Акт 13 - La Bouche qui ne Mange pas

Два года. Два года, три месяца и одиннадцать дней. Снайдер считал каждый из них, даже не пытаясь остановиться, потому что счёт был единственным, что удерживало его в реальности, единственным, что не давало провалиться в ту темноту, которая ждала за краем сознания. Он сидел на крыше старого ангара, который Ксено превратил в лабораторию, и смотрел на закат — багровый и холодный, как и в тот день, когда палец нажал на курок, когда тело рухнуло в снег, когда внутри что-то умерло навсегда, оставив после себя только пустоту. Эта пустота стала единственным спутником, единственным домом, единственной реальностью. Ксено за эти два года изменился. Стал старше, спокойнее, мудрее. Перестал метаться между проектами, перестал пытаться объять необъятное — сосредоточился на том, что могло принести пользу всем. Система очистки воды работала без перебоев. Старые теплицы восстановлены, люди научились выращивать овощи даже в холодное время года. Для детей, родившихся после окаменения, построена школа — там учили не только наукам, но и тому, как оставаться людьми, не потерять себя в мире, жестоком и безжалостном. К Снайдеру он заходил часто — приносил еду, которую тот не ел, чай, который тот не пил, садился рядом и молчал. Слова не помогали. Время должно было помочь. Но время текло слишком медленно, и Ксено не знал, сколько ещё Снайдер сможет выдерживать, сколько ещё сможет существовать, когда внутри ничего не осталось. Снайдер превратился в тень. Приказы выполнялись, задания выполнялись, убийства совершались, когда нужно было убивать, слова произносились, когда нужно было говорить. Но внутри — пустота. Машина, которая двигалась, потому что её запустили, и не могла остановиться. Ночи проходили без сна. Еда оставалась нетронутой, если не было приказа есть. Ничего не чувствовалось — только пустота, ставшая единственным спутником, единственным домом, единственной реальностью. Иногда, оставшись один, он садился на крышу и смотрел на закат. Казалось, что видит силуэт — рыжие волосы на ветру, серые глаза с той уязвимостью, которую она никогда не показывала никому, кроме него. Он знал — галлюцинация. Её нет. Он убил её. Она мертва. Но он не мог перестать видеть, не мог перестать слышать голос, не мог перестать думать — а вдруг она всё ещё где-то там, одна, холодная, пустая, как и он сам. Он не искал её. Не мог. Оставался на месте — единственное, что мог сделать, единственное, что оставалось: существовать, не пытаясь вернуть потерянное, не пытаясь изменить то, что уже не изменить. Ветер дул в лицо, но кожа ничего не чувствовала — она была мёртвой, как и всё остальное. Закат был холодным и безжизненным, как и он сам. Он ждал, не зная чего, не зная, есть ли что-то, что могло бы вернуть его к жизни, не зная, стоит ли пытаться жить, когда всё, что имело значение, исчезло.

***

Где-то далеко, за тысячи километров, в мёртвом Бийске, где от города остались только камни и снег, Морена существовала. Не жила — существовала. Дом не строила — просто нашла место, где можно было быть. Дом требовал желания жить, а желания не было, была только необходимость продолжать существовать, и эта необходимость оставалась единственным двигателем. Отыскался старый подвал — часть когда-то бывшего здания. Каменные стены сохраняли немного тепла, хотя она не чувствовала холода и не нуждалась в тепле. Это не имело значения. Она была здесь — и этого было достаточно. Сна не было. Еды не было. Питья не было. Только существование — сидеть на полу подвала, смотреть в одну точку, и глаза оставались такими же пустыми, как всё вокруг. Иногда она выбиралась на поверхность, бродила по руинам города, который когда-то был домом. Город не узнавался — память стёрла улицы детства, дома знакомых людей, всё, что когда-то имело значение. Нашлась старая колода, ещё державшаяся на месте. На ней она сидела, глядя на падающий снег. Снег падал, и она не чувствовала ничего — только пустоту, которая оставалась единственным спутником, единственным домом, единственной реальностью. Счёт времени потерялся. Дни и ночи слились в бесконечный серый поток. Существование — и это всё, что осталось. Цель была неясна. Зачем она здесь? Что ищет? Есть ли вообще что-то, что нужно найти? Но чувствовалось: это место важно. Оно связано с чем-то потерянным. И она оставалась здесь, потому что не знала, куда ещё можно пойти. Иногда, когда ветер стихал, издалека доносились голоса — шёпот ветра, галлюцинации или реальность, она не знала. Не пыталась понять, что они говорят. Не могла позволить себе остановиться и прислушаться. Только существование — и это всё. Тело становилось тоньше, истощённее. Вирус продолжал перерабатывать клетки, превращая их в энергию. Она знала — этот процесс не бесконечен. Однажды она исчезнет, как исчезли все те, кого она когда-то знала. Страха не было. Страх требует эмоций, а эмоций больше не осталось. Только существование — и это всё. Мир вокруг был пустым и безжизненным — как и она сама. Часть этого мира, часть этой пустоты, ставшей единственным домом, единственной реальностью, единственным спасением. На старой колоде, глядя на снег, не чувствуя ничего. И это отсутствие чувств — единственное, что связывало с миром, который когда-то был домом, но теперь стал просто местом существования. Она не знала, что далеко отсюда человек сидит на крыше и смотрит на закат, не зная, что она жива, что она существует, что она ждёт чего-то, даже не помня чего. Не знала, что он считает каждый день с того момента, как она ушла, и не может перестать думать о ней, даже когда всё внутри мертво. Не знала, что однажды они встретятся снова — в этом пустом мире, в этой вечной тишине, ставшей единственным домом, единственной реальностью, единственным спасением. Она просто существовала. И это было всё.

***

В лаборатории Ксено пахло озоном и сухим теплом — странный контраст с ледяным ветром, который выл за стенами ангара. Учёный сидел за столом, уставившись в микроскоп, и его пальцы двигались с той механической точностью, которая появляется только после тысяч часов однообразной работы. Рядом лежала старая карта Сибири, покрытая пометками и схемами, которые никто, кроме него, не мог бы прочитать. Снайдер стоял у окна и смотрел на снег. Он не смотрел на Ксено. Он вообще редко смотрел на кого-либо последние два года. Но сегодня что-то было не так — в голосе учёного появилась та странная интонация, которую Стэнли научился распознавать ещё в НАСА. Интонация человека, который нашёл что-то важное. Что-то, что не давало ему покоя. — Ты слышал о так называемых «биогенных отложениях»? — спросил Ксено, не поднимая головы. — Нет, — ответил Снайдер. Голос был ровным, пустым, как и всё, что он говорил последние два года. — В докаменную эпоху в некоторых регионах Сибири существовали уникальные природные условия, — начал Ксено, и его голос стал более оживлённым, почти восторженным, но он сдерживал себя, потому что знал, что Снайдер не воспринимает восторгов. — В вечной мерзлоте сохранились слои органических веществ, которые под воздействием низких температур и высокого давления трансформировались в особые углеводородные соединения. Это не нефть, не газ, не что-то, что мы привыкли использовать. Это нечто другое. Биополимеры, которые могут стать основой для создания новых типов топлива. Топлива, которое не требует сложной переработки. Топлива, которое можно использовать в нашем климате. Снайдер не обернулся. Его голос остался таким же пустым. — И что? — Я получил данные от Рюсуя, — сказал Ксено, поднимаясь из-за стола и подходя к карте. — Он восстановил старые спутниковые снимки. На них чётко видны аномалии в районе Алтайского края. Там, где когда-то был Бийск. Эти аномалии совпадают с геологическими данными, которые указывают на наличие биогенных отложений. Если мы сможем добыть их, мы решим проблему энергетического кризиса. По крайней мере, на ближайшие десятилетия. Снайдер наконец повернулся. Его глаза были пустыми, но в них мелькнуло что-то — не интерес, не надежда, а скорее механическое осознание того, что от него требуется. — И ты хочешь отправить экспедицию. — Мы отправим экспедицию, — поправил Ксено. — Я уже обсудил это с Сенку. Он согласился выделить людей и ресурсы. Это не просто разведка. Это шанс. Шанс изменить будущее. Мы не можем его упустить. — И я должен идти, — сказал Снайдер. Это не был вопрос. Он знал, что должен. Он всегда должен был. Это было единственное, что у него осталось — выполнять приказы, потому что без приказов он не знал, что делать. — Ты нужен, — ответил Ксено, и его голос стал мягче, почти извиняющимся. — Ты лучший снайпер, лучший боец. Если там действительно есть что-то ценное, кто-то может попытаться это забрать. Или кто-то может уже там быть. Ты нужен, чтобы защищать команду. Снайдер молчал. Он смотрел на карту, на точку, которая обозначала Бийск. Место, где она родилась. Место, которое она ненавидела. Место, куда она никогда не хотела возвращаться. Он не чувствовал ничего. Ни волнения, ни страха, ни надежды. Только механическое осознание того, что это место было связано с ней, и что он должен туда идти, потому что так нужно. Потому что так приказано. — Когда вылетаем? — спросил он. — Через три дня, — ответил Ксено. — Состав экспедиции: ты, я, двое бойцов из отряда Майи — они проверены и надёжны. И ещё один человек. Он присоединится к нам позже. Сенку настоял. Говорит, что он разбирается в геологии лучше всех. Снайдер кивнул. Ему было всё равно, кто ещё едет. Главное — выполнить задание и вернуться. Вернуться в эту пустоту, которая стала его домом. Он снова повернулся к окну. Снег падал за стеклом, и он не чувствовал ничего. Три дня пролетели как один миг. Снайдер не заметил их. Он упаковывал вещи, проверял оружие, слушал инструкции Ксено, но всё это проходило мимо его сознания, как вода сквозь пальцы. Он двигался на автопилоте, выполняя действия, которые уже не имели смысла, но которые нужно было выполнять, потому что так было правильно. Потому что так было надо. На третье утро они собрались на площадке перед ангаром. Аэростат стоял наготове — новый, усовершенствованный, с усиленной конструкцией и улучшенной системой обогрева. Рядом с ним стояли Ксено, Майя, двое бойцов — крепкий парень и женщина, молчаливые и собранные, и ещё один человек, которого Снайдер видел впервые. Этот человек был странным — высокий, худой, с длинными седыми волосами, собранными в хвост, и очками в тонкой металлической оправе. Он выглядел как учёный, но в нём было что-то ещё, что-то, что заставляло Снайдера насторожиться. Его глаза были яркими, живыми, слишком живыми для человека, который собирался в ледяную пустошь. — Это профессор Яковлев, — сказал Ксено, подходя к Снайдеру и понижая голос. — Сенку лично его рекомендовал. Он геолог из старой школы, специалист по вечной мерзлоте и биогенным отложениям. До окаменения работал в Академии наук в Новосибирске. Говорят, он лучший в своей области. Сенку уверен, что без него мы ничего не найдём. — Мне всё равно, — ответил Снайдер, не глядя на учёного. — Пока он не мешает. — Не будет мешать, — пообещал Ксено. — Он знает, что это не прогулка. Он готов к трудностям. Профессор Яковлев повернулся к ним и улыбнулся — широко, почти дружелюбно, но в его улыбке было что-то, что Снайдер не мог распознать. Что-то, что заставляло его внутренний голос, тот самый, который когда-то помогал ему выживать, шептать об осторожности. Но он не прислушался к нему. Он уже давно перестал прислушиваться к голосам внутри себя. — Рад познакомиться, — сказал Яковлев, протягивая руку. — Я много слышал о вас, капитан Снайдер. Сенку говорил, что вы лучший в своём деле. Снайдер не пожал руку. Он просто стоял, глядя на учёного пустыми глазами, и ждал, пока тот уберёт руку. Яковлев не смутился. Он просто улыбнулся шире и убрал руку в карман длинного пальто. — Понимаю, — сказал он. — Никаких лишних слов. Только дело. Мне это нравится. Он развернулся и направился к аэростату, оставляя Снайдера и Ксено на площадке. Снайдер смотрел ему вслед и чувствовал, что в этом человеке есть что-то, что не давало ему покоя. Что-то, что он не мог объяснить. Но он не стал задумываться об этом. Он просто пошёл за остальными, потому что так было надо. Потому что так было правильно.

***

Подготовка к экспедиции заняла три дня, и большую часть этого времени Ксено провёл в лаборатории, уточняя маршруты, сверяя координаты и перепроверяя данные. Он был в своей стихии — цифры, карты, расчёты; всё это успокаивало его, давало ощущение контроля. Снайдер, напротив, почти не появлялся в лаборатории, предпочитая проводить время на полигоне или в своей комнате, где он мог сидеть в темноте и смотреть на стену, не думая ни о чём. Ксено не настаивал на его присутствии — он знал, что бесполезно требовать от сломанного человека того, что он не может дать. Но когда Ксено наконец распечатал финальную карту маршрута, он позвал Снайдера. Тот пришёл, как всегда — бесшумно, почти незаметно, и остановился у двери, глядя на Ксено пустыми глазами, за которыми не было ничего, кроме той странной, давящей тишины, которая стала его постоянным спутником. — Маршрут готов, — сказал Ксено, разворачивая карту на столе. — Мы летим через Уральские горы, затем через Новосибирскую область. Точка назначения — Бийск. Там, по данным спутников, и находятся аномалии. Снайдер молчал. Он смотрел на карту, на точку, которая была отмечена красным кружком, и впервые за последние два года его лицо дрогнуло. Не в улыбке, не в гримасе боли — просто что-то изменилось в его глазах, что-то, что Ксено не мог объяснить. Тень, промелькнувшая за пустотой. — Бийск, — повторил он. Голос был ровным, но в нём появилась та едва уловимая интонация, которую Ксено не слышал уже очень давно. — Ты знаешь, что это за место? Ксено поднял голову и посмотрел на Снайдера. Он знал его достаточно хорошо, чтобы понять, что этот вопрос не был просто вопросом. — Знаю, — ответил он медленно. — Город в Алтайском крае. Был основан в XVIII веке. В докаменную эпоху был известен как промышленный и научный центр. После окаменения — ничего. Пустота. — Это её город, — сказал Снайдер, и его голос стал ещё более пустым, чем обычно. — Она родилась там. Морена. Она говорила мне о нём. Однажды, ночью, когда мы сидели на подоконнике и курили. Она сказала, что это глухое место, что она ненавидела этот город. Но она всё равно называла его домом. Ксено замер. Он не ожидал этого. Он знал о прошлом Морены — знал, что она была из Сибири, знал, что она служила в российской армии, знал, что она была сильной и сломанной одновременно. Но он не знал, что Бийск был её родным городом. И он не знал, что Снайдер знал об этом. — Ты никогда не говорил мне об этом, — сказал Ксено, и его голос был тихим, почти осторожным, как будто он боялся спугнуть то, что только что появилось в Снайдере. — Я не говорил никому, — ответил Снайдер. — Это не имело значения. Теперь — не имеет значения. Это просто место. Место, где мы будем выполнять задание. Он отвернулся от карты, и тень, которая мелькнула в его глазах, исчезла, снова уступив место пустоте. Но Ксено знал, что он видел это. Он видел, как Снайдер сжал челюсти, как его руки, которые всегда были неподвижны, слегка дрогнули. Он видел, что это место имело значение, даже если Снайдер отрицал это. — Стэн, — начал Ксено, но Снайдер уже шёл к двери. Он остановился, не оборачиваясь, и его голос был холодным, как лёд. — Это просто место, Ксено. Мы прилетим, сделаем свою работу и улетим. Ничего больше. Не ищи того, чего нет. Он вышел, оставляя Ксено одного в лаборатории, с картой, на которой красным кружком был отмечен Бийск. Ксено смотрел на точку и думал о том, что случайностей не бывает. О том, что путь, который они выбрали, вёл их именно туда, где всё началось. И о том, что Снайдер, который отрицал всякую связь с этим местом, на самом деле боялся того, что может найти там. Или того, что может не найти. В комнате Снайдера было темно. Он сидел на кровати, глядя на стену, и пытался не думать. Не думать о Бийске. Не думать о её словах, когда она рассказывала о своём городе. Не думать о том, как она сидела на подоконнике, закутанная в его куртку, и смотрела на закат, а дым от её сигареты поднимался вверх и таял в воздухе. — Это глухое место, — сказала она тогда. — Там ничего нет. Ничего, кроме снега и ветра. И людей, которые никогда не могли принять меня такой, какая я есть. Я ненавидела этот город. Но я всегда буду называть его домом. Потому что там я научилась выживать. Он помнил, как смотрел на неё, как она смеялась, и в её смехе была та самая горечь, которую она никогда не показывала никому, кроме него. Он помнил, как хотел сказать ей, что она не одна, что он всегда будет рядом, но не сказал, потому что такие слова не были нужны. Они были понятны без слов. Теперь он ехал в её город. В место, которое она ненавидела и любила одновременно. В место, которое стало её домом, даже когда она покинула его. Он не знал, что он там найдёт. Он знал только, что это место было связано с ней, и что он не мог избежать этой связи, даже если пытался. Он закрыл глаза, и в темноте он снова увидел её лицо. Она улыбалась ему, и в её глазах была та самая уязвимость, которую она никогда не показывала никому, кроме него. Он хотел сказать ей, что он всё ещё любит её, что он никогда не перестанет любить её, что он ждал её все эти годы, даже когда знал, что она мертва. Но он не сказал этого. Он просто сидел в темноте, и его глаза были пустыми, как и всё остальное в нём. Он знал, что это только начало. Что экспедиция приведёт его туда, где он не хотел быть. Но он также знал, что не мог остановиться. Потому что это было единственное, что у него осталось. Движение вперёд, даже если это движение вело его в пустоту. Ксено сидел за столом и смотрел на карту. Он знал, что Снайдер пытается отрицать связь с этим местом, но он также знал, что эта связь существует. Бийск был её городом. И тот факт, что экспедиция направлялась именно туда, не был случайностью. Ксено не верил в случайности. Он верил в закономерности. И эта закономерность была слишком очевидной, чтобы её игнорировать. — Бийск, — прошептал он, глядя на красный кружок. — Интересно, что ты там найдёшь, Стэн. Или что найдёт тебя. Он знал, что Снайдер не готов к этой встрече. К встрече с прошлым, которое он так долго пытался похоронить. Но он также знал, что иногда прошлое находит нас само, даже когда мы не ищем его. И что единственный способ справиться с ним — это принять его. Он сложил карту и убрал её в рюкзак. Завтра они вылетали. И он знал, что это путешествие изменит всё.

***

Сборы завершились к вечеру. Аэростат стоял на взлётной площадке, загруженный припасами, оборудованием, образцами топлива и всем, что могло понадобиться в долгой экспедиции. Снайдер стоял в стороне, наблюдая за суетой, и не чувствовал ничего — только привычную пустоту, которая стала его постоянным спутником. Его винтовка висела за спиной, и он проверял её механически, бездумно, потому что это было частью ритуала, который он выполнял перед каждым выходом. Ксено суетился у аэростата, сверяя списки и перепроверяя груз. Профессор Яковлев сидел внутри, укутанный в несколько слоёв одежды, и листал старые карты, делая пометки на полях. Двое бойцов, выделенных Сенку, — коренастый мужчина по имени Григорий и молодая женщина с короткой стрижкой, представившаяся как Аня, — стояли у входа, переговариваясь вполголоса. — Все готовы? — спросил Ксено, оборачиваясь к Снайдеру. — Всегда, — ответил тот, и его голос был таким же пустым, как и его глаза. Он поднялся в аэростат последним, и дверь закрылась за ним с глухим стуком. Внутри было тепло — система обогрева работала исправно, создавая контраст с ледяным ветром, который выл за стенами. Снайдер сел у окна и стал смотреть на землю, которая медленно отдалялась от них, превращаясь в белое пятно. Аэростат поднялся в воздух, и полёт начался. Первые два дня они летели над Северной Америкой. Внизу простирались бескрайние снежные равнины, иногда прерываемые горными хребтами, которые поднимались из белизны, как зубы мёртвого чудовища. Снайдер не спал. Он сидел у окна и смотрел на снег, и его глаза были такими же пустыми, как и пейзаж за стеклом. Он не думал ни о чём — просто смотрел, и это было единственное, что он мог делать, не чувствуя боли. Ксено время от времени подходил к нему, пытался заговорить, но быстро понимал, что слова бесполезны, и возвращался на своё место. Профессор Яковлев сидел в углу и изучал карты, иногда бормоча что-то себе под нос. Григорий и Аня играли в карты, чтобы скоротать время, и их голоса были единственным звуком, который нарушал тишину кабины. На третий день они пересекли границу между Северной Америкой и Евразией. Ледяной океан простирался внизу, и лёд был таким же бесконечным, как снег, который они видели всё это время. Снайдер смотрел вниз, и в его голове промелькнула мысль — он знал, что где-то под этим льдом лежат остатки того, что когда-то было цивилизацией. Мир, который они потеряли. Мир, который они пытались восстановить. На пятый день они начали снижаться над Сибирью. Леса и горы сменились бескрайними снежными равнинами, которые простирались до самого горизонта, и Снайдер знал, что где-то там, внизу, находится место, которое он никогда не хотел видеть. Бийск. Её город. — Мы приближаемся, — сказал Ксено, подходя к нему. — Через час будем на месте. По данным спутников, аномалия находится в районе старого центра города. Там должны быть биогенные отложения. Снайдер кивнул, не оборачиваясь. Он смотрел на снег, который становился всё ближе, и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Не боль. Не страх. Просто холод, который был глубже, чем любой холод, который он когда-либо чувствовал. Он знал, что это место связано с ней, и что он не может избежать этого, даже если пытается. Аэростат начал снижаться, и через несколько минут они приземлились на ледяном поле, которое когда-то было улицей. Вокруг ничего не было — только снег, камни и обломки зданий, которые время и ветер превратили в груды щебня. Города больше не существовало. Осталась только пустота. Снайдер вышел из аэростата первым. Он стоял на снегу и смотрел на руины, которые когда-то были городом. Ветер дул в его лицо, и он не чувствовал его. Он не чувствовал ничего, только пустоту, которая была его единственным спутником, его единственным домом, его единственной реальностью. — Бийск, — прошептал он, и его голос был тихим, почти неслышным. Он стоял на месте, где когда-то был её город, и знал, что это только начало. Что он должен идти дальше, выполнять задание, делать то, что должен. Но он также знал, что это место изменит его. Что оно оставит в нём что-то, что не исчезнет, даже когда он уйдёт. Он сделал шаг вперёд, в снег, и его ноги погрузились в него по колено. Он не чувствовал холода. Он не чувствовал ничего. Только пустоту, которая была его единственным спутником, его единственным домом, его единственной реальностью.

***

Прошла неделя с момента высадки. Лагерь работал как часы — Ксено и Яковлев проводили анализы, Григорий и Аня патрулировали периметр. Снайдер сидел у входа в палатку и смотрел на снег. Он делал это часто — сидеть и смотреть, не думая ни о чём конкретном, просто давая времени течь сквозь него. Он не искал смысла в этом занятии. Он просто делал это. Но странности накапливались. Приборы Ксено время от времени выдавали аномальные показания, которые нельзя было объяснить естественными причинами. Уровень pH в образцах колебался без видимой причины. Температура в некоторых участках почвы была выше, чем в соседних, хотя никаких геологических аномалий зафиксировано не было. Яковлев записывал всё это в свой журнал, но не мог найти объяснения. — Это невозможно, — сказал он однажды вечером, когда они сидели в лабораторной палатке и изучали очередной образец. — Посмотри на эти данные. Концентрация микроэлементов в этом образце в три раза выше, чем в соседнем, хотя они были взяты на расстоянии всего десяти метров друг от друга. Это не может быть случайностью. Это не может быть природным процессом. Ксено посмотрел на данные и нахмурился. Он провёл пальцем по экрану планшета, перепроверяя цифры. Они не менялись. — Может быть, ошибка прибора, — предположил он, хотя сам не верил в это. — Я проверял трижды, — ответил Яковлев. — Приборы работают исправно. Это не ошибка. Это что-то другое. Что-то, что мы не можем объяснить. Снайдер слышал их голоса, но не вникал в слова. Он сидел у входа и смотрел на снег, который падал с неба крупными хлопьями. Ветер был слабым, почти незаметным, и тишина вокруг казалась неестественной — слишком глубокой, слишком плотной, как будто мир затаил дыхание. Он не знал, почему это место вызывало в нём странное ощущение. Не страх, не тревогу — просто что-то, что не давало ему покоя. Он не придавал этому значения. Он просто сидел и ждал, когда Ксено скажет, что пора двигаться дальше. На девятый день Григорий вернулся из патруля и сообщил, что нашёл место, где снег лежал странно — неровно, как будто его кто-то тревожил. Он показал Ксено это место, и они вместе осмотрели его. Снег действительно был не таким, как везде — слежавшийся, с неровными краями, как будто под ним что-то было. — Может быть, животное, — предположил Яковлев, глядя на снег. — Медведь мог залечь в спячку. — Медведи не залегают так поздно, — ответил Ксено. — И они не оставляют таких следов. Это что-то другое. Они начали копать, и через несколько минут их лопаты наткнулись на что-то твёрдое. Они расчистили снег и увидели корни — огромные, переплетённые, которые уходили глубоко в землю. Они были чёрными, почти смоляными, и на ощупь — твёрдыми, как камень. — Это необычно, — сказал Ксено, проводя пальцем по корню. — Корни не должны быть такими твёрдыми. Они должны гнить, разлагаться. А эти выглядят так, как будто их законсервировали. — Может быть, вечная мерзлота, — предположил Яковлев. — Она могла сохранить их структуру. — Но мерзлота не делает корни такими, — ответил Ксено. — Посмотри на цвет. На структуру. Это не просто замёрзшая органика. Это что-то другое. Они взяли образцы корней и вернулись в лагерь. Вечером Ксено изучал их под микроскопом и не находил объяснения. Структура корней была необычной — она напоминала не древесину, а что-то искусственное, что-то, что не должно было существовать в природе. Он не знал, что это было. Он знал только, что это было странно. На двенадцатый день Ксено заметил, что его записи начали меняться. Он вёл журнал наблюдений каждый день, и цифры, которые он записывал, казались ему правильными, но когда он пересматривал их на следующий день, они уже не совпадали с тем, что он помнил. Он не мог понять, что происходит — ошибка памяти или что-то другое. — Я точно помню, что вчера записал другие данные, — сказал он, показывая журнал Яковлеву. — Посмотри. Здесь должно быть 3.7, а написано 4.2. Я не мог ошибиться. Яковлев посмотрел на записи и нахмурился. Он знал Ксено достаточно хорошо, чтобы понимать — тот не ошибается в таких вещах. — Это не может быть простой ошибкой, — сказал он. — Это что-то другое. Что-то влияет на наши данные. Или на нас. Снайдер стоял у входа и слышал их разговор. Он не вникал в цифры, но что-то в голосах учёных заставило его поднять голову. Он посмотрел на Ксено, который выглядел уставшим и встревоженным, и подумал о том, что это место действительно странное. Не злое, не опасное — просто странное. Как будто оно не хотело, чтобы его изучали. Или не хотело, чтобы они были здесь. Он не знал, что это было. Он знал только, что это место не давало ему покоя. — Может быть, стоит свернуть работу, — сказал он, и его голос был ровным, без эмоций. — Взять образцы и уйти. Ксено посмотрел на него и покачал головой. — Мы не можем уйти, — сказал он. — Мы слишком много вложили в эту экспедицию. Мы должны понять, что здесь происходит. Это может быть важнее, чем мы думаем. Снайдер не стал спорить. Он вернулся к входу в палатку и снова сел, глядя на снег. Ветер стих, и тишина стала ещё более глубокой, ещё более плотной. Он смотрел на бескрайнюю белую пустоту, которая простиралась до самого горизонта, и думал о том, что это место действительно не хотело, чтобы его изучали. Или не хотело, чтобы они были здесь. Он не знал, что это было. Он знал только, что это место было странным, и что странности накапливались, как снег, который падал с неба и покрывал всё вокруг белым саваном. И он ждал, не зная чего. Месяц. Тридцать дней в этом белом аду, который медленно, но неумолимо высасывал из них всё, что делало их людьми. Лагерь, разбитый на месте, где когда-то был Бийск, превратился в их тюрьму. Они могли уйти в любой момент — аэростат стоял на месте, топливо было, припасы были. Но они не уходили. Сначала потому, что Ксено настаивал на завершении исследований. Потом потому, что никто уже не мог объяснить, почему они всё ещё здесь. Первая неделя была самой лёгкой. Они работали, изучали образцы, обсуждали данные, и странности казались просто загадками, которые можно решить. Ксено был уверен, что они на грани открытия. Яковлев делал записи с энтузиазмом. Григорий и Аня патрулировали периметр, не замечая, что каждый день возвращаются чуть более молчаливыми, чем накануне. Снайдер сидел у входа и смотрел на снег, и его мысли были пустыми, как и всё остальное в нём. На второй неделе началось. Григорий перестал спать. Он ложился на свою койку, закрывал глаза, но не мог уснуть. Он слышал шаги за стенами палатки — медленные, тяжёлые, которые обходили лагерь круг за кругом. Он выходил проверять — ничего. Только снег, только ветер, только тишина, которая была слишком плотной, слишком глубокой, чтобы быть естественной. Аня стала бледной, её лицо приобрело серый оттенок, как будто она постепенно сливалась с этим белым миром. Она перестала говорить без необходимости, и когда она говорила, её голос был тихим, почти шёпотом, как будто она боялась, что её услышит кто-то, кто не должен её слышать. На третьей неделе Яковлев начал терять связь с реальностью. Он сидел в углу палатки и перечитывал свои записи снова и снова, и его пальцы дрожали, когда он касался страниц. Он начал говорить о том, что данные меняются сами по себе — цифры, которые он записывал, на следующий день становились другими. Он не мог объяснить, как это происходит. Он не мог объяснить, почему это происходит. Он просто знал, что это происходит. — Это место не хочет, чтобы мы его изучали, — сказал он однажды вечером, и его голос был тихим, почти неслышным. — Оно изменяет наши записи. Оно изменяет нас. Ксено смотрел на него и не знал, что сказать. Он сам чувствовал это — странное давление, которое становилось всё сильнее с каждым днём. Оно начиналось как лёгкое беспокойство, которое можно было игнорировать. Но оно росло, становилось тяжелее, как невидимая рука, которая сжимала грудь, не давая дышать. Он не мог объяснить это. Он не мог измерить это приборами. Но он знал, что это реально. — Мы должны уйти, — сказал он, и его голос был твёрдым, но в нём слышалась усталость. — Завтра мы собираем лагерь и улетаем. Никто не возразил. Они знали, что он прав. Они знали, что должны уйти. Но на следующий день никто не начал собирать лагерь. Они просто сидели в своих палатках и смотрели в пустоту, и никто не мог сказать, почему они не двинулись с места. Это было как будто их воля была парализована, как будто это место держало их здесь, не давая уйти. На четвёртой неделе Снайдер перестал выходить из палатки. Он сидел у входа и смотрел на снег, но его глаза были пустыми, и он не реагировал на голоса. Он слышал, как Ксено говорит с Яковлевым, как Григорий и Аня перешёптываются о чём-то, чего он не мог разобрать. Но он не присоединялся к ним. Он просто сидел и смотрел, и время текло сквозь него, как вода сквозь пальцы. Он не думал о ней. Он не думал о прошлом. Он не думал ни о чём. Его мысли были такими же пустыми, как снег за стенами палатки. Но где-то глубоко внутри него, в той части, которая всё ещё была жива, он чувствовал это — странное присутствие, которое было вокруг него, которое было в нём, которое было везде. Он не знал, что это было. Он знал только, что это место не хотело их здесь. И что оно было сильнее их. — Мы должны уйти, — сказал он однажды, и его голос был тихим, почти неслышным. — Мы не можем оставаться здесь. Ксено посмотрел на него и кивнул. Он знал, что Снайдер прав. Но он также знал, что они не уйдут. Не сейчас. Может быть, завтра. Может быть, через неделю. Может быть, никогда. Потому что это место меняло их — незаметно, постепенно, но неотвратимо. И он не знал, что будет, если они останутся слишком долго. Он не хотел знать. Они провели ещё несколько дней, работая молча, едва разговаривая друг с другом. Атмосфера стала тяжёлой, как будто воздух наполнился чем-то, что нельзя было увидеть или почувствовать. Они избегали смотреть друг на друга, потому что в глазах каждого они видели то же, что чувствовали сами — страх, усталость, желание уйти, которое становилось всё сильнее. И в то же время — нежелание уходить, как будто это место держало их здесь, притягивало их, не позволяя оставить его позади. Однажды ночью Снайдер вышел из палатки и пошёл в сторону леса. Он не знал, зачем он идёт. Он просто шёл, чувствуя, как снег хрустит под его ногами, как ветер касается его лица. Он шёл, пока не остановился у края обрыва, который выходил на замёрзшую реку. Он стоял и смотрел вниз, и его мысли были пустыми, как и всё остальное в нём. Но где-то глубоко внутри него, в той части, которая всё ещё была жива, он чувствовал это — странное присутствие, которое было вокруг него, которое было в нём, которое было везде. Он не знал, что это было. Он знал только, что это место не хотело их здесь. И что оно было сильнее их. Он стоял и смотрел вниз, и время текло сквозь него, и он не знал, сколько времени прошло. Он знал только, что когда он вернулся в лагерь, всё было по-прежнему — пустые глаза, молчаливые люди, и снег, который падал с неба, покрывая всё вокруг белым саваном. Он зашёл в свою палатку и сел на койку. Ксено сидел рядом с ним и смотрел на планшет, на котором не было никаких данных. Он просто сидел и смотрел, его глаза были пустыми, как и всё остальное в нём. — Мы уйдём завтра, — сказал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Да, — ответил Снайдер. — Завтра. Они оба знали, что завтра не наступит. Что они будут сидеть здесь ещё день, ещё неделю, ещё месяц. Что это место держит их, что оно не отпустит их, пока они не станут частью этой белой тишины, которая была вокруг них, которая была в них, которая была везде. Но они ничего не сказали. Они просто сидели и смотрели на снег, и ждали, не зная чего. Тридцать седьмой день. Снег шёл уже третью неделю подряд, не переставая ни на час, ни на минуту. Он падал с серого неба густой пеленой, скрывая горизонт, стирая границы между небом и землёй, превращая мир в бесконечную белую пустоту, в которой не было ни начала, ни конца. Лагерь постепенно исчезал под слоем снега — палатки оседали, тросы натягивались, и каждый день им приходилось расчищать входы, чтобы не оказаться похороненными заживо в этом белом саване. Они перестали говорить. Не потому что нечего было сказать, а потому что слова потеряли смысл. Зачем говорить, когда тебя никто не слышит? Зачем говорить, когда ты сам не слышишь себя? Голоса стали тихими, хриплыми, как будто их обладатели забыли, как пользоваться своим голосом. Григорий сидел в углу и смотрел на свои руки, которые медленно, но верно теряли цвет, становясь такими же серыми, как всё вокруг. Он не двигался. Он просто сидел и смотрел, и иногда его губы шевелились, произнося слова, которые никто не мог разобрать. Аня перестала выходить из палатки. Она лежала на своей койке и смотрела в потолок, и её глаза были такими же пустыми, как и всё остальное. Иногда она закрывала их, и казалось, что она спит, но её дыхание было слишком ровным, слишком размеренным для сна. Она просто лежала и ждала, не зная чего. Может быть, конца. Может быть, начала. Может быть, просто тишины, которая стала её единственным спутником. Яковлев больше не прикасался к своим записям. Они лежали на столе, покрытые тонким слоем инея, который оседал на них каждую ночь. Он смотрел на них, но не мог заставить себя протянуть руку и взять их. Он знал, что там, в этих записях, есть ответы. Но он также знал, что ответы не принесут им ничего, кроме боли. Он сидел за столом и смотрел на свои пальцы, которые дрожали, когда он пытался сжать их в кулак. Ксено сидел у входа в палатку и смотрел на снег. Он перестал есть. Он перестал пить. Он просто сидел и смотрел, и его глаза были такими же пустыми, как и всё остальное в нём. Он не думал о науке. Он не думал о будущем. Он не думал ни о чём. Только о тишине, которая стала его единственным спутником, его единственным домом, его единственной реальностью. Снайдер был последним, кто всё ещё мог двигаться. Он выходил из палатки каждое утро и шёл к краю леса, останавливаясь у старого замёрзшего русла реки, которое теперь было скрыто под слоем снега. Он стоял и смотрел в белизну, и его мысли были пустыми, как и всё остальное в нём. Но где-то глубоко внутри него, в той части, которая всё ещё была жива, он чувствовал это. Присутствие. Не страх. Не тревогу. Что-то другое. Что-то, что было больше его, больше этого места, больше всего, что он когда-либо знал. Оно было рядом. Оно наблюдало за ним. Он не видел его, не слышал, не чувствовал в привычном смысле этого слова. Но он знал, что оно там. Оно было в тишине, которая становилась всё более плотной с каждым днём. Оно было в снегу, который падал с неба, покрывая всё вокруг белым саваном. Оно было в воздухе, который становился всё более тяжёлым, как будто кто-то сжимал грудную клетку невидимой рукой, не давая дышать полной грудью. Он не знал, что это было. Он не знал, почему это место вызывало в нём это чувство. Он знал только, что это было реально. И что оно ждало. Оно всегда ждало. На сороковой день снег перестал падать. Небо очистилось, и впервые за несколько недель они увидели солнце — тусклое, холодное, висящее низко над горизонтом, как расплавленный металл, который никогда не остынет. Они вышли из палаток и стояли, глядя на него, и никто не мог сказать, что они чувствуют. Может быть, надежду. Может быть, страх. Может быть, просто пустоту, которая стала их единственным спутником. Снайдер стоял у входа и смотрел на солнце. Его глаза щурились от света, но он не отводил взгляда. Он смотрел на это холодное светило, которое висело над мёртвым городом, и думал о том, что это место не хочет их здесь. Оно не хочет, чтобы они видели его. Оно не хочет, чтобы они знали о нём. Оно хочет, чтобы они исчезли, как исчезли все те, кто был здесь до них. Он повернулся и пошёл обратно в палатку. Ксено сидел у входа и смотрел на него. Его глаза были пустыми, но в них мелькнула искра, которую Снайдер не мог объяснить. — Я чувствую это, — сказал Ксено, и его голос был тихим, почти неслышным. — Это место хочет, чтобы мы ушли. Но оно не позволит нам уйти. Оно будет держать нас здесь, пока мы не станем частью него. Снайдер не ответил. Он просто сел рядом с ним и уставился на снег, который лежал перед ними, и его глаза были такими же пустыми, как и всё остальное в нём. Он знал, что Ксено прав. Это место не хотело их здесь. Но оно не отпустит их. Оно будет держать их здесь, пока они не растворятся в этой белой тишине, пока не станут частью этого бесконечного снега, который покрывал всё вокруг. Он закрыл глаза, и в темноте он услышал звук. Тихий, почти неслышный, как будто кто-то шептал ему на ухо. Он не мог разобрать слов, но он знал, что это не галлюцинация. Это было реально. Это было здесь. Это было рядом. Он открыл глаза, и звук исчез. Только тишина, которая была громче любого звука, который он когда-либо слышал. Он сидел и смотрел на снег, и его мысли были пустыми, как и всё остальное в нём. Но где-то глубоко внутри него, в той части, которая всё ещё была жива, он чувствовал это. Присутствие, которое не уходило. Которое ждало. Которое было сильнее его. И он знал, что это только начало. Что это место изменит их. Что оно уже меняет их. Что оно будет продолжать менять их, пока они не станут такими же пустыми, как снег, который покрывал всё вокруг. Он не знал, что они найдут здесь. Он не знал, что они потеряют. Он знал только, что это место было сильнее их. И что они не могут уйти. И что они не хотят уходить. Потому что это место было единственным, что у них осталось Сорок третий день. Ветер стих, и мир замер в той тягучей, звенящей тишине, которая бывает перед чем-то неизбежным, перед тем, что уже случилось, даже если никто ещё не знает об этом, и снег перестал идти, открывая тусклое, холодное солнце, которое висело над горизонтом, как расплавленный металл, застывший в бесконечном ожидании. Люди вышли из палаток, потому что тишина стала невыносимой, потому что стены больше не защищали от того, что было снаружи, потому что каждый из них чувствовал, что что-то должно произойти, что этот день изменит всё, что они уже не смогут вернуться к тому, что было до него. Григорий стоял у входа, его руки дрожали, и он смотрел на лес, который чернел на фоне белого снега, как зубы мёртвого чудовища, и он не знал, что он ищет, но знал, что он ждёт. Аня стояла рядом, её лицо было бледным, почти прозрачным, и она не моргала, и её дыхание было таким тихим, что казалось — она не дышит вовсе. Яковлев стоял позади них, его пальцы сжимали край палатки, и он не дышал, и его глаза были широко раскрыты, как у человека, который видит то, что не должен видеть. Ксено стоял в стороне, его глаза были уставшими, но он смотрел туда же, куда смотрели все, потому что он знал, что они все ждали одного и того же, даже если никто не решался сказать это вслух. Она появилась внезапно. Бесшумно. Из тени деревьев, как будто она всегда была там, просто они не замечали её, потому что она была частью этого места, частью снега, частью тишины, и её появление было настолько внезапным, что никто не успел среагировать, никто не успел отступить, никто не успел даже сделать вдох. Она стояла на границе леса, её фигура была худая, почти прозрачная, её волосы были спутанными, серыми, почти белыми, и она была одета в лохмотья, которые когда-то были одеждой. Она не двигалась. Она не дышала. Она просто стояла и смотрела на них пустыми глазами, в которых не было ни угрозы, ни враждебности, ни даже любопытства — только холод, который был глубже, чем всё, что они когда-либо знали, и этот холод проникал под кожу, в кости, в самое нутро, заставляя забыть, как дышать. Григорий отступил на шаг, его лицо исказилось от ужаса, и он не мог произнести ни слова, потому что его голос застрял в горле, как будто кто-то сжал его шею невидимой рукой. Аня замерла, её глаза расширились, и она прижала руку ко рту, как будто пыталась сдержать крик, который рвался наружу, но не мог вырваться. Яковлев попятился, его руки дрожали, и он смотрел на неё, как на призрак, который пришёл за ним, и его лицо было белым, как снег, который лежал у его ног. Ксено стоял неподвижно, его лицо было бледным, почти серым, и он смотрел на неё, и в его глазах была та усталость, которая появляется у человека, когда он видит то, что не должен был видеть, когда он понимает, что реальность, в которой он жил, была всего лишь иллюзией. Снайдер смотрел на неё, и его сердце билось быстрее, чем должно было, потому что он не ожидал этого, потому что он думал, что она мертва, потому что он похоронил её в своём сознании два года назад, и он не был готов увидеть её снова. Он не знал, что она жива. Он не знал, что она вернётся. Он не знал, что она будет стоять перед ним, глядя на него пустыми глазами, в которых не было ни узнавания, ни понимания, только холод, который был глубже, чем всё, что он когда-либо знал. Она сделала шаг вперёд. Медленно. Бесшумно. Как тень, которая скользит по поверхности мира, не оставляя следов, и её движения были такими плавными, что казалось — она не идёт, а плывёт над снегом, не касаясь его. Она не смотрела на Григория, не смотрела на Аню, не смотрела на Яковлева. Она смотрела на Снайдера. Её глаза были прикованы к нему, и он не мог отвести взгляд, потому что он не мог поверить в то, что видел, потому что он думал, что это сон, что это галлюцинация, что это место наконец сломало его. Она подошла к нему. Она не торопилась. Она не колебалась. Она просто двигалась к нему с той безразличной уверенностью, которая бывает у хищника, знающего, что добыча не убежит, что она уже его, что она никогда не была чьей-то другой. Она остановилась в метре от него, и он смотрел на неё, и он не мог дышать, потому что он не знал, что сказать, не знал, что делать, не знал, как реагировать на то, что женщина, которую он похоронил, стояла перед ним. Она протянула руку, и её пальцы коснулись его лица. Холодные. Как лёд. Как смерть. Она провела ими по его скуле, по его губам, опускаясь к шее, где бился его пульс, и её прикосновение было таким лёгким, таким невесомым, как будто она боялась разбудить его, как будто она знала, что это мгновение может исчезнуть, если она нажмёт слишком сильно. Она остановилась там, и её пальцы замерли, чувствуя, как кровь пульсирует под кожей, и она не говорила, она просто стояла и слушала, как бьётся его сердце, и в её глазах не было ничего, кроме пустоты, которая была глубже, чем всё, что он когда-либо знал. Люди за его спиной не двигались. Они не дышали. Они смотрели на неё, и их лица были искажены ужасом, и они не могли произнести ни слова, потому что слова казались бесполезными перед тем, что они видели. Они видели, как она касается его, как она стоит рядом с ним, как она не уходит, как она ждёт, и они не понимали, что происходит, но они знали, что это было что-то, что не должно было случиться, что-то, что нарушало все законы, которые они знали. Снайдер смотрел на неё, и его голос был хриплым, когда он наконец произнёс: — Ты жива. Она не ответила. Она просто стояла, её пальцы всё ещё касались его шеи, и она слушала, как бьётся его сердце. Она убрала руку, сделала шаг назад, и её глаза всё ещё смотрели на него. Она не сказала ни слова. Она просто стояла и смотрела, и в её взгляде было что-то новое — не узнавание, не понимание, а просто тихое, холодное присутствие, которое было больше, чем всё, что он когда-либо знал. Она повернулась и пошла в сторону леса, и её фигура медленно растворилась в белой пелене, оставляя их одних, стоящих посреди лагеря, с сердцами, которые бились быстрее, чем должны были, и с тишиной, которая была громче любого звука, который они когда-либо слышали. Григорий рухнул на колени, его дыхание было тяжёлым, прерывистым, и он смотрел на снег, как будто пытался убедиться, что это реально, что это не сон, что он не сошёл с ума. Аня стояла неподвижно, её лицо было белым, как снег, и она не могла произнести ни слова, потому что слова не могли описать то, что она видела. Яковлев смотрел на лес, где исчезла она, и его руки дрожали, и он не мог остановить их. Ксено стоял у входа, и его глаза были уставшими, но он смотрел на Снайдера, который стоял на том месте, где она касалась его, и его лицо было пустым, как у человека, который только что понял, что его жизнь никогда не будет прежней.