Глава 31

Май 1856 г.

Григорий велел остановить экипаж прямо посреди проселочной дороги, выбрался наружу и, запрокинув голову, долго смотрел в небо. Прямо над его головой проплывали белые пушистые облака, а солнечные лучи, пробивающиеся из-за этих облаков ласково целовали в щеки и в лоб… Вокруг было тихо и спокойно, лишь где-то далеко, за рощей, слышались чьи-то голоса, наверное, крестьяне уже вышли в поле. Григорий вздохнул и направился обратно к своему экипажу. — Трогай давай! — приказал он кучеру и прикрыл глаза. Совсем скоро он будет дома. Наверное, его уже ждут, во всяком случае, матушка наверняка загоняла всех крепаков, заставила навести порядок в доме, приготовить комнату для Григория, а Павлина поди с раннего утра стряпает праздничный обед. Он улыбнулся: всякий раз, когда он возвращался домой из Петербурга или из Лейпцига, матушка устраивала ему пышный прием. Отец, правда, корчил недовольную физиономию, но ничего не попишешь, ему приходилось терпеть. Хотя, честно признаться, его поведение выводило из себя, можно подумать, у него много сыновей, и все они уже порядком утомили его, а не единственный наследник приехал издалека, измотанный да усталый. Нет бы обнять сына, порадоваться его возвращению, спросить, не надобно ли Григорию чего, не поиздержался ли он в дороге. А потом сам взял бы да и предложил сыну денег. Так нет же! Вечно приходится клянчить, точно Григорий не сын ему, а нищий с паперти. И как только земля-то носит этакого скрягу? Куда ему такая прорва денег, скажите на милость? Не в гроб же с собой забрать, в самом-то деле. Отец всю дорогу повторяет, что наживал состояние для сына, и вдруг, когда сыну требуется всего-навсего несколько тысяч, устраивает скандал, угрожая отобрать и те крохи, что есть. Не стоит мерить других по себе, вот что! Ежели отец может одно платье носить пять лет (стыдоба просто: точно он купчишка какой, раздобывший несколько сот случайным заработком, прикупивший по такому случаю праздничный сюртук и берегущий его с тех пор, как зеницу ока), то Григорий вовсе не таков. Он молод, и у него иные потребности, знаете ли. Усмехнувшись, Григорий поправил орден Святого Георгия на груди. Интересно, что теперь скажет дражайший папенька, когда увидит награды сына? Небось перекосит всего от досады и зависти. У него-то отродясь не было ни орденов, ни медалей, поскольку он просидел всю жизнь сиднем в поместье и только и знал, что поучать Григория да кичиться своим дедом-плебеем. Вот у матушки предки все сплошь блестящие и благородные люди, и они тоже на совесть служили Отечеству и Государю, но она никогда не выпячивала их заслуги и, что самое важное, не надоедала этим сыну. В ее письмах никогда не было дурацких рассуждений о чести семьи Червинских и прочей чепухе. Она умоляла написать ей, говорила, что молится о здравии любимого сына и время от времени пересылала Григорию денег, в коих он нуждался. Ах, как же привольно и хорошо жилось ему в Петербурге! Конечно, столичная жизнь имеет свои законы, и требует немалых средств, но… оно того стоит. Григорий вспомнил свою ветреную красавицу-любовницу Катрин Левицкую и тяжело вздохнул. Все ж таки им было хорошо вдвоем, жаль, что все у них закончилось так быстро и нелепо. А потом он решил уехать на войну и… Нет! Лучше не вспоминать об этом!.. Лучше думать о хорошем, например, о том, как уже совсем скоро он вновь вернется в столицу. Только там и можно жить спокойно и дышать полной грудью. Там не будет нравоучений отца, а самое главное — не будет никого из знакомых, кто сможет напомнить ему… о том, о чем он предпочел бы забыть. Григорий вновь судорожно схватился за грудь, рванул пуговицы мундира, точно ему вдруг стало нечем дышать. А если все же узнают?.. Да нет, такого попросту не может быть, Решетников будет молчать. Он затребовал более чем достаточно за молчание. А вдруг, тут же подумалось ему, Решетников захочет еще? Может быть, все же стоило пристрелить его тайком? Да только тогда это было уже невозможно, слишком поздно Григорий узнал о том, что Решетникову все известно. Впрочем, ведь никогда не поздно исправить свою оплошность, верно?

***

По пути в ставку Григорий то и дело вспоминал рассказы своего деда о войне 1812 года. Собственно, самого деда он помнил очень смутно, тот умер, когда Григорию было всего пять лет. Помнится, однажды он приехал погостить в Червинку, прожил там довольно долго, и проводил с Григорием много времени. Они вместе ходили на прогулки в лес и на реку, пару раз ездили в Нежин на базар, и именно там дед купил маленькому Грише вожделенных солдатиков; отцу с матерью он, помнится, всю плешь проел, так ему хотелось ту игрушку. А потом они с дедом дни напролет играли в войну с Наполеоном. Отец смеялся, что «старый да малый друг друга стоят», а дед добродушно улыбался и говорил: — Будет тебе ворчать, Петька! Доживешь до моих лет — поймешь, каково это внуков нянчить! Так, Гришутка? — подмигивал он внуку. — Так, grand-père! — кивал Григорий. Дед вообще горазд был на различные варианты его имени, кажется, он ни разу не назвал внука одинаково. Он величал его и Гришей, и Гриней, и Гришуткой, и Гришаней, и Григом, и даже Грицко. Говорил, так веселее… А вечерами, когда Гриша уже укладывался спать, дед приходил пожелать ему спокойной ночи, садился рядом и вместо сказок в который раз рассказывал ему про Бородинское сражение и про бой под Малоярославцем. Грише казалось тогда, что это намного интереснее сказок про заколдованных принцесс, что рассказывала матушка. После он частенько представлял себя бесстрашным генералом, ведущим солдат в атаку на неприятеля и, разумеется, обращающим врагов в бегство. С гиканьем он носился по саду, потрясая над головой воображаемой саблей и кричал, что неприятель будет стерт с лица земли. — Храбрый вояка растет! — довольно улыбался дед. — Дай-то боже! — скептически хмыкал отец. Матушка же лишь недовольно поджимала губы, ей казалось, что сыну вовсе незачем слушать про «всякие ужасы». — Мой отец, скажем, не забивает мальчику голову этой ерундой! — один раз выговорила она отцу. — Это его право, — равнодушно отозвался тот, — если ему наплевать на свое героическое прошлое, то моему отцу — напротив. Пусть рассказывает мальчишке, как вели себя настоящие мужчины в годину опасности! Может быть, ваш папенька уж и не помнит ничего из прошлого-то, — тихо прибавил отец, — ибо у него, так скажем, давным-давно уже другие интересы. Мать в ответ еще больше поджала губы и промолчала. Очевидно (это Григорий понял уже с годами, став взрослым), отец намекал на страсть своего тестя к бутылке. Стоит сказать, что второго своего деда, Льва Аркадьевича, Григорий помнил гораздо хуже, хотя виделся с ним чаще. Но когда тот навещал их, то обычно трепал внука по голове, спрашивал, хорошо ли он учится, а после терял к нему всякий интерес. Гриша же его сторонился, потому что от него всякий раз нестерпимо пахло спиртным и табаком, и побаивался, потому что дед Лев казался ему строгим и нелюдимым. А вот дед Иван был ему настоящим другом… Когда его не стало, и Гриша узнал об этом, родители не стали ничего скрывать и рассказали, что дорогого grand-père больше нет, он на небесах, то горько расплакался. Отец тогда прижимал его к себе, гладил по спине и тихо повторял только: — Ничего, Гриш, ничего… Это жизнь такая. Учись, сынок, потери неизбежны! Когда Григорий принял решение ехать на войну, он твердо был убежден, что вот теперь-то ему наконец представится возможность показать: он и впрямь, как отец любил повторять, достоин носить фамилию Червинских. Отец поймет, что он не какой-то там никчемный повеса, он ничуть не хуже своих деда и прадеда. А может быть, даже и лучше! Он непременно превзойдет их, и о его подвигах заговорят все! И вот тогда отец устыдится, что так грубо обращался с ним и вовсе не ценил. — Вы, сударь, не Ивана ли Червинского родственник? — спросил его старый полковник Яворский, его непосредственный командир. — Это мой дед, ваше высокоблагородие! — отозвался Григорий. — Знавал его немного, — кивнул полковник, — довелось бок о бок сражаться в Отечественную войну. Надеюсь, вы его имени и чести не осрамите, молодой человек! — Все силы мои постараюсь употребить на это, ваше высокоблагородие! — улыбнулся Григорий. Полковник вновь улыбнулся и махнул рукой, отпуская его. И Григорий был целиком и полностью убежден, что ему не составит особого труда отличиться на поле боя. Поначалу, впрочем, поводов-то тех было немного. Григория по неопытности, как он потом понял, оставили при штабе, и занят он был сугубо переписыванием приказов командования и передачей их адъютантам. А потом начался ад… В июне 1855 года полк Григория был отправлен на Малахов курган, и попал, что называется, в самое пекло. Григорий почти не запомнил ни сам день, ни собственно сражение — ничего. Единственное, что врезалось ему в память — это страх, который почему-то вдруг разом охватил все его существо. Вокруг было темно, может быть, это был вечер, а может быть, просто ненастная погода. А возможно, Григорию это только показалось… В этой темноте слышались крики и стоны, грохотали орудия и рвались снаряды. Земля вздымалась под ногами, и Григорий бежал куда-то сквозь этот вой и грохот, падал, поднимался и снова бежал. Всякий раз, когда рядом с ним падал кто-то из его однополчан, у него обрывалось сердце. Он понимал, что будет следующим и отчаянно молился, чтобы этого не произошло. Ему хотелось, чтобы все исчезло: кровь, грязь, выстрелы, боль, ужас и смерть, — пусть бы все оказалось просто сном. Вот сейчас он проснется и поймет, что находится дома, в Червинке. И матушка будет сидеть в гостиной и вышивать, а отец — курить сигару. А за окном будет теплый, солнечный день, а в саду будут петь птицы. Вот сейчас он услышит их трели… Увы, вместо трелей раздался оглушительный грохот, а совсем рядом взорвался очередной снаряд. Григорий кубарем покатился на землю, ударился затылком, перевернулся на живот и пополз вперед. Он отбросил свое ружье подальше, так и не сделав ни единого выстрела… Пули свистели теперь у него над головой, и он молился про себя лишь об одном, добраться до редута. Вот осталось совсем немного, еще чуть-чуть… Видимо, у него добрый ангел-хранитель, потому что очень скоро он очутился в относительной безопасности. Он прислонился спиной к стене, перевел дыхание и достал пистолет. Надо срочно выбираться отсюда, — неотступно билась в голове одна и та же мысль. Такого не должно было случиться! Он никогда не представлял себе, что это будет… так! Его жизнь вот-вот оборвется, если он ничего не предпримет, а он еще и не жил-то толком, если подумать. И что дальше? Не может быть, чтобы его судьба — это остаться лежать вон там, на поле боя, смотря остекленевшими глазами в серое небо. Слава богу, пистолет оказался заряжен! Григорий приставил его к бедру, сжал зубы и выстрелил. Последнее, что он увидел в тот страшный миг — чьи-то испуганные и в то же время ехидные глаза и злорадная усмешка, кривившая тонкие губы…

***

В госпитале пахло спиртом, кровью и отчего-то еще и сыростью. Очнувшись, Григорий первым делом ощутил эти запахи, а потом увидел над головой белый потолок, а вокруг себя — такие же белые стены. Григорий застонал, потому что с сознанием вернулась и та жуткая обжигающая боль в ноге. Он зажмурился, но боль вдруг так же внезапно утихла, и Григорий вновь провалился в забытье. В неясном мареве он мог различить только смутные очертания фигур каких-то людей. Они подходили к его постели, склонялись над ним и шептали что-то. Иногда он мог различить слова: — Выживет, молодой ведь еще совсем, крепкий, — хрипло сказал незнакомец, поддерживая его голову и вливая в рот какую-то горькую микстуру. — Да, горько, но это на пользу! — раздался следом голос матушки. — Спи, миленький, — прибавила она, — поправляйся! — Ах, Григ, — смеялась Катрин Левицкая, — какой же вы стали… неинтересный! Скучно мне с вами. Скучно! — Пусти, пусти, это мое! — упрямо твердил Николенька Дорошенко, вырывая у Григория из рук что-то, что было ему очень нужно. — Где ж вы, паныч, так изгваздались-то, чисто як порося, господи помилуй! — всплеснула руками Павлина. — Идемте-ка, я умою вас, а не то пан увидит и браниться станет. — Это недопустимое поведение, сударь! Извольте получить десять розог! — сурово сдвинув брови, отчитал его директор гимназии. — Гляди, Гришка, война — это тебе не попойка в столичном трактире! Помни о том. И взрослей, пора уж тебе! — положив руку ему на плечо, проговорил отец. Отец… как же ты был прав! — хотел было сказать ему Григорий, но вновь проснулся и понял, что он в госпитале. Он ранен и лежит в постели. Нога уже почти не болела, ныла только, тихо и навязчиво… Вспомнив, что именно привело его на больничную койку, Григорий похолодел: если пуля прошла навылет, то его счастье. Можно будет вздохнуть спокойно. Но что если она осталась там, в ноге? И если хирург извлек ее… он же наверняка сразу поймет, что это не иностранная пуля! Значит, Григорий совершил самострел, а за такое полагается по меньшей мере трибунал. — Пуля у вас в кости засела, — сказал ему на другой день доктор. — Пытались мы ее извлечь, но… здесь и сейчас я, уж простите, не могу этого сделать. Возможно позже, коли сама она не выйдет, то придется вам пережить еще одну операцию. Если же нет… Но не будем пока думать о плохом! Отдыхайте покуда. Григорий вздохнул и откинулся на подушку. Пока пронесло! А потом… потом видно будет. Как любит говорить матушка, утро вечера мудренее. Теперь же остается дождаться конца лечения и — домой. А впереди — столица, и там жизнь его снова станет прекрасной. Громкий стон заставил Григория вздрогнуть. Он открыл глаза и огляделся по сторонам: на соседней койке лежал, укрывшись с головой, его однополчанин. Доктор вчера обмолвился, что доставили их вместе, этот бедняга ранен в бок и еще сильно ударился головой. А вот в противоположном конце палаты лежал совсем еще юный солдат, перебинтованный почти с ног до головы. На груди, на боках, на на руках, а равно и на левом бедре бинты его уже пропитались кровью. Ниже бедра ничего не было, и Григория передернуло, когда он увидел это. Врач, кажется, говорил, что левую ногу бедняге оторвало снарядом, а правую придется ампутировать, так как вот-вот начнется гангрена. Да уж, глядя на такое, вновь подумал Григорий, поверишь, что родился в рубашке. Несчастный вновь застонал, но уже тише. Однополчанин же перевернулся на другой бок, но при этом продолжал дышать так же ровно и спокойно. Григорий поднялся, с трудом преодолев накатившую вдруг дурноту, и, стараясь не наступать слишком уж сильно на больную ногу, с трудом доковылял до постели стонущего солдата. — Вам… плохо? — шепотом спросил он, и тот вдруг открыл глаза. Он посмотрел на Григория, попытался было что-то сказать ему, но вместо слов из груди у него вырвался лишь булькающий хрип. Вслед за этим он вытянулся в струну и затих. Григорий растерянно огляделся вокруг, протянул руку и закрыл несчастному глаза. — Отмучился, страдалец! — пробормотал он и пошарил у умершего под подушкой. Затем Григорий наклонился к прикроватной тумбочке. Потом он часто задавал себе вопрос: зачем сделал это, но так и не смог найти внятного ответа. Самое очевидное — ему хотелось обнаружить там какой-либо документ или письмо, чтобы узнать имя солдата. Но в тумбочке он нашел лишь небольшую бархатную коробочку. Он сжал ее в кулаке, дохромал, превозмогая боль, до двери, открыл ее и позвал на помощь. После этого вернулся в свою постель. Покойника унесли из палаты, сменили белье, и остаток ночи прошел спокойно. Улучив на другое утро момент, Григорий достал найденную у покойника коробочку и с удивлением обнаружил там медаль и орден святого Георгия… В госпитале он провел не один месяц, там ему пришлось встретить Рождество и известие о смерти государя в начале весны… Наконец доктор решил, что он уже достаточно восстановил силы и объявил, что Григорий может отправляться домой. — О службе военной, наверное, придется вам позабыть, Григорий Петрович. — Что поделаешь, — отозвался он, скрывая радость. Вернувшись в палату, Григорий собрал свои пожитки и направился к выходу. Он едет домой! В ту минуту ему хотелось петь и плясать от радости. — Григорий Петрович! — уже на пороге окликнул его сосед. — Да, — обернулся Григорий. — Решетников-с. Егор Кузьмич, — представился ему сосед с какой-то мерзкой улыбочкой. — Дозвольте вам пару слов сказать, если так можно выразиться, приватно. Григорий поморщился, но ничего не ответил, лишь пожал плечами и вернулся. Решетников все так же сидел на постели продолжал насмешливо смотреть на него: — Мы ведь с вами однополчане, Григорий Петрович. — Разумеется, — кивнул Григорий. — Так обидно, — деланно вздохнул Решетников, — столько времени бок о бок провели, в одном, можно сказать, окопе. Это ведь сближает… Фронтовое братство, сами понимаете. Мы могли бы стать лучшими друзьями. — Просто не было случая нам с вами задружиться, — усмехнулся Григорий. — Раньше не было, так теперь зато есть, — мигом перестав улыбаться, в упор взглянул на него Решетников. — Вам поди лучше будет другом меня считать, притом — самым лучшим. А вот враждовать со мною, напротив, не советовал бы. Григорий похолодел: — Что вы хотите сказать? — почти шепотом произнес он. — То, что я хочу сказать, Григорий Петрович, лучше бы и вовсе никому не узнать. Никогда. Вы и сами это знаете и понимаете. А коли так… — Да о чем вы наконец? — Григорий все же попытался сделать вид, что он оскорблен и не желает слушать грязных намеков. Но на самом деле, самому-то себе он уж мог признаться, ему стало страшно. Вот, оказывается, кто наблюдал за ним там, в редуте. Ему не почудилось! Решетников все видел своими собственными глазами, а если он пронюхал еще и про ордена, то дело плохо. Теперь Решетников запросит выкуп за молчание, тут уж к гадалке не ходи. Рука Григория непроизвольно сжала эфес сабли, и Решетников, заметив это, хмыкнул: — Неужто же вы прямо тут меня убить хотите? Нет, Григорий Петрович, не получится. Ведь сразу же весь госпиталь сбежится, так что не убережетесь. И они захотят понять, за что это вы так ополчились на столь бравого вояку, как я. Потянут ниточку, и глядишь, весь клубочек размотается, а? — Вам никто не поверит! — прошипел Григорий сквозь зубы. — Может быть, — пожал плечами Решетников. — А может быть, и поверят. Хотите проверить? — прищурился он. — Что вам надо? — сдался Григорий, опуская взгляд. Решетников довольно ухмыльнулся и доверительно, по-дружески похлопал его по плечу: — Я бы хотел взаймы у вас попросить, Григорий Петрович. Я, видите ли, очень нуждаюсь в деньгах. — Сколько? — Ну, — протянул Решетников, — рублей триста-четыреста для начала. — У меня сейчас нет таких денег. Вы должны понять! Вот, — он вытащил из кармана деньги, которые у него остались, — здесь всего пятнадцать. Последние… Можете их взять — в залог. Остальное я… я вам вышлю, как только приеду домой. Сразу же возьму у отца денег, пока меня нет, он распоряжается моими финансами, и отправлю. Григорий сел рядом с Решетниковым на постель, развязал свой вещмешок, порылся там, отыскивая письма матери. Где же они? — у Григория тряслись от волнения руки. Наконец он все же нашел то, что искал: — Вот, — он протянул Решетникову конверт, — здесь адрес. — Нежинский уезд? — приподнял брови Решетников. — Да мы с тобой еще и земляки, брат Григорий, — радостно воскликнул он, еще раз хлопнув Григория по спине. — Значит, точно уж теперь друг дружку не потеряем. Ну, бывай! Поклон нижайший твоим почтенным родителям! Ох, и рады поди будут, что сын героем вернулся! — издевательски прибавил он. Григорий поднялся, взял трость и направился к выходу: — До скорого свидания, — бросил он через плечо Решетникову. — Триста рублей! — крикнул тот ему вдогонку.

***

Григорий открыл глаза и вновь уставился в окно: все-таки красиво в этих краях весной! Внезапно он вновь вспомнил о Решетникове, и хорошее настроение мигом улетучилось. Черти бы взяли этого шантажиста! Надо бы придумать, как от него отделаться раз и навсегда. Если бы только пуля прошла навылет, но… делать нечего, придется выкручиваться. Может быть, рассказать… но кому? Не отцу же родному, в самом-то деле, и не матери. Они ни за что не поймут! Мать начнет причитать, как мол Гришенька мог так поступить, неужели же он оказался таким слабым. Впрочем, ее-то как раз он еще и мог бы убедить в том, что вынужден был поступить так, как поступил, и мать поняла бы. Но тем не менее, Григорий не хотел огорчать ее. Чего доброго она рассердится да и отвернется от него. А отец… Нет, тут и думать нечего, стоит только представить себе, как он посмотрит на Григория и произнесет свою коронную речь о том, что сын опозорил свой род. Что ж, выходит, надобно найти иной выход. Для начала, впрочем, следует уговорить отца назначить ему достойное содержание, а там… У Решетникова явно не хватит денег для жизни в столице. Там он его не найдет. А болтать он может все, что ему в голову взбредет, тем бредням никто не поверит, так как доказательств нет. Их у него попросту не может быть. — Пане, подъезжаем! — возвестил кучер, обернувшись к нему. — Червинка уж совсем близко. — Вижу! — отозвался Григорий. Впереди уже показалась подъездная аллея, а за деревьями виднелась крыша отчего дома. Григорий уселся поудобнее, смахнул с рукава мундира несуществующую пылинку: — Хорошо все-таки дома, — пробормотал он и чуть приподнялся, стараясь разглядеть вдалеке, на крыльце дома, среди столпившихся там людей мать и отца. Поди уж заждались, — подумал Григорий. Да и он сам, чего греха таить, соскучился. Дома, как говорят, и стены помогают, так что здесь ему наверняка будет проще разобраться со всеми неприятностями, включая и несносного Решетникова.