Чем может отомстить Герта.

Можно ли шить с мыслью о мести? Точнее, штопать? Можно, Юлиус это знает. Собственно, именно этим он и занимается, придвинувшись к окну так близко, как только можно. Свечи надо беречь, их немного выдают, особенно ему. Ладно, ещё чуток видно... Скрипит дверь. Впрочем, Юлиус услышал шаги по коридору раньше, чем к нему вошли, и поднялся практически одновременно с открытой дверью. Поклонился - ах, видели бы его господа следователи столичные, то ли порадовались бы, то ли за голову бы взялись! - Добрый вечер, настоятель. Вообще так обращаться не принято. В его случае так тем более, заключённому небольшого монастыря надлежит быть вежливым и смиренным, и обращаться всё-таки через "отец". Или хоть "господин". Но Юлиус Герта не начал делать так в четырнадцать, и в двадцать начинать поздно. Сначала наказывали, потом, кажется, привыкли. - Добрый вечер, - отзывается настоятель. Садится на вторую табуретку в келье. Юлиус взглядом спрашивает, можно ли вернуться к работе, и вновь принимается за штопку. Здесь ему поручают в основном хозяйственные дела. Ни в коем случае не переписку чего-то, упаси боже, они ему просто перо с бумагой выдать опасаются! Первые четыре года вообще запрещали, кстати... Смешные - те, кто наложил этот запрет "писать и рисовать". Начертатель, даже самый юный, может писать чем угодно и на чём угодно. Хоть собственной кровью, хоть палочкой на земле. Юлиус штопает несчастное бельё и про себя повторяет основы чертёжного шрифта: именно им он описал бы настоятеля, если бы его спросили. И усмехается, и, кажется, настоятель замечает эту усмешку. - Ты хочешь мести, верно, Юлиус? Странный человек настоятель. Он никогда не был жесток к заключённому, даже удивился, что совсем мальчишку привезли, обращался ровно так, как предписано, не допуская злоупотребления или личного отношения... Но Юлиуса не покидало ощущение, что за ним наблюдают. Наверно, и отчёты писал, положено же... Поэтому он отвечает так, как следует отвечать в таких случаях: - Нет, настоятель. Тот качает головой. - Ложь. Нет, конечно, нарываться не следует... Но прошлая воспитательная беседа была недавно, и при всём приобретённом умении слушать, как кота, Юлиус не хочет получать ещё одну нотацию о послушании, скромности, следовании закону и принятии всего, что было с ним самим и его отцом, как заслуженного. Он знает, что отец и его друзья были правы. И хуже всего то, что настоятель, кажется, это тоже знает, но нотации читает так уверенно, что от лицемерия тошнит. - Тогда накажите за неё, - Юлиус опускает шитьё на колени. Доказательств того, что он лжёт, нет. Заключённому начертателю даже дневник не позволено вести, и понять, правда это или ложь... Юлиус очень хорошо выучился за шесть лет принимать правильное выражение лица и говорить правильные слова. - Я всего лишь хочу, чтобы ты понял... - Что месть неправильна, нечестна и незаконна, - договаривает за него юноша. - Что мне следует принять всё как заслуженное... Настоятель, вы вот сами-то верите в эту чушь? Он всерьёз ожидает, что его ударят за дерзость или оставят без ужина, или ещё что-нибудь... Но вместо этого получает грустную улыбку. - Мне жаль, что ты так и не научился видеть во мне хотя бы не противника. - Простите, но я не могу переписать своё восприятие. Заключённый может видеть в своём тюремщике кого-то иного только в одном случае - если он уверен, что всё справедливо. А Юлиус знает, что это на самом деле не так, что это политика, а политика, заговоры и всё прочее не бывает справедливым. И ещё он знает, что отец и его друзья были правы. - Я хочу жить, настоятель. Вот и всё. Тот кивает, принимая такой ответ, и поднимается. - Заканчивай на сегодня. Скоро ужин, на него не следует опаздывать. И выходит, а Юлиус, щурясь, торопливо дошивает недошитое, и думает, что, кажется, настоятель понял больше, чем было сказано вслух. С другой стороны, мало ли кто что понял, к делу не пришьёшь... Просто жизнь и будет его местью. Совершеннолетие у него через год, о, он сумеет изобразить раскаяние и готовность служить родине, и всё такое, права на фамилию его не лишили, как и магии, иногда возраст очень даже полезен бывает, а значит... Значит, семья Герта будет жить, это главное. И он, Юлиус, сделает всё, чтобы эта жизнь была долгой и как минимум интересной. Это будет более чем достойная месть.