Глава 2. Чума во время пира

Два месяца назад. Остров Ренвенг (Город Специй) — А можно пару пирожков с яйцом? — Маленькая девочка, которой из-за прилавка-то толком не было видно, старательно тянула крошечную ручку с зажатыми в ней квадратными медными монетками. Дева, стоявшая за торговым столом, встала на носочки, чтобы лучше разглядеть покупателя, и широко улыбнулась, когда увидела рыжую макушку маленькой Сигрид; девочка подняла голову, являя взору девичьих глаз чумазое конопатое лицо. — Привет, Сигрид. Конечно можно. — Торговка забрала у девочки пустую корзинку и закинула туда десяток пирожков: с яйцом, сыром, рыбой и щавелем; подумав, положила сдобную косичку и кругляшок хлеба; снова посмотрела на девочку, окинула ту скептическим взглядом и до кучи добавила три пирожка с коричными яблоками, а после отдала это добро Сигрид. Девочка заглянула в корзинку и озадаченно посмотрела на торговку. — Мама дала монет только на пару пирожков. — Малышка снова протянула девушке медяки. — Мама, должно быть, запамятовала. Сегодня же Праздник Специй. Всё бесплатно. Пирожки и хлеб — это от меня подарок. Бери, не брезгуй. Они сегодня особенно хорошо удались. Девочка ещё раз озадаченно посмотрела на торговку, затем на корзину, снова на торговку и снова на корзину, а после — на монеты, что сжимала в крошечном кулачке. — Спасибо, госпожа! — Девочка, накрыв сдобу отрезом ткани, ухватила корзинку двумя руками и, счастливая донельзя, потянула её в сторону дома. — Положи ты на пару пирожков больше, и её притянуло бы к земле, Адалия. — Ласковый голос раздался за девичьей спиной. — Я думаю, она привела бы сюда своего пса Одина и привязала бы эту корзину к его хвосту, чтобы донести её до дома. — Адалия крепко обняла свою мать, вдыхая ароматы мяты и корицы, которыми от неё пахло. Семья Сигрид обеднела, когда единственный кормилец, Гуннар Босстром, погиб в одной из битв на южных границах. Он дослужился до военачальника, а потому их дом был зажиточным по местным меркам. Однако, вскоре после того как погребальный костёр затух, а заупокойный плач стих, его жена слегла с тяжёлой хворью. Работать стало трудно, а от детей — двух девочек трёх и семи лет — проку пока было мало; крепко на ногах стояла лишь старшая, она навязалась гонять чужой скот на выпас, за что из жалости получала от соседей медные монетки; мать семейства, когда хворь отходила, а разум и глаза становились ясными, вышивала пояса да рубахи на продажу; по двору бегали куры, в хлеву стояли овцы, бараны да корова. Тем и жили. Адалии было тяжело смотреть на то, как трудно приходится одинокой больной женщине, однако та, будучи дамой гордой, не желала принимать помощь от других. Во всяком случае, напрямую. Поэтому Адалии порой приходилось хитрить: то пирожков из лавки лишних в корзину кинет, то монетки обратно подбросит, то девочек на обед в дом пригласит и целый свёрток с собой им даст. Серафина, так звали мать Адалии, тихонько засмеялась. — Как управишься здесь, сразу домой. — Ну мам! Сегодня же праздник. Я хотела погулять по рынку и присмотреть себе что-нибудь. — Девушка обречённо посмотрела на свою мать. — Прибыли торговцы с востока! Они же всегда привозят кучу редких книг, пергаментов, трав и амулетов! — Я знаю, родная. Но отец сказал, что сегодня к ужину мы ждём гостей. Нехорошо, если дочь конунга не почтит их своим присутствием. — Гости? — Раздосадованная дева схватила с прилавка пирожок с перетёртыми ягодами и откусила сразу половину. — Какие гофти? Отеф нифефо не гово... кхе-кхе! ...рил. — Потому и не говорил. — Серафина потрепала дочь по голове и поцеловала её в лоб. — Не забывай жевать! И не слопай всю сдобу, а то опять будешь жалиться, что лицо обсыпало. А! Не вздумай сбежать — стражу уже предупредили, что тебя выпускать за пределы города не дозволено. — Ну ма-а-ам! Серафина улыбнулась и в сопровождении служанок отправилась в сторону торговцев мясом. Адалия запихнула в рот остаток пирога, едва опять не подавившись им, шумно глотнула из фляжки и бросила обречённый взгляд в ту сторону, где, предположительно, стояли торговцы восточными древностями. Наверняка у них можно было бы раздобыть свитки по лéкарству, или фолианты с заклинаниями, возможно, нашёлся бы талмуд по магической или гадальной практике, а может, она выкупила бы целый ворох самых точных карт всех возможных земель. Вот было бы здорово! Дева устало села на табурет и бросила взгляд на снующую по улицам толпу. Праздник Специй был в самом разгаре. Это ежегодное празднество было заложено в местный календарь её четырежды прадедом, разбогатевшим на специях, которые он завозил из восточных земель. А её трижды прадед, исследуя архипелаг, обнаружил рощи перца, корицы и бадьяна, и золото полилось на Ренвенг с утроенной силой. Её отец, разумеется, продолжал семейное дело и с большим удовольствием вовлекал в него свою дочь, у которой, впрочем, были свои интересы, отличные его. Она мечтала стать лекаркой. Возиться с человеческими болячками и травами ей было по нраву. Однако глава семьи смотрел на желания дочери с изрядной долей скептицизма — не запрещал, но и не поощрял: хочешь собирать травки, варить для себя зелья и читать лекарские свитки — пожалуйста, но не вздумай открывать собственную практику. Ну не может дочь конунга чирьи заговаривать и запоры лечить. Отдушину Адалия нашла в пекарском деле: не весть какая замена целительству, но всяко лучше, чем ничего. Отец дозволял в благотворительные дни вставать за прилавок и задарма раздавать пироги да лепёшки беднякам, а с тех, что побогаче, брать полную, а то и двойную цену, а деньги опосля отдавать на благие дела. «Хоть слава тебе добрая будет». И слава действительно была: местные очень любили Адалию за добродушный и лёгкий характер. Кроме того, благодаря ей в городе появились «благие дни» — время, когда было принято раздавать еду и одежду бедным и помогать болезным. И если поначалу люд неохотно включался в сие действо, то со временем на главной площади стало не протолкнуться из-за заваленных товаром благотворительных лавок, а за стариков и больных буквально сражались. Адалия помнила, как двое ретивых ренвенгов подрались за право ухаживать за болезным стариком Гормом — того гонный бык поднял на рога. В итоге пришлось ухаживать за ними. — О чём думаешь? — Бархатный лукавый голос раздался совершенно внезапно, и дева подпрыгнула от испуга, стукнувшись головой о низко приделанную к лавке железную перекладину. — Оу! Полегче! — Эйнар! Хель тебя забери! Зачем так подкрадываться? — Я не подкрадывался, это ты витаешь в облаках. Адалия с шипением потёрла ушибленное место и недовольно уставилась на мужчину двадцати пяти зим от роду. Лукавые зелёные глаза с иронией взирали на испугавшуюся девушку. — Не сильно ушиблась? — Не сильнее обычного. — Адалия болезненно скривилась, а после добродушно улыбнулась. — Как всегда? — Как всегда и пятак пирогов с ягодами. Адалия обезоруживающе улыбнулась, выхватила из рук мужчину корзину и аккуратно сложила туда пироги и хлеб, которые он обычно покупал у неё. — Куда тебе столько пирогов? Неужто сам всё съешь? — Так твои пироги что ягоды с пригорка — даже тяжести не чуешь после них. — Эйнар забрал корзинку и передал девушке пару серебряных монет. — Размен не ищи. Ну что, пойдём сегодня за китами смотреть? Адалия с грустью глянула на мужчину: она обожала смотреть за китами, а Эйнар соблазнил её, сказав, что разыскал безопасный пусть на Волчью Пасть — это система скал, по форме напоминавшая оскалившуюся пасть волка; одна из самых высоких точек обзора на всём архипелаге. Дойти туда и не переломаться было делом очень мудрым, а потому весть о том, что нашёлся безопасный путь, деву очень порадовала. — Мать наказала сразу после торга домой ступать. — Когда тебя останавливали родительские наказы? — Эйнар игриво повёл бровями и снисходительно улыбнулся. — Отец в этот раз всё предусмотрел и предупредил стражу. Если у тебя не завалялось в корзине платье-невидимка, то… — Адалия обречённо развела руками. — Тогда я тебя просто украду! — Эй, ты что! Потише… — Дева воровато огляделась, но, кажется, неосторожных слов мужчины никто не слышал. — Переврут и наплетут отцу с три короба. — Пугливая лань. — Эйнар добродушно рассмеялся и махнул рукой, прощаясь с девой. — Скоро свидимся. — Пока! Адалия озадаченно посмотрела вслед мужчине. Эйнар Бьёрнсон был давним её знакомым — в детстве они играли в салки и вместе сидели у костра, когда слушали боевые истории и сказки, которые им вещали старшие. Они были не разлей вода долгие годы, а потом, когда Эйнару исполнилось десять зим, его отец, разведясь с женой, уехал на юг, забрав сына с собой. Женщина, не выдержав позора и тоски, бросилась на скалы через седмицу после случившегося. Сам Эйнар вернулся только через десять зим. Адалия помнила, какое впечатление он произвёл на неё, когда сошёл с корабля: высокий, утянутый в лёгкий доспех, красивый, статный мужчина свысока смотрел на собравшихся у пристани зевак и моряков. От былой угловатости и нескладности не осталось и следа. Эйнар сразу нашёл её среди толпы: белые, словно снег, волосы выделяли её среди прочих жителей острова. Помнила Адалия и как он смотрел на неё: с удивлением, восхищением и чем-то, что она не могла определить, — чем-то скользким и не особо приятным. Через седмицу Эйнар пришёл на поклон к конунгу, её отцу, дабы просить дозволения сыграть свадьбу. Старший Ларсен тогда отказал, сославшись на то, что его дочь ещё не достигла брачного возраста — Адалии было пятнадцать зим, — и что нужно обождать хотя бы год. Через год Эйнар вновь не получил благословения: на этот раз конунг тактично указал на материальную несостоятельность Бьёрнсона — за дочь вождя положен достойный мандр, которого Эйнар уплатить не мог. Адалия помнила, что тогда Эйнар и её отец условились вернуться к помолвке через четыре зимы — это был крайний срок для сватовства дочери вождя. Условие было одно — деньги. Его, конунга, дочь не должна знать нужды ни в чём. Даже в мелочах. И вот четыре года миновало, Адалии исполнилось двадцать зим, а Эйнар обзавёлся деньгами: отстроил дом в два этажа, какие на архипелаге мог позволить себе не каждый; сторговывал дорогие шитые золотом и серебром рубахи и богатые пояса; доспехи и оружие заказывал только у заморских мастеров; расплачивался везде серебром и никогда не брал размена. А ещё часто делал Адалии дорогие подарки: то гребень резной привезёт, то пояс, расшитый каменьями и ракушками, то ожерелье жемчужное, однажды даже две пары серёг с драконами и птицами подарил. Такое расточительно могли себе позволить только очень богатые люди. Эйнар вступил в местную дружину и за четыре года дослужился до военачальника, в битвах он показывал себя как достойный, не ведающий пощады и страха хитроумный воин, а потому сразу заслужил крепкое уважение и доверие местных вояк. Как считала Адалия, даже слишком крепкое. Однако отец, мудрый и дальновидный, в общем-то, человек, почему-то только добродушно смеялся над девичьими сомнениями и просил выбросить всякую дурь из головы. «Я с ними одни дороги топтал, кто супротив меня из них попрёт-то?» Посоветовал ей, неразумной бабе, не лезть в «мужские дела» и заниматься дальше своими травками, свитками и пирогами. Адалия тяжело вздохнула и уселась на табурет. Кажется, она поняла, каких гостей они сегодня будут потчевать. Дева нахмурилась. Не сказать, чтобы Эйнар ей не нравился — напротив: он был красив, ещё молод по здешним меркам и богат, к тому же они знакомы с детства. Однако ей категорически не нравилось, как он изменился: некогда открытый и добрый мальчик вырос в самовлюблённого болвана. Это тот редкий случай, когда Адалия лучше выбрала бы в мужья нищего добряка. Не то чтобы она верила в Вальхаллу в полуразрушенной хате, но предпочитала знать, чего примерно ожидать от человека, живущего с ней под одной крышей. Но если отец всё же решит выдать её замуж за Эйнара, она не будет долго горевать. Ведь всё не так плохо, в конце концов, да? — Великая Фрейя, смилуйся… Направь меня и моего отца на верный путь.

***

Адалия сидела по левую руку от отца и, сконфузившись, смотрела в тарель, в которой лежали кусок мяса и корка хлеба. Сдобный мякиш встал посреди глотки, да так, что и продохнуть, не подавившись, сделалось невозможным. В повисшей тишине дева потянулась за кубком и тихо отпила разбавленного вина, чтобы притупить кашель. Стало намного легче. Вечер не задался с самого начала. Адалия прибежала домой сразу, как у неё забрали последние лепёшки и пироги. Её мать подготовила для неё праздничный наряд: платье из синего бархата, расшитое жемчугом и серебряной нитью. Дева понятия не имела, кто мог преподнести такой подарок — на архипелаге бархата не водилось, слишком уж дорогой он был и непрактичный; отец вряд ли заказал бы платье, которое нельзя носить; Эйнар тоже не стал бы дарить подобного по тем же причинам. — Мам, откуда это? — Это подарок. — Серафина улыбнулась и провела рукой по тяжёлой мягкой ткани. — Роскошный, надо сказать. Тебе нравится? — Я поняла, что подарок. От кого? — От наших гостей. — Женщина подмигнула и поспешила выйти из комнаты дочери, оставив её на попечение прислуги. Адалия тяжело вздохнула и попросила служанок помочь надеть ей платье. Жаркое и тяжёлое, оно не создавало необходимого комфорта, поэтому вечер обещал быть долгим и нервным. Второй сюрприз ожидал её на пороге собственного дома. Когда в дверь постучали, отец потребовал, чтобы гостей встретила именно она. И каково же было её удивление, когда она увидела делегацию из трёх незнакомых мужчин: двое постарше и один помлаже. Адалия изогнула тонкую бровь и, не являя собой образчик гостеприимства, хмуро брякнула: «Вы вообще кто?» Благо ситуацию вовремя спасла Серафина. Третий сюрприз появился на том же пороге того же дома — Эйнар нарисовался в дверях жилища конунга буквально через минуту. А так как Адалия ожидала в качестве гостей именно его, она без зазрения совести впустила мужчину в дом. Скандал поднимать никто не решился, однако по взгляду отца дева поняла, что лучше бы ей сейчас испариться и надолго. И она бы так непременно сделала, если бы умела, ведь напряжение, повисшее в воздухе, не ощутить было невозможно. — Лжец! — Адалия подпрыгнула на стуле, когда пребывавший в бешенстве Эйнар резко встал из-за стола; стоящий подле него кубок с вином опрокинулся и, веером разливая кровавое пятно, покатился на пол. В тишине брякнул металл. — У нас был уговор! — Замолчи, щенок! — Ивар грохнул кулаком по столу, и посуда, подпрыгнув, с жалобным «бряк!» небрежно опустилась на стол. Адалия откинулась на спинку стула не в силах оторвать взгляд от куска мяса, что лежал в тарелке. Дева была до смерти напугана. Она сжала в пальцах ткань платья, желая унять пробившую их дрожь. — Кто ты такой, чтобы пасть на меня разевать?! — У нас был уговор! Ты обещал, что через четыре зимы я могу потребовать руки твоей дочери! — У тебя нет права требовать! — Есть! Ты мне его дал четыре года назад. Я сделал всё, что ты от меня требовал. Теперь я хочу получить то, что принадлежит мне по праву! Шокированная Адалия неверяще посмотрела на Эйнара. Это о ней он сейчас говорил как о корове на рынке? Мужчина поймал её взгляд, и его перекосило от гнева. — Ты знала, да? Знала?! Дева, словно выброшенная на берег рыба, разевала рот, ловя воздух и не решаясь сказать хоть слово. — Не смей так разговаривать с моей дочерью, отродье Хель! Убирайся из моего дома. Неужели ты взаправду рассчитывал получить Адалию в жёны? Эйнар с трудом отвёл взгляд от девы и с презрением посмотрел на красного от гнева конунга. Не на такое рассчитывала Адалия, когда пускала Бьёрнсона на порог дома. Откуда ж ей было знать, что троё мужчин, пришедших в их дом, были делегацией, прибывшей с соседнего архипелага по приглашению её отца. Это был тамошний вождь, его сын и один из сопровождающих. Зачем, правда, было скрывать их прибытие — вопрос. Видимо, чтобы избежать конфликта с Эйнаром. Но ведь он всё равно узнал бы обо всём рано или поздно, и произошло бы то же самое. Оказалось, её отец ещё два года назад договорился с конунгом Оленьего острова о помолвке его сына с Адалией, которую, разумеется, не счёл нужным поставить в известность. И ситуация становилась от этого ещё более неловкой, ведь разрывать помолвку с сыном вождя соседнего, а главное, очень богатого острова никто не станет, особенно в угоду былым словесным договорённостям с «бедным мальчишкой», каковым считал Эйнара Ивар. Эйнар окинул присутствующих брезгливым взглядом, особенно задержавшись на Адалии, и, смахнув со стола стоявшую к нему ближе всего посуду, направился к выходу.

***

Ивар Ларсен, словно раненый волк, мерил комнату широкими шагами, без конца размахивал руками и возмущённо покрикивал. Адалия сидела на лавке в углу и, словно надутый воробей, наблюдала за снующим туда-сюда отцом. — Зачем ты пустила его? — Ивар замер посреди комнаты и с гневным укором посмотрел на свою дочь. Дева удивлённо вскинула брови. — Отец, ты никогда не говорил, что Эйнар нежеланный гость в этом доме. — Адалия, тяжело вздохнув, встала с лавки и подошла к столу, чтобы помочь матери и слугам убрать посуду. — Мог бы предупредить приличия ради о… гостях. Зачем было скрывать, что к нам прибудут вождь Оленьего острова и его сын? Если ты хотел сделать мне сюрприз, то он не удался! Адалия грохнула тарелкой об стол, чем вызвала неудовольствие шикнувшей на неё матери и гневный взгляд отца. — А ты чего разгорланилась аки птица по весне? Не твоего ума переживания, почему не сказал. Вопрос решён, дело закрыто. По весне сыграем свадьбу и уедешь на Олений остров. — Что?! — Серафина и Адалия переглянулись и в ужасе воззрились на Ивара. — Отец, ты о чём? — Ивар, ты хочешь отослать нашу дочь? — Великий Один, пошли мне сил… — Мужчина в бессильной злобе воззрился на потолок, а после оглядел с головы до ног свою жену. — Да! Поди засиделась в девках, что дури в голове не разбавилось умом. Пора б уже и честь знать. Станет женой будущего вождя, а потом будет сидеть подле него. А здесь ей делать больше неча. — Отец! Что ты такое говоришь? Я… — Адалия неверяще смотрела на мужчину, силясь справиться со злостью, что рвала её душу, и предательскими слезами, готовыми вот-вот хлынуть нескончаемым потоком. — Мама, скажи ему! — Ивар, ты не можешь… — А ну цыц, куры! Раскудахтались! Как я сказал, так и будет! Ты, Адалия, выйдешь замуж за Ханса, родишь ему наследников, а когда придёт время, будешь править на Оленьем острове вместе с ним. Как полноправная жена! Свадьбу, как я и сказал, сыграем по весне, как снег сойдёт. Сначала по нашим традициям, позже — по ихним, чтоб всех уважить. — Ивар сел на лавку и строго посмотрел на свою дочь. — Али ты что, думала на моё место метить? Да кто же бабу в вожди-то пустит? Ума в твоей голове столько нет, и наберёшься. Меч не подымешь, лук не растянешь. А с мужами так и вовсе речи вести не сможешь. Грамоте обучилась — и то слава Фрейе. Ты девка ладная, тебе женой надо быть. Наследников растить, мужа радовать. А ты всё свои измаранные бумажки читаешь да травы трёшь! — Так это ты не позволял мне оружие в руки брать! Ты даже чашницей меня в залы не пустил! — Потому что баба! На бабе вместо доспеха должно быть платье, а в руках заместо меча и лука — ложка да котелок! Мальцом не уродилась, так пусть хоть так от тебя толк выйдет. Крепкий союз с Оленьим островом — вот что важно, а не твои сопли! — Ивар встал с лавки, подошёл к Адалии и, схватив её за плечи, хорошенько тряхнул. — Да пойми ты! Эта свадьба породнит нас с древним славным родом Ингваров! У них большая армия и корабли, а под ногами вдоль рек золото валяется! — Я не выйду за него! Ты не можешь так поступить со мной! Этой свадьбы не будет! Не будет! Не… Звук хлёсткой пощёчины заставил пугливо замереть всех собравшихся в гостевой зале: слуг, Серафиму и самого Ивара. Адалия от удара упала на пол и схватилась за обожжённую болью щёку. Из глаз покатились слёзы, а грудь спёрло от сдерживаемых рыданий. Она, полулёжа на полу, неверяще посмотрел на отца — он никогда, даже в самые трудные дни, не поднимал на неё руку. К ней тут же подбежала Серафима. — Свадьба состоится. Всё решено. Оговорена помолвка — через шесть седмиц объявим всем, что моя дочь выходит замуж. А теперь подымайся и вон с глаз моих. Из дома до свадьбы ты больше не выйдешь. — Ивар… — Серафина попыталась было возразить, но мужчина властно взмахнул рукой: — А ты займись воспитанием своей дочери и провести её, как пристало и не пристало вести себя будущей жене. — Он окинул женщин суровым взглядом, а после бросил гневный взор на замерших слуг: — А вы что встали, дуры? Работы нет? Так я вам её найду! До утра моргалок не сомкнёте! Грохнув по столу огромным кулаком, Ивар направился к выходу из дома.

***

Адалия лежала на кровати, уткнувшись в волчий мех, и ревела, словно раненая белуга. То, что происходило с ней сейчас, походило на какой-то кошмарный сон. В дверь кто-то тихонько постучал и, не дождавшись ответа, неуверенно вошёл. — Адалия, это я. Девушка не ответила, она лишь сильнее сжала пальцами шкуру и заголосила пуще прежнего. Серафина поспешила прикрыть дверь и подошла к постели, на которую тут же села. Материнское сердце разрывалось от скорби за родную дочь, но помочь её горю женщина не могла. — Девочка моя… Я принесла лёд. Надо приложить его к лицу. Дева ничего не ответила, и Серафина тяжело вздохнула. Она положило руку на девичье плечо и заставила Адалию повернуться на спину. Её причёска растрепалась, лицо было красным от пощёчины, а глаза распухли от слёз. — Бусинка моя… Возьми лёд. Хельга сбегала в ледник и набрала для тебя. Она переживает. Приложи, иначе на лице синяк будет. Нехорошо, если кто увидит. — Так и пусть видят… пусть видят все, что здешний вождь горазд даже родную дочь побить. Серафина тяжело вздохнула и приложила закутанный в тканевый отрез лёд к девичьей коже; Адалия зашипела аки змея. — Потерпи немного. — Женщина поморщилась, а после вымученно улыбнулась. — Всё, держи сама. Адалия нехотя взялась за тканевый свёрток и уставила на потолок. — Я не пойду замуж, мама. — Девочка моя… ты же понимаешь, что всё уже решено. — Я не пойду замуж! — Адалия с силой швырнула замотанный в тканевый отрез лёд в стену и с отчаянием посмотрела на мать. — Только не за этого урода! Когда гости устроились за столом, дева не преминула получше рассмотреть их, а особый взгляд задержала на самом молодом мужчине (как позже выяснилось, именно он и был старшим сыном вождя Оленьего острова). И, надо сказать, красотой он не отличался. Совсем. Фигура оказалась коренастой и пухловатой, одутловатое лицо от правого глаза до заросшего подбородка пересекал тонкий шрам, уродливо стянувший кожу, а длинные и сухие, словно солома, волосы были сплетены в мудрые косы; кое-где уже виднелись первые залысины — возрастом мужчина был тридцати зим. Дева снова представила, что ей нужно будет ложиться с ним в одну постель, и залилась слезами сильнее прежнего. — Почему именно это… ЭТО! Серафина тяжело вздохнула. Она хорошо понимала чувства дочери и считала её жалобы справедливыми, но ничего не могла поделать. Оговорённый брак — политический. В нём нет места выбору, даже если муж уродлив, глуп или жесток. Речь идёт о благе целого архипелага и всего народа. Даже если цена ему — счастье собственного дитя. — Дорогая, как же я тебя понимаю. Понимаю и поддерживаю. — Серафина притянула дочь к себе и крепко обняла её. — Такова уж наша доля… Тебе нужно смириться… — Нет. — Девушка, горько плача, замотала головой, как непослушный ребёнок, которому объясняют, что воровать лежащие на столе сладости нельзя. — Нет! — Да… — Нет, мама! Нет! Я сбегу, слышишь? Сбегу! Я сорву свадьбу! Я… я брошусь с Волчьей Пасти! Я... — Тише ты! — Серафина зажала девушке рот рукой и с опаской посмотрела на дверь, за которой могли стоять слуги и подслушивать. — Выбрось это из головы и не вздумай больше вслух говаривать! Отцу доложат, он тебя выпорет и на Олений остров отправит и будешь жить там до свадьбы. На решение вождя я не могу повлиять, Адалия. Как и ты! Тебе придётся взять себя в руки и принять свою судьбу с достоинством. Я твоего отца тоже поначалу не любила... Тоже замуж за него хотела. Поверь, стерпится — слюбится. Что уродлив... — Серафина вздохнула: Ханс даже на её непритязательный взгляд был очень плох собой. — Да, боги не наделили его примечательной внешностью, но и не девица он, чтоб красивым быть. Он обходителен и щедр. Это главное. А ещё важнее, что ты ему по нраву пришлась, глаз с тебя не спускал. Он будет тебе хорошим мужем. — Женщина поцеловала рыдающую девушку в лоб и встала с постели, после бросила взгляд на дверь. — Тебе следует выспаться и извиниться перед отцом. — Мне не за что извиняться. — Адалия... — Не стану! — Значит, ты не только сядешь под замок, но и лишишься своих драгоценных пергаментов и книг. Адалия, в гневе сжав волчью шкуру, до крови прикусила губу. — Вот и хорошо. Я попрошу Хельгу принести тебе льда. А теперь отдыхай. Завтра, как проснёшься, первым делом отправишься к отцу на разговор. И не приведи Фрейя ты этого не сделаешь. Доброй ночи. Серафина скорым шагом направилась к выходу из комнаты и вскоре скрылась за массивной дверью.

┏━•❃.·:·.✧✦✧.·:·.❃•━┓