На другой же день она набралась храбрости и навестила Косачей. Алеши дома не оказалось, он уехал в Нежин к Николя, но вот хозяйка дома, Софья Станиславовна встретила Лиду очень тепло и заверила, что та может рассчитывать на ее расположение, и ежели Лидочке что понадобится, пусть смело рассчитывает на семейство Косачей. Лида еще несколько раз приезжала в Косачевку, но ни разу не удалось ей увидеться с Алешей наедине и поговорить с ним. То мать его рядом крутилась, то сестра, которая без конца приставала к Лиде с вопросами по поводу того, где она заказала такое красивое платье. Сам же Алеша лишь кивнул ей, спросил какую-то ерунду вроде того, что не находит ли она чудесной погоду, хотя за окном в тот момент как раз повалил снег. После этого Алеша уткнулся в какую-то книгу и потерял к гостье всякий интерес. Вот и сегодня встреча с любимым в очередной раз сорвалась.

***

Домой Лида вернулась злая. Горничной Оксане досталось за нерасторопность: Лида сбросила шубку ей на руки, а та замешкалась да и уронила ее на пол. — Криворукая дура! — сорвалась Лида и отхлестала Оксану по щекам. — Еще раз такое себе позволишь — выпорю, поняла, мерзавка?! — Поняла, пани, простите меня! — пролепетала эта дура. — Что встала-то столбом? — вновь принялась злиться Лида. — Иди, немедленно распорядись, пусть мне обедать принесут в комнату. И чаю сладкого! И не дай бог кухарка попробует вновь холодное подать. В подвал отправлю и ее, и тебя заодно! — Да, пани… — Исполняй и пошла вон! Все же права была мать: распустились совсем крепаки, их следует держать в ежовых рукавицах, пусть не думают, что она всего лишь глупая девчонка. Она — пани, их хозяйка. Значит, все должны ей подчиняться. Лида вздохнула и уселась в кресло у камина; мысли ее вновь вернулись к Косачу: — Мы еще посмотрим, чья возьмет, Алеша, — пробормотала она, довольно усмехнувшись. — Я умею добиваться того, чего хочу. Тем более, ты мне самой судьбою предназначен!