Глава 26

Февраль 1863 г.

— Пан, все готово, можем выезжать, — сообщил Александру Дорошенко заглянувший в гостиную кучер. Александр кивнул и повернулся к своему камердинеру, который помог ему надеть шубу, а после протянул два небольших свертка. Александр улыбнулся: с новым камердинером ему несказанно повезло, потому что молодой человек удивительно понятлив, услужлив и расторопен. Вот и сейчас он и напомнил ему о подарках для Левушки и Ларочки Червинских, поскольку если бы он вдруг позабыл их дома, маленькие крестники непременно расстроились бы.

***

С тех пор, как Николай с Еленой и сыновьями уехали в Варшаву, а Натали отринула мирскую жизнь и ушла в монастырь, Александр чувствовал себя очень одиноко. Да, у него осталось огромное хозяйство, за которым требовался присмотр, у него были знакомые и друзья, но вот по семье, крепкому и надежному тылу, он все ж таки безумно тосковал. После смерти его дорогой Шурочки в сердце Александра Дорошенко навсегда воцарилась пустота. Жена была его светом, он полюбил ее сразу, как только увидел. Помнится, его отец в один прекрасный день пригласил к ним на обед вдову своего хорошего знакомого вместе с дочерью. Шурочка оказалась скромной, хорошо воспитанной, веселой и общительной девушкой. С ней ему было весело и легко, и они очень быстро поняли, что на многие вещи смотрят одинаково. Сыграли свадьбу, вскоре родились их дети, ну а потом произошла та ужасная трагедия. Александр до сих пор не понимал, как такое могло случиться, ведь это же ужасная несправедливость: Шурочка была такой молодой! Александр помнил, как сидел у постели жены, а она уже никого не узнавала, лишь тихо стонала. Когда она затихла, он и сам чуть не потерял сознание… Ему все говорили, что время лечит, но вот прошло уже так много лет, а он по-прежнему не может ни забыть, ни разлюбить свою жену. То, что ее нет рядом (не сразу, но Александр понял это) ровным счетом ничего не меняет. Конечно же, у него случались время от времени романы, к примеру, несколько лет он жил со своей же собственной кухаркой Аксиньей. Она была женщиной доброй и понимающей, видела, как одиноко пану одному, без хозяйки. Поначалу она просто готовила ему любимые блюда и приносила в кабинет, когда он работал, дабы «побаловать», как она выражалась. Они вместе вспоминали Шурочку… Ну, а потом случилось все же то, что должно было случиться рано или поздно в такой ситуации. Когда же дети подросли, Аксинья первая сказала Александру, что не хочет, чтобы юный паныч и панночка Наталочка обо всем прознали, ей стыдно перед ними. Александр выписал ей вольную, выделил содержание и купил квартиру в Нежине. Их связь продлилась еще несколько лет, а после Александр завел интрижку с актрисой Канатоходовой (хотя вернее будет сказать, это она завела интрижку с ним, так как то была сугубо ее инициатива), и он окончательно расстался с Аксиньей. В последствии она вышла замуж за какого-то приказчика и родила ему четырех сыновей. После же расставания с Алевтиной Канатоходовой Александр решил, что хватит с него, пожалуй, любовных приключений, не мальчик ведь уже. К тому времени сын стал совсем уж взрослым, а дочь вот-вот должна была выпуститься из пансиона… Николай до сих пор твердит отцу всякий раз, когда тот гостит у него, что Александру стоит прекратить свое затворничество, жениться и возможно даже родить еще наследников. — Посмотрите хотя бы на Петра Ивановича, — неизменно прибавлял Николя. Александр же всегда возражал сыну: ему, во-первых, не повезло покуда встретить женщину, которую он полюбил бы столь сильно, что счел бы достойной войти в его дом хозяйкой. — А во-вторых, сынок, не по мне все это. К чему людей-то смешить в мои годы… А наследников, — улыбнулся он, — у меня и без того хватает. В самом деле, у Елены Александровны, помимо ее сыновей от первого брака, родились еще две дочери от Николая, которых нарекли Александрой и Натальей. Разумеется, Александр знал, что маленький Николенька также является родным сыном Николя, но для всех остальных он оставался сыном покойного Дмитрия Коренева. Старший же, действительно родной сын Дмитрия Владимировича, теперь стал уже почти совсем взрослым, и стоит сказать, доставлял родителям немало хлопот. Володе исполнилось пятнадцать, и невестка в последний приезд Александра пожаловалась ему, что сладу с сыночком не стало никакого. Молодой человек повадился ездить на увеселительные прогулки с такими же юными повесами, и не так давно их чуть было не забрали в участок за скандал, что они устроили в каком-то трактире. Самая его последняя выходка: украл у матери украшения и проиграл их. А когда Николя попытался поговорить с пасынком по-мужски, тот заявил, что Николай Александрович ему не отец и пусть даже не думает повышать голос. Матери Володя также грубил, говорил, что она думает теперь только «об этом человеке», имея в виду Николая. Он теперь называл его исключительно так, а не по имени и отчеству, и уж тем более не отцом. А вот к Александру, стоит сказать, Володя питал искреннюю симпатию и доверял ему: — Мне не нравится здесь, понимаете ли, — разоткровенничался он в последний раз. — Я хотел бы вернуться домой, в Киев. А они меня желают в Сорбонну сослать вместо этого! — Ну, вряд ли отъезд в Сорбонну похож на ссылку, друг мой, — улыбнулся Александр, — но если вы не хотите… Возможно, матушка ваша согласится повременить покуда с этим. И ежели пожелаете, то можете приехать погостить у меня, ну, скажем, будущим летом. У Владимира радостно заблестели глаза: — Правда? И я смогу съездить в Киев, дабы навестить могилу батюшки? — Разумеется! — Благодарю вас, Александр Васильевич! — обрадовался он. — Только бы вам удалось убедить их! Елена Александровна не пришла в восторг от этой идеи, но все же согласилась, сославшись на то, что Александр Васильевич сможет, если что, присмотреть за Володей и не даст ему натворить каких-нибудь глупостей. У нее же сейчас и без того хватало забот с дочками и младшим сыном, поэтому помощь свекра оказалась как нельзя кстати. Сашенька и Наталочка, маленькие внучки Александра, были само очарование. Старшей вот-вот должно было исполниться пять, а младшей — три. Александр, нянчился с ними, как некогда с Николя и Натали, рассказывал сказки, гулял и придумывал разные игры. Николенька всякий раз присоединялся к ним, и при дорогом и любимом дедушке меж ними ни разу не бывало ссор. Меж тем Николя рассказывал, что иной раз все трое ссорятся по пустякам сто раз на дню, но столько же раз и мирятся. Возвращаясь из Варшавы обратно в Нежин, Александр всякий раз чувствовал тоску по сыну и внукам, но вместе с тем он неизменно отказывался переезжать к ним. Оставить дом, хозяйство, а заодно и Натали, пусть она и живет теперь в монастыре, но она ведь остается его дочерью, он не мог, это было свыше его сил. Кроме того, оставить хозяйство на одних только управляющих было бы слишком опрометчиво. Как любит повторять Петр Иванович, без хозяйского глазу, растащат все по углам, оглянуться не успеешь. И он ведь абсолютно прав. Александру Васильевичу и без того уже пришлось продать имение под Екатеринославом и суконную мануфактуру. Имение после 1861 года стало приносить одни убытки: часть крестьян еще и до высочайшего указа самовольно снялась с насиженных мест. Они покидали свои деревни и бежали куда глаза глядят. Управляющие же, пользуясь тем, что хозяин далеко, думали только о том, как бы набить свои карманы. Впрочем, в подобной ситуации оказались довольно многие, если не все, и Александр Васильевич, взвесив все за и против, продал имение, вложив деньги в хозяйство. В конце концов ему надо думать о внуках, ведь после его смерти все достанется им. Возможно, жизнь его была бы совсем одинокой и жил бы он, считая дни до следующего визита к сыну, невестке и внукам, если бы не Червинские. Петр Иванович частенько приглашал его к себе погостить. Обычно Александр приезжал на Рождество, весной, если выдавалось свободное время, или летом — на именины Петра Ивановича. Стоит отметить, что всю жизнь Александр придерживался принципа чужая душа — потемки. Значит, осуждать кого-либо за разного рода проступки — это, как говорится, последнее дело. Однако же, когда Петр Червинский у всех на виду, нимало не скрываясь, завел интрижку с мадемуазель Ларисой Яхонтовой, восходящей звездой нежинского театра, он не то чтобы выказывал давнему своему приятелю недовольство, но про себя нет-нет, да качал укоризненно головой. Прежде всего, ему было жаль Анну Львовну, как там ни крути, она была привязана к мужу и любила его по-своему. Да и Ларисе Викторовне ведь к тому времени уже довелось пережить немало страданий, а связь с женатым мужчиной так или иначе сулила ей пересуды за спиной. В Нежин Ларису привезла Раиса Мироновна Листопадова, которая к тому времени оставила киевскую сцену. Она заботилась о Ларисе как о родной дочери и даже оставила ей небольшое наследство. — Эта тихоня, — пожаловалась ему один раз Алевтина Канатоходова, с которой Александр и после окончательного разрыва сохранил теплые, дружеские отношения, — та еще змея! Палец ей в рот не клади. Вот, изволите видеть, дорогой Александр Васильевич, сначала на сцену пролезла по рекомендации Листопадовой, а теперь — все главные роли у меня отобрала, стараниями пана Червинского. Эх, жаль, молодость моя прошла, уж я бы тогда показала этой стерве! Ну да и теперь молчать не стану… Тут уж оставалось только руками развести: без закулисных интриг в театре никуда. Но Лариса Викторовна в итоге вышла замуж за Петра Ивановича, и, счастливые, они уехали в Париж, а после — родили двоих детей и зажили счастливо. Александр был рад за Петра Ивановича, в конце концов, что бы там ни натворил его сын, он в его грехах не виноват. Но тем не менее, Григорий все равно остается его сыном, и Александр прекрасно видел, как тяжело Петр Иванович переживал, когда был оглашен приговор. Поэтому-то дети стали для него утешением, придали сил и желание жить дальше. Маленьких Левушку и Ларочку любили все обитатели Червинки, а равно и Александр Васильевич, который стал их крестным отцом. Вот и сегодня он отправился в очередной раз навестить Петра Ивановича и передать подарки своим милым крестникам.

***

— По закупкам это все, Петр Иванович, — Тихон подал ему последнюю папку с отчетами, как всегда почтительно поклонившись при этом. — Ну что ж, Тихон, — довольно улыбнувшись, проговорил Петр, — вижу, все в порядке. Ты прекрасно со всем справляешься! Я же говорил: будет из тебя толк, а ты не верил. — Благодарю вас, Петр Иванович, — Тихон так и просиял от радости. Петр назначил его управляющим без малого три года тому назад. Без управляющего, что и говорить, было тяжело, а учитывая все, что произошло — тем более. Петр не раз и не два поминал недобрым словом Якова, который поспособствовал тому, что хозяйство в Червинке понесло убытки. Разумеется, Петру пришлось приложить все силы к тому, чтобы вернуть себе имение, а после — сделать так, чтобы оно, как и прежде, стало самым процветающим в уезде.

***

К концу 1860 года, незадолго до высочайшего указа об отмене крепостного права, в губернии (а ведь до того в Нежине все было, как любили повторять старожилы, тихо да мирно) случилось несколько восстаний, приведших, само собой, к беспорядкам. Раньше о подобном доводилось лишь читать в газетах, а тут пришлось, как говорится, лицезреть воочию. Несколько деревень, тех, что ранее принадлежали Суслову, а заодно и деревня, принадлежавшая Кожемским, чуть ли не в полном составе подались в бега. В тот год, как на грех, случился еще и неурожай, поэтому-то люди и стали требовать у хозяев увеличить земельные наделы или по крайней мере снизить оброк. Сусловские к тому же жили предоставленные фактически сами себе, хозяйство после его бегства за границу отошло какому-то родственнику, который жил безвыездно в столице, почти не интересуясь, что происходит здесь. Именно они и подожгли тогда деревню, убили управляющего и двинулись на соседние усадьбы. Перепуганная Софья Станиславовна с детьми приехала тогда к Петру, сказала, что пойти ей больше некуда. Она просит помощи, так как боится бунтовщиков, которые могут вот-вот ворваться к ней в дом. К тому же, газеты писали, что в округе скрываются двое беглых каторжников, которые якобы на бунт крепостных и подбивают. Софью Станиславовну вместе с Ларисой и детьми Петр тогда отправил в Нежин к Александру Дорошенко, не слушая никаких просьб и уговоров. — Допустить, чтобы хоть волос с вашей головы упал, я не могу. Как только тут все разрешится, вы вернетесь! — сказал он. — Я тебя не оставлю! — испуганно вскинула на него глаза Лариса. — Ларис, — Петр нежно провел рукой по ее волосам, обнял и поцеловал, — поверь, тебе нечего бояться. Со мной уж точно ничего не случится, вот увидишь. А тебе прежде всего нужно думать о наших детях. — Да, ты прав, Петенька, но… все равно: будь осторожен, умоляю! Дом пришлось, как метко тогда выразилась Павлина, перевести на военное положение: все двери и окна заколотить, предварительно разместив там женщин и детей из ближней деревни, дабы ненароком не случилось с ними какой беды. Особо лихие мужики вызвались патрулировать окрестности, а ежели они вдруг заметили бы бунтовщиков, то решено было попытаться с ними договориться. — В любом случае, Петро Иванович, сюда, к нам, мы их не пустим. Нечего! Да и Косачевские нам подсобят, они обещали! — уверяли они своего пана. Разумеется, полагаться только на своих людей ни Петр, ни Лев Николаевич Лопушинский, ни Святослав Олегович Лысенко не стали. Убедившись, что их близким и их усадьбам ничего не угрожает, они отправились в Нежин за жандармами. Святослав Олегович же настойчиво требовал вызвать подмогу из Киева. Собственно, так оно и случилось: подмога прибыла на другой же день, и часть бунтовщиков была схвачена когда они подожгли усадьбу Кожемских. Часть крестьян, к слову сказать, принадлежавших Кожемским, перешла на сторону бунтующих. В дом во всяком случае их впустила экономка, потом она объяснила это тем, что хозяева продали соседям ее лучшую подругу Зинаиду. Сама же Варвара Егоровна успела укрыться в имении Лопушинских, а вот Никифор Лукич, к сожалению, погиб при пожаре. — Бедный ты мой! Родной, единственный мой, друг сердешный! — рыдала на похоронах Варвара Егоровна, причитая, точно деревенская плакальщица. — На кого ж ты меня покинул, душа моя?! Присутствовавшие на похоронах соседи, как один, жалели несчастную, подходили к ней, выражали соболезнования, старались утешить, как могли. По инициативе пана Лысенко каждый собрал некоторую сумму денег, дабы помочь бедной вдове отстроить заново дом. Пока что Варвара Егоровна гостила у Лопушинских, Валентина Романовна с радостью приютила дорогую подругу. В отличие, кстати сказать, от младшей дочери, которая уехала со своим мужем сразу же после похорон Никифора Лукича. Старшая и вовсе не явилась, якобы заявив матери, что Никифор ей не отец, а посему ей вовсе незачем с ним прощаться. Сыновья же пана Кожемского также отговорились неотложными делами. — Не дай боже никому таких деток! — шептались украдкой местные кумушки. — Если вам что-нибудь понадобится, пани Кожемская, — сказала скорбящей вдове Лариса, — то вы можете на нас рассчитывать. Ей было безумно жаль эту такую одинокую и несчастную пожилую женщину, разом потерявшую близкого человека. — Мы поможем, по-соседски, — прибавил Петр, глубоко вздохнув. — Ах, благодарю вас, Петр Иванович. И вас, Лариса Викторовна, — всхлипнула Кожемская. В дальнейшем она и впрямь перестала, что называется, смотреть на Червинских волком и отныне отзывалась о них исключительно как о бесконечно благородных людях. Петр Иванович, правда, утверждал, что это исключительно оттого, что Кожемской прекрасно известны размеры пожертвований, которые сделали ей добрые соседи вообще, и Червинские в частности. Беглые каторжники также были пойманы. Выяснилось, что они прятались в пустующем имении Шефер. С ними, как ни странно, обнаружилась и горничная Червинских — Анфиса. Оказалось, один из беглых приходился ей двоюродным братом, и, прибыв в Нежин, он дал ей знать и попросил спрятать их с приятелем, дабы они могли подготовить «фейерверк». Анфиса хотела было провести их в Червинку, а после — подговаривала убить Марко, Зинаиду и их маленького сына. Она давно и безответно была влюблена в Марко, а он отверг ее, вот Анфиса и затаила злобу. Потом она сама во всем призналась жандармам, боясь, как огня, каторги или же петли. Братец ее, как видно отъявленный головорез, пообещал, что убьет прежде всего хозяев усадьбы, тем более, как ему сказали, в Червинке живут лишь дряхлый старик и слабая женщина. Что же до хозяйских детей, то их можно забрать с собой, сдать в какой-нибудь приют, дабы выросли они не барчуками, а трудолюбивыми людьми. Ну а коли не получится… значит, богу так угодно. О планах Анфисы проведала Татьяна, которая также служила горничной. Они с малых лет воспитывались вместе, почти как сестры. Татьяна пришла в ужас и обо всем рассказала Марко. Тот решил предупредить хозяина, но Петр, к счастью, уже успел распорядиться охранять дом, а жену и детей отправил в Нежин. Анфису же Татьяна просто выгнала, сказав, чтобы та просто шла куда глаза глядят вместе с кузеном. — Иначе я выдам вас обоих, и будь что будет, — предупредила она. — Ах ты дрянь! — выплюнула Анфиса уже после того, как ее схватили и заковали в кандалы. — Чтобы ты сдохла! И все… все здесь — пусть сдохнут! В последствии то тут, то там в губернии случались подобные беспорядки, однако же со временем их становилось все меньше. Помещики же после того случая стали, что называется, зализывать раны, из тех, кто в той или иной степени пострадал от нападений. Пан Лысенко, в частности, также, как Петр, а сразу же после него и Софья Косач, освободил своих людей. Вслед за ним это сделали Лопушинские. К 1861 году практически вся округа уже состояла из вольнонаемных крестьян и арендаторов. Неурожай же стал тогда еще одной причиной понесенных убытков. Дабы поправить только-только начавшие выправляться дела, чтобы было, собственно, на что закупить семена на следующий год, а еще выплатить крестьянам, попавшим в бедственное положение, какое-никакое вспоможение, Петру пришлось заложить дедовский дом и продать часть земли той старой усадьбы. Слава богу, следующий год был плодородным, плюс ко всему неплохие дивиденды приносило сотрудничество с военным ведомством, поставки им ветчины, а заодно и кожи. Ну и разумеется завод махорочный также работал бесперебойно. С заводом, кстати сказать, в последнее время Петру помогала жена. Он сам попросил Ларису об этом, а после принялся обучать всем премудростям ведения хозяйства. — Я же ничего в том не смыслю, Петр Иванович, — удивилась Лариса, когда он впервые заговорил об этом. — Пустяки, — отозвался он. — Ты же ведешь дом, так почему бы не помочь мне и со всем остальным, ведь всегда можно выучиться новому делу. — Что ж, извольте, — улыбнулась Лариса. — Если вы поможете мне… — Ну, конечно, — обнимая ее за плечи, проговорил он. — Это не сложно, вот увидишь, а мне все же легче будет. Сама же видишь: управляющего нет у нас покуда, все самому делать приходится! Петр немного слукавил, говоря, что дело лишь в отсутствии управляющего. Помимо этого ему хотелось, чтобы Лариса была абсолютно в курсе всех дел. В конце концов Петр ведь не вечен, и потому ему не хотелось бы оставлять ее одну с огромным хозяйством на руках, чтобы она при этом не знала, куда ей податься. Конечно, Петр вовсе не собирался умирать в ближайшее время, но… как говорится, все под богом ходим. Что же касается управляющего, то он решил поставить на эту должность Тихона. Тот вырос в Червинке, знает ее как свои пять пальцев, и буквально с первого дня возвращения Петра он рядом и во всем ему помогает. Некоторое время, конечно, ушло на то, чтобы обучить его всем премудростям, но вот уже скоро три года, как он занимает эту должность, и Петр ни на мгновение не пожалел об этом.

***

— Если это все, то можешь быть пока свободен, — кивнул Петр Тихону. — Сегодня еще Александр Васильевич приехать должен, так что… Дверь кабинета приоткрылась, и из-за нее показалось сосредоточенное лицо Ларочки: — Рapà, миленький, — тихо проговорила она, — можно мне сюда? — Иди, моя радость! — тут же отозвался Петр. — Конечно, можно. — Ступай, Тихон, — отпустил он управляющего. Ларочка тут же проскользнула в кабинет, подбежала к столу, быстро взяла со стола и повертела в руках отцовское перо, положила его на место, а после взобралась на подлокотник кресла. — Что случилось с моей красавицей? — спросил Петр, стянув девочку с неудобного подлокотника и усадив к себе на колени. Ларочка рассмеялась и прижалась к нему: — Я… Ну, мы с Левушкой сначала спасали принцесс от дракона. А потом он убежал от нас. — Дракон? — усмехнулся Петр и поправил дочке ленты, поддерживавшие локоны. — Да. Кот Павлины, то есть. Он все раскидал там, в комнате, а еще Левушку поцарапал. Чуть-чуть! Петр с трудом сдержал смех: да уж, можно представить себе это «чуть-чуть». Скорее всего, Лариса еще не видела, что случилось в детской после нашествия «дракона». Потому что покуда в доме тихо… А уж когда Павлина прознает про то, что кто-то опять обижал ее «милого котеюшку» — жди настоящего урагана! Достанется на орехи всем. — А потом мы решили играть в прятки. Ой! — тут же спохватилась Ларочка. — Можно мне?.. — она указала глазами на оконную занавеску. — Давай скорее! — потрепав ее по голове проговорил Петр, после чего помог залезть на подоконник и задернул поплотнее шторы. Лариса говорит, что он позволяет детям слишком много, и… с ней трудно не согласиться. Но разве можно им хоть в чем-нибудь отказать, особенно когда они оба смотрят на него своими невероятными, такими милыми и бесконечно родными глазенками?.. Ларочка спряталась как раз вовремя, потому что в кабинет, точно так же, как и она минутой ранее, заглянул Левушка: — А Лара сюда не заходила? — спросил он. — Ох, простите меня, papà! Я… не помешал? — Нет, дорогой, — Петр сделал вид, что просматривает важные бумаги. Выдавать Ларочку ему, разумеется, не хотелось. — Ты проходи, — кивнул он сыну. — Все же странно… — пожал плечами Левушка, разглядывая книжные полки и портрет Ларисы, висящий на стене напротив стола. — Где-то же она спряталась! — Вы с нею в прятки играете? — спросил Петр, будто бы услышал об этом впервые. — Да, но… — он вдруг довольно улыбнулся (Петр всегда умилялся, замечая улыбку сына или же дочери, поскольку улыбаясь, они оба делались так похожи на свою мать). — Ага! — воскликнул Левушка, устремляясь к окну. — Досадно! — пробормотал Петр, поскольку он также заметил носок туфельки Ларочки через небольшую щель между занавесками. Ларочка же спрыгнула тем временем с подоконника, и они с братом принялись бегать вокруг стола, крича наперебой: — Нечестно, нечестно, ты подглядывал! Ты видел, как я побежала к papà! — Вот еще! Не ври! Просто не надо было ногами болтать, когда сидишь на подоконнике! — Вот и нет! — Вот и да! — Ну и дурак! — Сама ты такая! И хором: — Рapà, ну скажите же ему! — Накажите ее, papà! — Левушка, Ларочка, — примирительно проговорил Петр, вскинув руки, — не стоит ссориться по пустякам. К тому же… — Вот они где! — раздался в дверях голос Ларисы. — И разумеется, оба заняты своим любимым делом: отвлекают отца от работы. Брат и сестра разом притихли: — Маменька, — воскликнула Ларочка, — мы не мешали. — Мы прятались от дракона! — выпалил Левушка. — Да! — кивнула Лара и взяла его за руку. Петр только головой покачал: все же поразительно, они только что чуть драку не затеяли, а теперь, извольте, горой друг за дружку. — Сама понимаешь, дорогая, проговорил Петр, целуя Ларисе руку, — дракон — это ж такое дело… Победить его нелегко! — Дракон, значит, — прищурилась Лариса. — Это, выходит, он устроил в детской форменный разгром? Ларочка с Левушкой потупились и принялись старательно изучать мыски своих туфель и узоры на ковре. — Вот что, — решила Лариса, — идите-ка сейчас оба в детскую и для начала соберите свои игрушки. А после, дорогие мои, извольте переодеться, Арина и Савелий ждут уж своих молодых хозяев, приготовили им платья, а они все еще безобразничают! Надеюсь, вы не забыли, кто к обеду мы ждем Александра Васильевича? Так что — бегом! С радостными возгласами, что «кто первый, тот лучше всех», Ларочка с Левушкой убежали к себе. — Опять они тебе покоя не давали с какими-нибудь глупостями? — усмехнулась Лариса. — А ты, конечно же, не смог им отказать. — Ничуть ни бывало, дорогая, — Петр приблизился к Ларисе, положил ладони на ее талию. — Речь ведь шла, насколько я понял, о побеге от дракона. И нашей принцессе нужно было спрятаться от него. Лариса рассмеялась: — Иногда мне кажется, ты и сам будто в дитё малое превращаешься рядом с ними. — Так и есть, — просто ответил Петр, сцепив ладони за спиной Ларисы в замок и, не давая ей вырваться таким образом из объятий, привлек ее к себе. — Ты же знаешь: они — наша самая большая радость. Так что пусть их наслаждаются жизнью, на то ведь они и дети. — Ты их в конец разбалуешь, — проговорила Лариса и поцеловала мужа в уголок губ. — Не думаю, — Петр еще теснее сжал объятия, — ты же мне ни за что не позволишь! — прибавил он, целуя ее в губы. Лариса вновь рассмеялась, обвила руками его шею, и вдруг эту идиллию прервал настойчивый стук в дверь. — Как всегда! — недовольно пробурчал Петр. — Ни минуты покоя в этом доме нет. Войдите! — Пане, там Александр Васильевич Дорошенко пожаловали! — доложил Марко. — Уже идем, — отозвалась Лариса. — Проси его пока в малую гостиную, — распорядился Петр. — Я пойду пока посмотрю, как там дети, не успели ли натворить еще чего-нибудь… из ряда вон, — сказала Лариса. — И сразу же приду. — Ну да, — согласился Петр, — они ведь ждут его приезда уже второй день. — В прошлый раз, — пожала плечами Лариса, — Александр Васильевич пообещал им подарки из Парижа. — Тогда я не удивлен! — хмыкнул Петр. — И честно признаться, сам уже успел соскучиться по дорогому другу. — Да, Александр Васильевич уже давненько не бывал у нас. — Что ж, тогда нам пора! — подытожил Петр, и они с Ларисой отправились встречать гостя.