Глава 30

Декабрь 1867 г.

Лариса несколько задержалась на заводе, потому что нужно было разобраться со всеми отчетами, особенно же — с отчетом из табачной лавки, потому что, как ей донес управляющий, дело там нечисто. В расходных книгах и впрямь были подчистки, но приказчики стояли, что называется, насмерть: они тут ни при чем. Недостача выходила не то чтобы очень уж существенная, но тем не менее ощутимая. Лариса ничего пока не стала говорить мужу, надеясь разобраться со всем самой, поскольку волновать Петра Ивановича лишний раз она не хотела. Стоило же ей приехать сегодня на завод, как управляющий буквально с порога обрадовал ее, что ему удалось все выяснить: приказчик табачной лавки просто-напросто несколько раз сбывал товар, что называется, мимо кассы, дабы получить, если так можно выразиться, прибавку к жалованью. В отчетах он ничтоже сумняшеся переправлял цифры, как ему было выгодно, но к сожалению не учел того, что Сергей Борисович следил за всем, и вел свои отчеты, тщательно все перепроверяя. — Я, Лариса Викторовна, сразу должен был вам сказать, но мне подумалось, что это всего лишь ошибки в расчетах, я никак не предполагал, что этот человек осмелится на воровство! — Что ж, Сергей Борисович, будет нам с вами урок на будущее: впредь еще более пристально следить за теми, у кого слишком уж велико искушение присвоить деньги незаконным образом. — Я сегодня же пошлю за жандармами и… — Нет, Сергей Борисович, прошу вас, не надо. Я не хочу скандалов и судебных разбирательств, может быть, вы просто выставите этого человека вон, а недостачу пусть он закроет из своего жалованья. А после — отправляется на все четыре стороны! — Как прикажете, пани, не извольте беспокоиться, все будет исполнено. — Благодарю, Сергей Борисович! Она протянула ему руку для поцелуя, и на этом, справедливо посчитав инцидент исчерпанным, покинула завод. Лариса была целиком и полностью уверена в том, что поступила правильно. Да, разумеется, вороватый приказчик заслужил самое суровое наказание, но начинать судебное разбирательство так или иначе означало бы предать его широкой огласке. А ей вовсе не хотелось, чтобы Петр Иванович узнал обо всем, поскольку он моментально вышел бы из себя. Зная его взрывной характер, Лариса нисколько не сомневалась в том, что это самый вероятный вариант развития событий. Петр непременно захотел бы лично поговорить по душам с приказчиком, чего доброго и до рукоприкладства дошло, а этого допустить никак невозможно. Петру Ивановичу категорически запрещено волноваться, поскольку в любой момент у него могло сделаться плохо с сердцем. Последний приступ, который надолго уложил его в постель, случился в конце лета. Они как раз поехали в Нежин, дабы встретиться с поставщиками кожевенной мануфактуры, а после — навестить Александра Васильевича. Петру Ивановичу сделалось плохо прямо в экипаже, поэтому пришлось срочно вернуться обратно домой и послать за доктором. На сей раз приехавший в Червинку Семен Аркадьевич, осмотрев больного, вздохнул, горестно покачал головой, поднял на Ларису встревоженный взгляд, но ничего не сказал. — Семен Аркадьевич, насколько… это серьезно? Только не скрывайте от меня правду, прошу вас! — Лариса посмотрела доктору прямо в глаза. — Что мне вам сказать, Лариса Викторовна?.. — вновь вздохнул Семен Аркадьевич. — Надобно исправно принимать все лекарства. Как можно больше отдыхать. Ну а в остальном… Сердце Петра Ивановича, скрывать не стану, изношено, к сожалению. Но если соблюдать все рекомендации… — Благодарю вас, — кивнула Лариса. — Я все поняла, доктор! Лариса несколько дней не отходила от постели мужа: ухаживала за ним, сидела рядом, держала за руку… На сей раз Петр Иванович безропотно принимал все лекарства, лишь вздыхал украдкой. — Видишь, как оно все… — тихо сказал он, передавая Ларисе стакан с водой. — Наверное, это мне за грехи… расплата. Да… За все приходится платить рано или поздно. — Ну что ты, дорогой, — Лариса наклонилась и нежно поцеловала его, — зачем же так расстраиваться? Все у нас с тобой будет хорошо, вот увидишь! Ты скоро поправишься, — сев на постель, Лариса накрыла его ладонь своей. Петр Иванович грустно улыбнулся ей, взял за руку и сжал ее: — Да, — глубоко вздохнув, проговорил он, — все… будет. Ты… побудь еще со мной, Лариса, — попросил вдруг он. — Так куда же я денусь, Петенька? — она осторожно поднесла его ладонь к губам. — Я всегда буду рядом с тобой. — А помнишь, — вдруг вспомнил он, — как мы с тобой… там, в Чернигове, в пустом зале вальс танцевали? Было уже поздно, когда мы пришли. И вдруг они мне говорят: «Мы, пан, закрываемся!» — еле заметно усмехнулся он. — А ты сказал, что все равно желаешь веселиться, потому что… — … женился на самой замечательной женщине на свете. И разве это не так? На тебе было тогда такое красивое платье. И ты смеялась… Помнишь? — Разве я могу это забыть? — грустно улыбнулась Лариса. — Я же ему тогда правду сказал: это был самый лучший день, потому что я женился на тебе. На самой лучшей женщине. И я… был так счастлив! — Вот пройдет осень, зима, — проговорила Лариса, проведя рукой по его волосам, — придет опять лето, и мы с тобой поедем… куда-нибудь. К морю, а? В Крым, скажем. — Ларочка с Левушкой будут рады, — улыбнулся Петр Иванович. — Разумеется. Снимем там дачу… Дети станут с утра до ночи играть на веранде, бегать по саду… И тебе на пользу пойдет побыть там. Вот увидишь, вся хворь твоя мигом пройдет, — кивнула Лариса. Понемногу Петру Ивановичу становилось лучше, хотя он и не мог больше подолгу заниматься делами, но Лариса без труда взяла на себя все хлопоты и заботы. Поначалу Петру Ивановичу даже дойти от спальни до столовой было тяжело, он уставал так, словно позади была длинная дорога, но постепенно, благодаря указаниям и лекарствам Семена Аркадьевича, а также неусыпным заботам Ларисы, он пошел на поправку. Во всяком случае, он спокойно мог прогуляться по саду или же по окрестностям. Он много времени теперь проводил с детьми, чему они были несказанно рады. Они обожали отца, и он души в них не чаял. Лариса знала, что у них были какие-то свои тайны, которые они подолгу обсуждали в кабинете или же во время тех же прогулок. Лариса несколько раз заставала чудную картину: муж читал детям что-нибудь, или же они обсуждали прочитанное накануне; Ларочка с Левушкой принимались спорить, а Петр Иванович тут же пресекал их ссоры, говоря, что вместо того, чтобы ругаться, им лучше вернуться к чтению.

***

В банке Лариса также провела чуть больше времени, нежели предполагала изначально. Там было слишком много народу, а ей требовалось уладить сразу два важных дела: во-первых, отправить денежное содержание Григорию Петровичу, а во-вторых, переслать деньги в Чернигов, в Ильинский монастырь. Несколько лет тому назад Наталья Александровна Дорошенко, вернее, теперь уже сестра Григория при помощи еще нескольких монахинь решила устроить при монастыре приют для сирот. В одной из деревень губернии случился пожар, погибло довольно много людей, и в том числе пострадали дети, которые в итоге и оказались в монастыре. Монахини ухаживали за ними, за после приняли решение о создании приюта. Дело это богоугодное и, вне всяких сомнений, благородное, поэтому-то настоятельница монастыря отнеслась к идеям своих послушниц с пониманием. — Белоцерковка, — сказал тогда в беседе с Петром Ивановичем Александр Васильевич Дорошенко, — так называется то село. Подумать только, — задумчиво прибавил он, — все напасти… Ведь кажется, прежде владельцем той усадьбы был полковник Введенский, если не ошибаюсь. Ну, помните, Петр Иванович, тот самый, с которым был знаком отец покойного Федора Косача, и который потом застрелился после банкротства? Лариса вздрогнула, услышав название родового своего поместья и имя отца. Подумать только, прошлое решило вдруг вновь напомнить о себе столь неожиданным образом. — Да, помню, разумеется, — быстро переглянувшись с Ларисой, отозвался Петр Иванович. — Ну, вот, — продолжил Александр Васильевич, — сестры испросили у губернатора денежное вспоможение, но к сожалению, ответа покуда нет. Сами знаете, как медленно у нас решаются подобные вопросы… — Сколько денег им нужно? — тут же спросил Петр Иванович. — Я готов помочь. — Петр Иванович, — растрогался Александр Васильевич, — вы — великодушный человек! Господь воздаст вам за доброту. — Для Натальи Александровны мне ничего не жаль, ведь она мне почти что дочь. И если бы не… тот прискорбный случай, мы действительно были бы одной семьей, — тихо прибавил он. С той поры Петр Иванович регулярно жертвовал деньги приюту, открытому Натальей Дорошенко.

***

Покончив со всеми делами, Лариса заспешила домой, потому что следовало еще отдать все необходимые распоряжения по поводу ужина, а заодно поговорить с Павлиной, не нужно ли что купить для праздника. Близилось Рождество, и потому в Червинке ожидали в гости Александра Дорошенко. Это сделалось уже своего рода традицией: Рождество Александр Васильевич проводил у Петра Ивановича и Ларисы. Если же он уезжал навестить сына, невестку и внуков, то приезжал с визитом заранее, потому что, как он выражался, не мог оставить без подарков своих любимых крестников. В этот же раз он отбыл в Варшаву еще в начале месяца, пообещав вернуться как раз к Рождеству. Дело в том, что Николай Александрович с семьей задумали перебираться во Францию, и потому у них сейчас было много хлопот, связанных с переездом. Естественно, что Александр Васильевич захотел поддержать сына. — Лариса Викторовна! Какая приятная неожиданность; рад видеть вас! С Александром Васильевичем она столкнулась в дверях банка. — Мое почтение, Александр Васильевич! А мы как раз собирались справиться, вернулись ли вы. Ведь вы же говорили перед отъездом, что задержитесь у Николая Александровича. — Как говорится, в гостях хорошо, а дома лучше, — улыбнулся Александр Васильевич. — Николя и Элен отбыли в Париж, дабы навестить Володеньку. Они звали меня, признаться, с собой, но я решил отправиться домой, потому как столь долгий вояж уже слишком утомителен в мои-то годы. — Это просто замечательно, что вы вернулись, мы как раз вспоминали о вас. Левушка все интересовался, привезет ли крестный им с сестрой вожделенные подарки. Александр Васильевич рассмеялся: — Разве могу я забыть о своих любимых крестниках! Подарки со мною и дожидаются своего часа. — Мы будем ждать вас послезавтра к ужину, Александр Васильевич. — Буду, непременно буду, Лариса Викторовна, благодарю вас за приглашение. Простите, что не спросил сразу… Что Петр Иванович? Все хорошо, дай-то бог? — Вашими молитвами, Александр Васильевич! Ему много лучше в последнее время. — Ну и прекрасно! — Что ж, послезавтра, как я уже и сказала, мы вас ждем. — До скорой встречи, Лариса Викторовна! Мои самые наилучшие пожелания Ларочке, Левушке и конечно же Петру Ивановичу. — Передам, Александр Васильевич, благодарю вас от всей души! Домой Лариса вернулась уже после обеда. Как доложил ей Тихон, Петр Иванович пошел немного прилечь и отдохнуть, а у молодых панычей урок французского языка. Детей Лариса решила пока не тревожить, тем более, Левушка и так не слишком-то дружил с французским, поэтому она сразу же отправилась к мужу. Петр Иванович читал газету, сидя в кресле у камина, рядом с ним на столике дымилась чашка чая, судя по всему, заботливо приготовленная и принесенная Павлиной. Петр Иванович вздохнул с плохо скрываемым раздражением, перевернул страницу, бросив при этом взгляд на часы на каминной полке, и в этот же самый миг заметил Ларису. — Наконец! — его взгляд сразу потеплел. — Я уже начал беспокоиться. — И совершенно напрасно, — покачала головой Лариса. Она подошла ближе, присела рядом на подлокотник кресла и обняла мужа. — Устала? — спросил Петр Иванович, целуя ее. — Немного. В городе, как говорят, предпраздничная суета… Пришлось задержаться в банке, там было слишком много народу. Но слава богу, все успела. — Этому беспутнику также деньги отправила? — Как обычно. — Надеюсь, они ему там действительно на пользу пойдут, — вздохнул Петр Иванович. Он всегда повторял эту фразу, отправляя содержание Григорию Петровичу. — А что там на заводе? — Все в порядке. Ты же знаешь Сергея Борисовича, все дела у него в идеальном порядке. — Да, ты права, нам с ним сказочно повезло. — Он просил тебе кланяться. И Александр Васильевич передавал наилучшие пожелания. — Ты его видела? — тут же обрадовался Петр Иванович. — Да, столкнулись в банке, буквально в дверях. Он вернулся на днях и собирался навестить нас. Я пригласила его на ужин послезавтра. — Чудно! Он вгляделся в ее лицо, вновь улыбнулся, а после прижал ее к себе и еле слышно вздохнул. — Что с тобой? — Лариса подняла на него обеспокоенный взгляд. — Ничего, — тихо проговорил он. — Просто… как же я тебя люблю! — Я знаю, — она положила голову ему на плечо. — И я тебя… Да ты ведь об этом и без того знаешь, верно? Никого и никогда я не любила так, как тебя. И ведь кто бы мог подумать, — усмехнулась она, — что все начнется с обычного спектакля. Я и танцевать-то в тот вечер не должна была, да на мое счастье захворала одна актриса, и Разгуляевич попросил подменить ее. — А уж как я в тот день в театр ехать не хотел! — кивнул Петр Иванович. Они переглянулись и, как это бывало всякий раз, стоило вспомнить об этом, громко рассмеялись.

***

Сольный номер у Ларисы должен был быть только во втором отделении, поэтому она спокойно сидела в гримерной у зеркала. Оставалось не так уж много времени до выхода, поэтому она спокойно надела на голову венок с лентами, встала, дабы оглядеть себя с ног до головы: все ли в порядке. И тут в гримерку впорхнули, оживленно переговариваясь, две хористки: Софи Тюльпанова и Мари Батманова. — Ах, он так красив, что я думала слова-то все позабуду! — томно вздохнула Софи и, кивнув Ларисе, опустилась в кресло у соседнего столика. — Еще бы, — согласилась с ней Мари, — он же с тебя глаз не сводил. Ежели пришлет тебе цветы с запиской, думаю, ты не откажешься от встречи с ним! — Да нешто я дурочка какая, чтоб от такого мужчины отказаться! — Ах, Кларисс, ты себе не представляешь, как повезло нашей милой Софи! — повернулась Мари к Ларисе. У нее была прямо-таки страсть к французским именам, к примеру, Разугляевича она звала «месье Симон». Когда же он ее поправлял, что дескать, имя мое Созон Созонович, она отвечала, что месье Симон звучит куда красивее и «по-европейски». — Очередной поклонник? — спросила безо всякого интереса Лариса, поправляя ленты. — Офицер! — восторженно вскричала Софи. — Полковник! Вся грудь в орденах! Шашка на боку вся блестящая! — Сабля, наверное, — поправила Лариса. — Да какая разница! Ах, он так красив! Вот увидишь: в первом ряду по центру. Он громче всех хлопает. — Не то что некоторые, — фыркнула презрительно Мари. — Ты представь себе, Кларисс, там в ложе какой-то… чурбан неотесанный, прости господи. Сидит и спит! — Так уж? — пожала плечами Лариса. — Натурально! — поддержала товарку Софи. — Еще не хватало захрапеть на весь театр. Чего, спрашивается, притащился? Впрочем, кто их, богатых панов-то, разберет, может, и впрямь делать нечего. Но… спать и дома ж можно. — И между прочим, — прибавила Мари, — места в той ложе самые дорогие. Вот сейчас сама увидишь! — повернулась она к Ларисе. Лариса можно сказать пропустила мимо ушей всю их глупую болтовню: до некоего блестящего офицера ей не было ровным счетом никакого дела, больше того, офицеров она с недавних пор на дух не переносила. Ну а что до какого-то невоспитанного глупца, позволяющего себе спать во время спектакля, то… А не все ли ей равно?.. Однако она все же бросила взгляд в ложу напротив сцены: да, действительно, рядом с дамой, разодетой в шелковое, правда, несколько старомодное платье, сидел некий господин, которого, судя по всему, вовсе не интересовало происходящее на сцене. Он либо демонстративно вздыхал, глядя при этом в потолок, либо поглядывал на часы, а то и вовсе, откинувшись на спинку кресла и сложив руки на груди, сидел неподвижно, смежив веки. Ларису это не то чтобы разозлило, но ей вдруг захотелось встряхнуть его. Что он себе возомнил? Что раз это провинциальный театр, то всех актеров вместе с авторами и музыкантами можно выкинуть на помойку? Ну, доля истины-то в этом наверное и была, но все же та народная постановка с песнями и танцами считалась у них в театре одной из лучших. Именно поэтому Лариса гордо вскинула голову, начиная свой танец, подошла во время действия к самому краю сцены, взмахнула руками и кокетливо подмигнула этому, как выразилась Мари, неотесанному чурбану. Стоит сказать, он мгновенно оживился, подался вперед и облокотился о перила. Лариса на протяжении всего номера поднимала на него глаза и к вящей своей радости видела, что ей удалось расшевелить его. Он не сводил глаз со сцены, постукивая пальцами по перилам в такт музыке. Через день она вновь увидела его на репетиции новой пьесы, после которой Созон Созонович лично представил их друг другу. — Петр Иванович Червинский, — отрекомендовался он и протянул ей букет. — Польщен! Я… давно восхищаюсь вами: вашим талантом, красотой, грацией… — Благодарю, Петр Иванович! — вернула она ему приветливую улыбку.

***

— А знаешь, когда я понял, что люблю тебя по-настоящему? — тихо спросил у Ларисы Петр. — Когда мы ездили с тобой гулять в летний сад, и ты мне рассказывала, как жила в доме своей тетки, и как вы с мамой Раисой в Петербурге в театр ходили… Я стоял рядом, слушал твой рассказ, смотрел на тебя и вот в тот момент понял, насколько ты прекрасна. А еще тебе было очень грустно и тяжело, я не знал тогда, почему, но чувствовал это. И мне хотелось защитить тебя, сделать так, чтобы ты забыла обо всех горестях. — Ты прав, Петенька, мне было нелегко в ту пору. Но когда в моей жизни появился ты… Знаешь, когда я поняла, как сильно тебя люблю? Когда твой сын чуть было не устроил скандал в театре и требовал, чтобы я тебя оставила. Ты ждал меня в ресторации, а я так расстроилась, что не хотела никого видеть, и поехала домой. А потом пришел ты. И ты успокаивал меня. Еще ты сказал, что наша встреча — это лучшее, что было в твоей жизни и спросил, люблю ли я тебя. А я посмотрела тебе в глаза и… зачем мне было отвечать на столь очевидный вопрос? Я точно знала: без тебя — это буду уже не я. — Но видишь, как все хорошо сложилось: мы вместе. У нас с тобой есть этот дом, а самое главное — есть наши дети. Может быть, я и не достоин был такого счастья, но… Господь надо мной, видно, сжалился. — Петр Иванович, — Лариса ласково потрепала его по волосам, — ну что это, право, за грустные мысли?.. К чему они сейчас, когда, как вы справедливо заметили, мы счастливы. — Да просто дело в том, что я стал старым и оттого слишком сентиментальным, Лариса. — Вот еще глупости какие! — подмигнула ему Лариса, целуя при этом в губы. — Вовсе ты у меня не старый! Ты — самый замечательный, на всем свете больше нет такого! Остаток вечера прошел мирно и спокойно. Покончив с уроками и поужинав, Ларочка и Левушка отправились поиграть в детской, Лариса закончила все отчеты в расходных книгах (требовалось внести туда сегодняшние траты — на благотворительность), а после отправилась в гостиную. — Закончила? — спросил Петр Иванович. Он сидел в гостиной и ждал ее. Обычно они вместе шли пожелать спокойной ночи детям, а после отправлялись спать. — Да, и честно говоря, очень устала. — Ну и оставила бы это на завтра. — Помнится, меня учили, — лукаво блеснув глазами, возразила Лариса, — что не след откладывать важные дела на другой день. Все должно быть сделано в срок. — Да уж, — рассмеялся Петр Иванович, — учитель знал, что говорил. Правда… иной раз, знаешь ли, он и сам время от времени считал, что не особо уж важные дела от него не убегут. — Но злоупотреблять, — в тон ему проговорила Лариса, — этим не стоит. — И ты абсолютно права, дорогая моя! Ну что ж, коль скоро со всеми важными и неотложными делами покончено, то думаю, стоит пойти и проверить, как там Ларочка с Левушкой. А то они как-то подозрительно покорно отправились к себе, даже не думая спорить и упрашивать разрешить им поиграть немного. — Я тоже об этом подумала, — кивнула Лариса. — Что ж, пойдем… Комната дочери была заперта, а вот из-под двери спальни Левушки пробивалась полоска света, и слышались возня и смех. — Так я и думала! — усмехнулась Лариса. Петр Иванович тем временем тихо приоткрыл дверь, и их с Ларисой взору предстала дивная картина: посреди комнаты в ряд стояли сдвинутые вместе стулья и кресло, вокруг которого бегали друг за другом Ларочка с Левушкой с подушками в руках. — И что тут у нас происходит? — стараясь казаться строгой, спросила Лариса. — Как что? — отозвался Петр Иванович, с умилением глядя на застывших от изумления и испуга детей. — Кровопролитные бои, надо полагать! Взятие неприступной крепости. Я прав? — подмигнул он Левушке. — Мы взяли Измаил! — кивнул Левушка. — Не мы, а я! — хихикнула Ларочка, опуская на голову брата подушку. — Ну, я тебя сейчас! — воскликнул он, кидая при этом в сестру свою. — Вот что, — хлопнув в ладоши, проговорила Лариса, — дорогие мои господа фельдмаршалы, извольте-ка собрать свои снаряды, поставить на место укрепления крепости, а после — отправиться каждый в свою ставку. Иначе завтра весь день у меня проведете на гауптвахте! — И спорить с нашим самым главным генералом бесполезно! — шутливо вскинул руки Петр Иванович. — Так что… остается подчиниться. Ларочка с Левушкой тут же бросили подушки на кровать и подбежали к родителям: — Мы просто решили немного поиграть, — проговорил Левушка, обнимая по очереди отца и мать. — Завтра доиграете, — улыбнулся Петр Иванович, — сейчас время и впрямь уже позднее. — Ну ладно уж! — хором отозвались Ларочка с Левушкой.

***

Снег, который начался на рассвете, даже и не думал прекращаться. Правда, сейчас он не валил, что называется, стеной, а будто нехотя, медленно-медленно падал на землю крупными хлопьями. Уже на выходе из церкви Петра с Ларисой остановила радостная Валентина Романовна Лопушинская: — Ах, Петр Иванович, Лариса Викторовна, как я рада видеть вас! С праздником вас, всех благ! — Благодарю, пани Лопушинская, — кивнул ей Петр. — Поклон нижайший Льву Николаевичу, надеюсь, с ним все хорошо? — Благодарение богу! — заулыбалась Валентина Романовна. — И вам мы желаем всего самого наилучшего! — сказала Лариса. Пани Лопушинская еще раз кивнула им и заторопилась к своему экипажу. Петр усмехнулся: наверняка поедет теперь к милейшей Варваре Егоровне. — Завтра уже всему свету растрезвонит, что я пока еще не в могиле! — шепнул он Ларисе на ухо. Она лишь покачала головой и легонько толкнула его локтем: — Петр Иванович! Ну, право, что за шутки! — Да какие уж тут… — пробормотал он себе под нос. Петр не сомневался, что вся округа только и судачит о том, что он прикован к постели и вот-вот отойдет в мир иной. Собственно… несколько месяцев тому назад Петр сам бы сказал, что те сплетники не так уж далеки от истины. Впрочем, Лариса считает, что не следует вспоминать о плохом: было и прошло. Да, с каждым днем Петр ощущал, что пусть медленно, словно по капле, но жизнь уходит из него, и все таки… Он надеялся еще пожить на этом свете. Побыть рядом с любимой женщиной, увидеть, как вырастут дети. Дожить до того дня, когда родятся внуки он уже не надеялся, хотя — а вдруг?.. Ну а еще Петру мечталось иногда, что придет однажды тот день, когда вернется Гришка. Он даже во сне несколько раз видел, как открывается парадная дверь, и его старший сын переступает порог родного дома. Григорий, робко озираясь, останавливался в передней, словно не узнавал места, где вырос. Петр выходил ему навстречу, и они какое-то время стояли молча и смотрели друг другу в глаза. Потом Петр протягивал сыну руку, и Григорий улыбался и отвечал на рукопожатие. Это было заветной мечтой Петра, и если бы вдруг все сбылось, вот тогда можно было бы сказать, что все в его жизни получилось так, как он того хотел. Так, как он мечтал в юности, в мыслях представляя свой дом и свою семью, то, к чему он стремился всю свою жизнь. Может быть, Гришка все же понял, чего лишился по глупости своей. И возможно, это поможет ему в будущем раскаяться во всех своих грехах, хоть как-то попытаться искупить их. И жить дальше, найти свое счастье. — О чем задумался, Петенька? — спросила Лариса. Они шли с нею берегом реки, наслаждаясь этим прекрасным днем, тишиной и покоем. — Ни о чем, — отозвался он и приобнял ее за плечи. — Вернее… как всегда — о том, что мне сейчас так хорошо, как никогда раньше. И если бы не ты (я никогда не устану повторять тебе это), у меня вовсе не было бы счастья. — В таком случае (и я тоже повторю тебе об этом в сотый раз), мы с тобою квиты. Ибо ту любовь и то счастье, что ты мне даешь, я больше нигде и никогда не смогла бы получить. Они посмотрели друг другу в глаза и одновременно улыбнулись: глаза Ларисы в свете ясного солнечного дня были зеленее молодой листвы по весне. Не выдержав, Петр подался вперед и поцеловал ее в щеку, где была ямочка, появляющаяся всякий раз, когда она улыбалась. Лариса засмеялась и обвила руками его шею: — Помнишь, как однажды вечером мы с тобой шли по улицам Нежина? Мы еще жили с тобою там, на окраине? — спросила она, целуя его в ответ. — Когда мы только-только вернулись из Парижа? — Да. Мы были на ужине у Александра Васильевича. Ларочка с Левушкой были тогда еще совсем крошками… И мы шли с тобой, и почти так же, как сегодня, падал снег… И ты вот так же поцеловал меня. — А дома мы узнали, что нам вернули Червинку. — И я, честно признаюсь, сперва не хотела сюда возвращаться. Мне казалось, что я не смогу здесь жить, а теперь я не представляю себя без нашего дома, без этих мест… — Кстати, — вспомнил Петр, — про Александра Васильевича. Ведь он же приедет завтра? — Обещал, как я уже говорила. Об ужине я распорядилась. Когда вернемся, еще раз напомню Павлине. — Вот и славно! А с утра я думаю съездить на рождественскую ярмарку в Нежин. Хотелось бы порадовать вас: тебя и наших проказников. — А тебе… Как бы не навредила бы тебе долгая дорога, Петенька, — обеспокоенно взглянула на него Лариса. — Ничего, Ларис, не переживай, — отмахнулся он. — Я чувствую себя превосходно, клянусь тебе. — Что ж, хорошо, — Лариса прижалась к нему и крепко сжала его руку, — ты себе не представляешь, как я рада. — Не такая уж я старая развалина, — хмыкнул он. — Это уж точно! — отозвалась Лариса. Левушка и Ларочка пришли в восторг от идеи побывать на ярмарке. Лариса случайно обмолвилась об идее Петра завтра отправиться туда, и дети тут же принялись просить дорогого papà взять их с собой. — Там ведь так интересно! — умоляюще взглянула на него Ларочка. — Ну пожалуйста, papà, — поддержал ее брат. — Мы обещаем вести себя хорошо, так, Лара? — Конечно! Я вообще навсегда перестану называть Левушку упрямцем и глупым неряхой. — А я ее — писклей и хныксой. — Интересно, надолго ли? — хмыкнула Лариса. — Ну что ж, — решил Петр, — раз так, то поедем все вместе. — Ура! — закричали Ларочка с Левушкой. — Рapà, вы самый лучший на земле! — восхищенно взглянула на него Ларочка. — Разве ж я могу вам отказать? — улыбнулся Петр. После ужина дети читали в гостиной, играли на рояле под присмотром Ларисы и обсуждали подарки, которые papà купит им завтра. Петр, делая вид, что целиком и полностью поглощен газетой, прислушивался к их разговору. Они явно изо всех сил старались держать данное только что родителям слово и не ссориться из-за пустяков. Петр же представлял себе их восторженные восклицания, когда завтра привезут подарки, которые он для них приготовил: новая кукла для дочери, та самая, на которую она так долго засматривалась в магазине в прошлый их визит в Нежин (Лариса во всех подробностях ему ту игрушку расписала), и крепость с солдатиками в мундирах суворовских времен для сына. Сколько ж можно Измаил из стульев-то строить! Ну а как заблестят глаза Ларисы, когда она увидит новые серьги с изумрудами, и говорить не приходится. — Кажется, — вывел его из задумчивости голос Ларисы, — уже поздно. И кое-кому пора бы ложиться в постель. — Ну маменька, — тут же запротестовал Левушка, — прошу вас, еще несколько минут! — Еще немного! Мы тихо посидим, да Левушка? — вторила ему Ларочка. — Завтра проспите всю ярмарку, — покачала головой Лариса. — Так что… давайте-ка по своим комнатам. — Думаю, — кивнул Петр, — маменька ваша, как всегда, права. — Ну что ж, — вздохнул Левушка, — раз так… — Пойдем, — согласилась с ним Ларочка. — Маменька, а вы… проводите нас, да? — лукаво она взглянула на нее. Петр усмехнулся: плутовка так или иначе хочет оттянуть время отхода ко сну, и потому наверняка они с братом попытаются уговорить Ларису рассказать им какую-нибудь историю или сказку. — Как и всегда, — Лариса ласково потрепала их по головам. — Тогда идем! — воскликнула Ларочка. — Рapà, — она подбежала к нему, обняла за шею, — спокойной вам ночи! — Спокойной ночи, papà! — Левушка также не отстал от сестры. — Спокойной ночи, дорогие мои! — Петр по очереди поцеловал и перекрестил их. — Сладких вам снов. — Я уложу их и приду, — тихо проговорила Лариса. — Я подожду, пожалуй, здесь, — отозвался Петр. — Почитаю пока. Как только Лариса и дети вышли, в гостиную заглянули Арина с Павлиной, дабы узнать, не нужно ли господам еще что-нибудь. Петр махнул рукой, сказав, что они могут со спокойной совестью отдыхать, после чего прошелся по комнате, затем позвал лакеев и велел им потушить верхний свет. Когда все наконец ушли, он постоял еще некоторое время у окна, вглядываясь в темноту… Усталость, которой он не чувствовал весь день, навалилась вдруг разом, и Петр, тяжело дыша, опустился в кресло. Лариса права, не стоит все же слишком уж перенапрягаться. Но ничего, решил он, сейчас жена вернется, они отправятся к себе, и он отдохнет как следует. Он взял со столика у кресла оставленную там еще вчера книгу стихов Расина и принялся листать ее. А еще завтра приедет Александр Дорошенко, и их ждет замечательный рождественский ужин; Павлина уже заверила хозяев, что приготовит гуся с квашеной капустой. И они будут сидеть здесь, в гостиной, говорить о детях и их милых шалостях и проделках, а после — вспоминать о прошлом. О том, как Александра Владимировна, покойница, любила устраивать праздничные приемы как раз на Рождество. И как Федор Косач лихо танцевал с нею мазурку. — Федор Семенович у нас лучший танцор в уезде! — восхищенно вздыхали незамужние девицы. В те времена Федор был еще холостяком и записным ловеласом, поэтому каждая считала своим долгом обратить на себя его внимание, не зная, что сердце его давно уж в плену у красавицы Софьи Закревской. А потом Лариса будет играть на рояле, а Ларочка с Левушкой танцевать мазурку. После чего им все будут аплодировать и сулить невероятный успех, дай только срок вырасти. Ну а потом Александр Васильевич попросит Ларису спеть, и Петр, усадив детей рядом с собой, будет слушать романс, любоваться своей женой и уже в который раз возблагодарит бога за этот вечер, и за любовь, что согревает его… Петр прикрыл глаза; свеча на столике у кресла почти догорела, и он уже не разбирал написанного. Кажется, он выронил книгу, и она упала на пол. Петр хотел было поднять ее, но у него совсем не осталось сил. Да и не было больше никакой гостиной, кресла, книги… Он вдруг понял, что стоит на веранде старого дедовского имения. На улице цвела весна, и там, в саду у вишен Петр заметил своего отца, который обернулся и помахал ему рукой. Поодаль стояли Федор Косач с сыном и о чем-то беседовали, а рядом, на скамейке сидела мать Петра и вышивала. Петр не успел удивиться, откуда они все вдруг взялись, потому что резко развернулся и хотел было пройти в дом. Приснится же такое, подумал он, поняв вдруг, что на самом-то деле он сейчас находится в нежинском театре. Вокруг было много народу, а на сцене, прямо напротив него, раскинув руки и улыбаясь, танцевала совсем еще юная Лариса. Петр улыбнулся и протянул к ней руку… Боль, зародившаяся где-то в самой глубине его сердца, и поначалу неясная, но все же навязчивая, словно камушек в ботинке, вдруг взорвалась, точно снаряд, растеклась по всему телу, сковывая каждый член и сдавила холодными тисками горло. Он попытался в последний раз позвать кого-нибудь, но боль не отпускала и не давала сил даже открыть глаза и посмотреть в последний раз на родной дом. Вокруг была одна непроглядная темнота; пальцы, пытавшиеся было расстегнуть верхние пуговицы на рубахе, разжались, и рука Петра бессильно свесилась с подлокотника кресла.