Акт 12 - Le Linceul Blanc

Je suis le monstre que tu as créé, mais je suis aussi celle qui t'a aimé. Et peut-être que cet amour, même gelé, suffira à me ramener du froid.

Она открыла глаза, и это было единственное действие, которое она могла назвать своим, — открыть глаза, посмотреть на серое небо, которое нависало над ней, низкое и тяжёлое, как свинцовая плита, и не почувствовать ничего, потому что её тело больше не принадлежало ей, потому что оно было просто оболочкой, просто машиной, которая существовала отдельно от её сознания, которое тоже почти исчезло, растворилось в этой бесконечной тишине, в этом белом свете, который не давал тепла, не давал жизни, не давал ничего, кроме ощущения пустоты, которая была единственным, что она могла назвать своим, единственным, что осталось от неё после всего, что случилось, после выстрела, который должен был стать её концом, но не стал, после падения в темноту, которая должна была поглотить её, но не поглотила, оставив её здесь, на этом ледяном берегу, одну с этой пустотой, которая была больше, чем она могла выдержать, но которую она должна была нести, потому что не было никого, кто мог бы взять её у неё, и не было ничего, что могло бы заполнить её. Она не знала, сколько времени прошло с того момента, как она закрыла глаза в последний раз, когда свет погас, и она почувствовала, как её тело превращается в камень, как оно становится тяжёлым и холодным, как оно перестаёт быть её телом и становится просто объектом, который существует в этом мире, но не принадлежит ему, — может быть, несколько часов, может быть, несколько дней, может быть, годы, потому что время потеряло смысл, и она больше не могла отличить день от ночи, свет от тьмы, потому что всё было одинаковым — серым, холодным, безжизненным, как и она сама, как и всё, что осталось от мира, который когда-то был её домом, как и всё, что она когда-то любила и ненавидела, всё, что делало её живой. Она лежала на спине, и снег касался её лица, но она не чувствовала его, потому что её кожа была мёртвой, и нервные окончания, которые когда-то передавали сигналы боли, холода, тепла, прикосновений, теперь были пустыми каналами, по которым ничего не проходило, и она не знала, чувствует ли что-то вообще, потому что даже понятие чувства стало для неё чужим, как слово на незнакомом языке, которое она когда-то знала, но теперь забыла, забыла его значение, забыла его звук, забыла всё, что с ним было связано. Она попыталась вспомнить, что случилось, но воспоминания были обрывками, разбитыми на тысячи мелких осколков, которые нельзя было собрать обратно, — она помнила выстрел, помнила лицо, помнила глаза, которые смотрели на неё с чем-то, что она когда-то называла любовью, но теперь это слово ничего не значило, потому что она не могла почувствовать его значение, и она не знала, была ли это любовь или что-то другое, что она придумала себе, чтобы оправдать всё, что произошло, всё, что она сделала, всё, что она потеряла. Она помнила холод, но не тот холод, который чувствовала сейчас, — тот холод был живым, настоящим, он проникал под кожу, заставлял её дрожать, заставлял её тело реагировать, бороться, а теперь она не чувствовала ничего, и это отсутствие чувств было более пугающим, чем любой холод, любая боль, любая опасность, потому что оно означало, что она перестала быть человеком, что она стала чем-то другим, чем-то, что существовало на границе между жизнью и смертью, не принадлежа ни к одному из этих состояний, застряв в пустоте между ними, в сером пространстве, где не было ни света, ни тьмы, ни тепла, ни холода, только бесконечная, давящая тишина, которая была громче любого звука. Она села, и это движение потребовало от неё усилий, которые она не могла измерить, потому что её тело двигалось медленно, неуклюже, как будто каждая мышца была заморожена, как будто её суставы были заполнены льдом, который трещал при каждом движении, создавая звуки, которые были единственным доказательством того, что она всё ещё существует, что её тело всё ещё функционирует, хотя бы механически, хотя бы как машина, которая была запущена и забыта. Она подняла руки и посмотрела на них — они были бледными, почти прозрачными, с тёмными венами, которые проступали под кожей, как корни деревьев, которые растут в замёрзшей земле, пытаясь найти воду, но никогда не находя её, и когда она сжала пальцы в кулак, она почувствовала, как двигаются мышцы, но это было механическое движение, лишённое всякого ощущения, как будто она управляла не своими руками, а каким-то чужим механизмом, который был прикреплён к её телу, но не принадлежал ей, не откликался на её мысли, не подчинялся её воле, а просто существовал, двигаясь по инерции, как маятник, который качается, потому что его толкнули, и он не может остановиться. Она ударила себя по лицу, просто чтобы проверить, почувствует ли что-то, — удар был сильным, достаточно сильным, чтобы сломать нос обычному человеку, и её голова дёрнулась в сторону, но она не почувствовала ни боли, ни даже прикосновения, только глухой звук, который отдался в ушах, и это был единственный сигнал, который её тело послало мозгу, — звук, который ничего не значил, который был просто акустической волной, не несущей никакой информации, никакого смысла, никакого предупреждения, ничего, кроме факта, что она ударила себя, и что её тело среагировало на это ударом, но не болью, не чувством, ничем, что могло бы подтвердить, что она всё ещё жива, что она всё ещё человек. Она встала, и её ноги держали её, но она чувствовала, как они дрожат под её весом, как будто они не были уверены, что могут выдержать её, как будто они сомневались в своей собственной способности существовать, как будто они знали, что она уже мертва, что она просто оболочка, которая движется по инерции, и они не знали, зачем они это делают, зачем они продолжают двигаться, когда внутри неё уже ничего нет. Она огляделась, и её взгляд, пустой и безжизненный, скользнул по пейзажу — скалы, которые поднимались над ней, чёрные и острые, покрытые слоем снега и льда, который лежал здесь веками, который видел рождение и смерть цивилизаций, который останется здесь навсегда, когда всё остальное исчезнет, и ветер, который дул с океана, принося с собой холод, который был её единственным спутником, её единственным собеседником, её единственным напоминанием о том, что мир всё ещё существует, даже если она больше не является его частью. Гренландия. Она знала это место. Она была здесь раньше, в лабораториях, которые больше не существовали, в коридорах, которые были стёрты временем, в комнатах, где она видела то, что не должна была видеть, где она узнала то, что не должна была знать, где она превратилась в то, чем стала сейчас. Она знала, что где-то под этим льдом, глубоко, там, где вода была чёрной и холодной, лежали руины того, что когда-то было исследовательским центром, того, что когда-то было проектом «Адамант», того, что когда-то было её проклятием и её судьбой. Но теперь там ничего не было. Только лёд, который стёр всё, что было создано людьми, только время, которое не оставило следа, только пустота, которая была такой же глубокой, как пустота внутри неё. Она пошла вниз, к морю, и скалы расступались перед ней, открывая вид на бескрайний ледяной горизонт. Она дошла до воды. Океан был замерзшим. Лёд простирался до самого горизонта, но он не был ровным — там, вдалеке, она видела торосы, огромные глыбы льда, которые торчали из поверхности, как зубы мёртвого чудовища, и тёмные пятна — полыньи, где лёд был тонким или отсутствовал, где вода была видна, чёрная и холодная, как сама смерть, которая ждала её, которая знала, что она придёт, которая была готова принять её, но она не была готова принять смерть, потому что внутри неё не осталось ничего, что могло бы принять или не принять, ничего, что могло бы выбрать, идти или не идти, жить или умереть. Она знала, что путь будет опасным, что она может погибнуть, но она не чувствовала страха, потому что страх требовал эмоций, а эмоций у неё больше не было, и она не чувствовала надежды, потому что надежда требовала веры в будущее, а будущего у неё не было, и она не чувствовала ничего, кроме пустоты, которая была её единственным спутником, её единственным домом, её единственной реальностью. Она ступила на лёд, и этот первый шаг был самым трудным, потому что он означал, что она приняла решение, даже если решение было не её, даже если оно было просто продолжением того, что началось много лет назад, когда она впервые взяла в руки оружие, когда она впервые убила человека, когда она впервые почувствовала, что внутри неё что-то ломается, что-то умирает, что-то исчезает навсегда. Она сделала шаг, и лёд треснул под её ногой, но он выдержал, и она сделала второй шаг, и третий, и четвёртый, и она шла, пока берег не исчез за её спиной, пока скалы не растворились в серой дымке, пока вокруг неё не осталось только лёд, снег и бесконечное небо, которое нависало над ней, как крышка гроба, которая никогда не закроется до конца, но никогда и не откроется, оставляя её в этом состоянии между жизнью и смертью, между светом и тьмой, между тем, что было, и тем, что никогда не будет. Первые три дня были самыми лёгкими. Лёд был ровным, гладким, как стекло, и она двигалась быстро, не чувствуя усталости, не чувствуя ничего, кроме того, что её ноги продолжали двигаться, шаг за шагом, по этой ледяной поверхности, которая была такой же пустой и безжизненной, как и она сама. Ветер дул в спину, подгоняя её, и ей казалось, что она летит над белой пустотой, которая простиралась до самого горизонта, но она не чувствовала скорости, не чувствовала ветра, не чувствовала ничего, кроме движения, которое было её единственной реальностью, её единственной связью с этим миром, её единственным доказательством того, что она всё ещё существует. Солнце не садилось — полярный день, который длился месяцами, освещал эту ледяную пустыню тусклым, холодным светом, который не давал тепла, не давал жизни, не давал ничего, кроме серого света, который был таким же безжизненным, как и она сама. На четвёртый день начались торосы. Они появлялись внезапно, как будто вырастали из ничего, — огромные глыбы льда, которые торчали из снега, как гигантские зубы, как кости мёртвых великанов, которые лежали здесь тысячи лет, ожидая, пока кто-нибудь нарушит их покой. Она вынуждена была обходить их, перелезать через них, и это замедляло её, заставляло её тратить больше сил, которых у неё и так почти не было, потому что вирус, который жил в её крови, продолжал перерабатывать её клетки, превращая их в энергию, и она знала, что этот процесс не бесконечен, что однажды её тело перестанет существовать, что она исчезнет, как исчезли все те, кого она когда-то знала, но она не чувствовала страха перед этой перспективой, потому что страх требовал эмоций, а эмоций у неё больше не было. Она карабкалась по льду, чувствуя, как её пальцы впиваются в холодную поверхность, как её ноги скользят по гладкому льду, как она падает, ударяется о лёд, встаёт и продолжает идти, и каждое падение было просто механическим событием, которое не вызывало никакой реакции, никакой боли, никакого раздражения, никакого желания остановиться или сдаться. Она падала, и она вставала, и она шла дальше, потому что это было единственное, что она могла делать, единственное, что имело смысл, единственное, что осталось от неё. На седьмой день она наткнулась на трещину. Она была узкой, всего в несколько сантиметров шириной, и уходила вниз, в тёмную глубину океана, где вода была холодной и безжизненной, как и она сама. Она перешагнула через неё, не останавливаясь, и пошла дальше, но через несколько часов она наткнулась на другую трещину, шире и глубже, и ей пришлось обходить её, и это заняло у неё несколько часов, в течение которых она не чувствовала ничего, кроме движения, которое было единственным, что у неё осталось. Она шла, и трещины становились всё более частыми, всё более широкими, всё более глубокими, и она знала, что это значит — она приближалась к центру Гренландского моря, где лёд был наиболее нестабильным, где океан был наиболее живым, наиболее опасным, наиболее непредсказуемым. На десятый день она увидела полынью. Она была огромной — метров тридцать в диаметре — и вода в ней была чёрной, холодной, бездонной, как сама смерть, которая ждала её, которая знала, что она придёт, которая была готова принять её. Она знала, что не сможет обойти её, потому что она простиралась слишком далеко в обе стороны, и ей пришлось идти по краю, где лёд был тоньше, где он трещал под её ногами, и она чувствовала, как вода плещется внизу, как она ждёт, чтобы поглотить её, но она не чувствовала страха, не чувствовала ничего, кроме того, что должна продолжать идти, и она шла, медленно и осторожно, чувствуя, как лёд прогибается под её весом, как он трещит и скрипит, как он готов сломаться в любой момент, и когда она оказалась на другой стороне, она не остановилась, а пошла дальше, потому что это было единственное, что она могла делать. На пятнадцатый день началась метель. Ветер стал таким сильным, что сбивал её с ног, и снег стал таким густым, что она не видела ничего дальше вытянутой руки, и она шла вслепую, ориентируясь только по компасу, который держала в руке, и это было единственное, что связывало её с миром, который больше не существовал, с тем, кем она была когда-то, с тем, что она потеряла навсегда. Она шла сквозь метель три дня, и снег бил ей в лицо, и ветер выл вокруг неё, как голодный зверь, но она не останавливалась, потому что не могла позволить себе остановиться, потому что остановка означала бы, что она сдалась, а она не умела сдаваться, даже когда всё внутри неё было мертво, даже когда каждый шаг был пыткой, которую она не могла чувствовать, но которая всё равно существовала, которая всё равно была реальной, которая всё равно разрушала её тело, клетка за клеткой, миллиметр за миллиметром, приближая её к концу, который она не могла предвидеть, но который знала, что придёт. Когда метель закончилась, она увидела, что лёд изменился. Он стал тоньше, более хрупким, более опасным. Под ним чувствовалось движение воды, которое было таким же пульсирующим, как её собственное сердце, которое билось где-то в груди, медленно и редко, как у медведя в спячке, как у существа, которое не живёт, но и не умирает, которое существует, потому что не может перестать существовать. Она знала, что это опасно, что она может провалиться в любой момент, но она не чувствовала страха, потому что страх требовал эмоций, а эмоций у неё больше не было, и она продолжала идти, шаг за шагом, по этому хрупкому льду, который был её единственным путём, её единственной надеждой, её единственной реальностью. На двадцатый день она упала в воду. Это случилось внезапно, когда лёд треснул под её ногами, и она почувствовала, как земля уходит из-под ног, как её тело погружается в ледяную воду, которая была такой же холодной, как и она сама, как её лёгкие заполняются водой, которая была такой же чёрной и бездонной, как пустота внутри неё. Она не умерла, потому что вирус, который жил в её крови, не давал ей умереть, он заставлял её тело бороться, даже когда разум уже сдался, и она открыла глаза под водой и увидела свет, тусклый и далёкий, но реальный, и она начала двигаться, медленно и неуклюже, как сломанная кукла, которая пытается плыть, и она плыла к поверхности, чувствуя, как её лёгкие наполняются водой, как её сердце бьётся где-то в груди, но она не умирала, потому что смерть была привилегией живых, а она больше не была живой. Она вынырнула, чувствуя, как холодный воздух касается её лица, как он врывается в её лёгкие, заполняя их чем-то, что она не могла назвать дыханием, потому что дыхание было признаком жизни, а она не была жива. Она ухватилась за край льда и подтянулась, чувствуя, как вода стекает с её тела, как её мокрая одежда замерзает на ней, превращаясь в ледяной панцирь, который сковывал её движения, делал их более медленными, более неуклюжими, но она не чувствовала этого, потому что её кожа была мёртвой, и она не чувствовала ничего, кроме того, что должна продолжать идти, должна продолжать двигаться, должна продолжать существовать, даже если существование уже не было жизнью. Она встала и пошла дальше. Двадцать пятый день стал поворотным в её пути. Она заметила это, когда подняла глаза и увидела, что солнце, которое было её единственным ориентиром, сместилось относительно её курса, и она поняла, что лёд движется, что он дрейфует, унося её в сторону, и ей пришлось корректировать курс, бороться с течением, с этой невидимой силой, которая была сильнее её, которая не замечала её усилий, которая просто существовала, как и всё остальное в этом мире, который был равнодушен к её страданиям, к её боли, к её существованию. Она скорректировала курс, но через несколько часов она снова заметила, что лед сместился, и она поняла, что это будет длиться вечно, что она будет бороться с течением, пока её тело не разрушится, пока вирус не поглотит её полностью, пока она не исчезнет, как исчезли все те, кого она когда-то знала. Это было самое трудное испытание. Дрейфующий лёд был как живое существо — он двигался, дышал, изменялся, и она была просто песчинкой на его поверхности, которую он мог унести в любом направлении, которую он мог раздавить, которую он мог стереть в порошок, как стирают всё, что попадается на его пути. Она шла, и лёд двигался под её ногами, и она чувствовала, как он уводит её в сторону, как он борется против неё, как он не хочет, чтобы она достигала своей цели, как будто он знал, что она не должна дойти, как будто он был частью этого мира, который хотел, чтобы она исчезла, чтобы она сдалась, чтобы она перестала существовать. Но она не сдавалась. Она боролась, и каждое движение требовало от неё больше сил, чем она могла дать, потому что её тело медленно разрушалось, вирус, который жил в её крови, продолжал перерабатывать её клетки, превращая их в энергию, и она знала, что этот процесс не бесконечен, что однажды её тело перестанет существовать, что она исчезнет, как исчезли все те, кого она когда-то знала, но она не чувствовала страха перед этой перспективой, потому что страх требовал эмоций, а эмоций у неё больше не было, и она продолжала идти, шаг за шагом, по этому дрейфующему льду, который был её единственным путём, её единственной надеждой, её единственной реальностью. Тридцатый день. Она увидела землю. Суша — тёмная полоса на горизонте, которая росла с каждым шагом, и она шла к ней, не чувствуя ни радости, ни облегчения, потому что не могла чувствовать ничего, кроме пустоты, которая была больше, чем она могла выдержать. Она шла, и земля становилась всё ближе, всё реальнее, и она чувствовала, как внутри неё поднимается что-то, что было похоже на предчувствие, но не было им, потому что предчувствие требовало веры в будущее, а будущего у неё не было, и она не знала, что это было, но знала, что это вело её вперёд, заставляло её продолжать идти, даже когда каждый шаг требовал от неё больше сил, чем она могла дать. Она вышла на берег в море Лаптевых, у западного побережья Таймырского полуострова. Это была Сибирь. Её родина. Она стояла на берегу, глядя на землю, которая простиралась перед ней, и не чувствовала ностальгии, не чувствовала ничего, кроме пустоты, которая была её единственным спутником, её единственным домом, её единственной реальностью. Она сделала шаг, и её ноги коснулись твёрдой земли впервые за тридцать дней, если не больше, и она почувствовала, как это касание было странным, чуждым, как будто она ступала на поверхность, которая не была предназначена для неё, как будто она была чужой в этом мире, как будто она не имела права находиться здесь, но она всё равно была здесь, потому что не было другого места, куда она могла бы пойти, потому что это было единственное, что у неё осталось. Она шла через Таймырский полуостров, и мир вокруг неё был таким же пустым и безжизненным, как и она сама. Это была арктическая пустыня — камни, которые торчали из снега, чёрные и острые, как зубы мёртвого чудовища, мох, который рос на них, серый и безжизненный, цепляясь за жизнь, как и всё остальное в этом суровом краю, и лишайники, которые покрывали землю, создавая странный, неровный ковёр, который был единственным напоминанием о том, что здесь когда-то была жизнь. Ветер дул с океана, принося с собой холод, который она не чувствовала, и запах соли, который смешивался с запахом снега и замёрзшей земли, создавая странный, горьковатый аромат, который проникал в её ноздри, но не вызывал никакой реакции, потому что её обоняние было мертво, как и всё остальное в её теле. Она шла через тундру, и каждый шаг требовал усилий, которые она не могла измерить, потому что не чувствовала усталости, не чувствовала тяжести, не чувствовала ничего, кроме потребности продолжать двигаться, которая была единственным, что осталось от неё. Снег был глубоким и рыхлым, и она проваливалась в него по колено, и ей приходилось вытаскивать ноги с усилием, которое она не чувствовала, и её движения становились всё более замедленными, всё более неуклюжими, но она не останавливалась, потому что не могла позволить себе остановиться, потому что остановка означала бы, что она сдалась, а она не умела сдаваться, даже когда всё внутри неё было мертво. На тридцать пятый день она увидела первые признаки леса. Это были не настоящие деревья, а карликовые лиственницы, которые росли здесь, цепляясь за жизнь, прижимаясь к земле, как и всё остальное в этом суровом краю, их ветви были голыми и чёрными, покрытыми слоем инея, и они тянулись к небу, как пальцы утопленников, которые пытаются ухватиться за что-то, чтобы не утонуть. Она проходила мимо них, не останавливаясь, не замедляясь, потому что они не имели для неё никакого значения, как не имело значения всё остальное, что попадалось ей на пути. На сороковой день она перешла через реку Пясину, которая была покрыта льдом, и она не чувствовала, как лёд трещит под её ногами, не чувствовала, как вода плещется внизу, не чувствовала ничего, кроме движения, которое было единственным, что у неё осталось. Она шла, и река была широкой, и лёд был тонким, и она знала, что это опасно, но она не чувствовала страха, потому что страх требовал эмоций, а эмоций у неё больше не было. На пятидесятый день она дошла до реки Енисей. Это была огромная река, шириной в несколько километров, и она была покрыта льдом, но лёд был тонким, и она знала, что это опасно, но она не чувствовала страха, и она пошла по льду, чувствуя, как он прогибается под её ногами, как он трещит и скрипит, но она не останавливалась, потому что не могла позволить себе остановиться. Она шла, и лёд трещал под ней, и вода плескалась внизу, но она не чувствовала ничего, кроме движения, которое было единственным, что у неё осталось. На шестидесятый день она вышла к Среднесибирскому плоскогорью. Здесь начались горы — низкие, пологие, покрытые лесом, и она шла через них, чувствуя, как её ноги увязают в снегу, как ветер становится сильнее, но она не останавливалась, потому что единственное, что у неё осталось, было движение. Леса становились гуще, деревья выше, и она шла через них, как призрак, не оставляя следов, не нарушая тишины, не чувствуя ничего, кроме пустоты, которая была её единственным спутником. На семидесятый день она перешла через Ангару, которая была покрыта льдом, и она не чувствовала, как лёд трещит под её ногами, не чувствовала, как вода плещется внизу, не чувствовала ничего, кроме движения, которое было единственным, что у неё осталось. Она шла, и ветер становился теплее, и снег становился менее глубоким, и она знала, что приближается к своей цели. На восьмидесятый день она дошла до Саян. Это были высокие горы, покрытые снегом и льдом, и она начала подниматься на них, чувствуя, как её ноги скользят по крутым склонам, как её руки впиваются в холодные камни, пытаясь удержаться, но она не чувствовала усталости, не чувствовала ничего, кроме того, что должна продолжать идти. Она поднималась, падала, вставала и продолжала подниматься, потому что это было единственное, что у неё осталось. На девяностый день она спустилась с Саян и вошла в Алтайский край. Здесь было теплее, снег не был таким глубоким, и леса становились гуще, выше, более живыми, но она не обращала на это внимания, потому что единственное, что имело значение, было движение, которое вело её вперёд, к её цели. На сотый день она увидела Бийск. Вернее, то, что от него осталось — ровное поле, покрытое травой и снегом, и несколько камней, которые торчали из земли, как надгробные памятники, напоминая о том, что когда-то здесь была жизнь, были люди, были дома и улицы, которые теперь исчезли, стёртые временем, как и всё остальное, что когда-то имело значение. Она остановилась. Её ноги, которые двигались так долго, так упорно, наконец замерли. Она стояла на краю этого поля, глядя на место, где когда-то был её дом, и не чувствовала ничего — ни облегчения, ни грусти, ни радости, ничего, кроме пустоты, которая была больше, чем она могла выдержать. Она упала на колени, чувствуя, как холодная земля касается её лица, и закрыла глаза, и в этот момент она позволила себе просто быть — быть здесь, быть в этом месте, которое было когда-то её домом, даже если теперь от него ничего не осталось. Она стояла на коленях, и снег касался её лица, но она не чувствовала его, потому что её кожа была мёртвой, и время, которое прошло с тех пор, как она в последний раз была здесь, не имело значения, потому что она не могла измерить его, не могла понять, сколько лет прошло с тех пор, как она покинула этот город, с тех пор, как она ушла в армию, с тех пор, как она оставила всё, что было ей дорого, чтобы стать тем, кем она стала сейчас, — монстром, который не чувствует ничего, который не помнит ничего, который существует только потому, что не может перестать существовать, потому что вирус, который живёт в её крови, не даёт ей умереть, но и не даёт ей жить, оставляя её в этом сером пространстве между жизнью и смертью, где нет ни света, ни тьмы, ни тепла, ни холода, только бесконечная, давящая тишина, которая была громче любого звука, который она когда-либо слышала. Она подняла голову и посмотрела на поле, которое простиралось перед ней. Это было место, где когда-то был её дом, где она родилась, где она выросла, где она научилась выживать, где она научилась ненавидеть и любить, где она научилась быть той, кем она стала. Теперь здесь ничего не было. Ни зданий, ни улиц, ни людей, ни даже следов того, что когда-то здесь была жизнь, — только снег, который лежал ровным слоем, скрывая всё, что было под ним, и ветер, который дул над этим полем, как голодный зверь, который ищет добычу, но не находит её, потому что здесь нет ничего живого, ничего, что могло бы стать его жертвой. Она стояла, и её тело дрожало от холода, который она не чувствовала, от усталости, которой у неё не было, от пустоты, которая была больше, чем она могла выдержать. Она не знала, сколько времени она провела здесь, на этом месте, где когда-то была её жизнь, но когда она наконец поднялась, солнце уже садилось за горизонт, окрашивая небо в кроваво-красный цвет, который был таким же холодным и безжизненным, как и она сама, и она знала, что это был конец её пути, но это не был конец её существования, потому что она всё ещё была здесь, всё ещё стояла, всё ещё дышала, если это можно было назвать дыханием, и она не знала, что делать дальше, не знала, куда идти, не знала, есть ли у неё вообще какая-то цель, кроме той, что привела её сюда. Она огляделась, и её взгляд скользнул по пустому полю, по снегу, который лежал ровным слоем, по ветру, который дул над ним, и она не чувствовала ничего, кроме пустоты, которая была её единственным спутником, её единственным домом, её единственной реальностью. Она знала, что это место не может дать ей ничего, что она искала, что это просто мёртвое место, как и всё остальное в этом мире, который когда-то был её домом, но она не знала, куда ещё она могла пойти, потому что это было единственное место, которое имело для неё значение, единственное место, которое связывало её с тем, кем она была когда-то. Она пошла вперёд, по этому полю, через снег, через ветер, через пустоту, и каждый шаг требовал от неё усилий, которые она не могла измерить, потому что не чувствовала усталости, не чувствовала ничего, кроме потребности продолжать двигаться, которая была единственным, что осталось от неё. Она шла, и снег хрустел под её ногами, и ветер дул в её лицо, и она не чувствовала ничего, кроме этого движения, которое было её единственной реальностью, её единственной связью с этим миром, её единственным доказательством того, что она всё ещё существует. Она прошла через поле, где когда-то были дома, где когда-то были улицы, где когда-то были люди, которые жили, любили, страдали, умирали, и теперь здесь не было ничего, только снег и ветер, которые стёрли все следы их существования, как будто их никогда и не было, как будто всё, что она помнила, было просто сном, который она придумала себе, чтобы оправдать своё существование, чтобы не чувствовать пустоту, которая была внутри неё с тех пор, как она очнулась на этом ледяном берегу. Она остановилась у одного из камней, который торчал из снега, и опустилась на колени, чтобы рассмотреть его. Это был не просто камень — это был кусок бетона, который когда-то был частью стены, и на нём ещё можно было разобрать буквы, стёртые временем, но всё ещё читаемые. Она провела пальцами по его поверхности, чувствуя, как шершавый материал касается её кожи, и она не чувствовала ничего, кроме этого прикосновения, которое было просто механическим действием, лишённым всякого смысла, но она продолжала водить пальцами по этим буквам, пытаясь понять, что они значат, пытаясь вспомнить, был ли этот дом частью её жизни, была ли эта улица той, по которой она ходила в детстве, были ли эти люди теми, кого она когда-то знала. Она не помнила. Воспоминания были разбиты на тысячи мелких осколков, которые нельзя было собрать обратно, и она не знала, были ли эти буквы частью её жизни или просто случайным фрагментом чужой жизни, который попался ей на пути. Она поднялась и пошла дальше, оставляя камень позади, и ветер выл над ней, как голодный зверь, который ищет добычу, но не находит её, потому что здесь нет ничего живого, ничего, что могло бы стать его жертвой. Она шла через руины Бийска, и каждая минута была такой же пустой и бессмысленной, как и предыдущая, и она не знала, сколько времени она провела здесь, блуждая среди камней, которые когда-то были домами, среди пустоты, которая когда-то была жизнью, но когда она наконец остановилась, она поняла, что не может больше идти, что её ноги отказываются двигаться, что её тело, которое было мёртвым, больше не может существовать, потому что вирус, который жил в её крови, начал проигрывать борьбу с временем, которое тоже было её врагом, которое разрушало её тело медленно и неумолимо, клетка за клеткой, миллиметр за миллиметром, приближая её к концу, который она не могла предвидеть, но который знала, что придёт. Она упала на колени, чувствуя, как холодная земля касается её лица, и закрыла глаза, и в этот момент она позволила себе просто быть — быть здесь, быть в этом месте, которое было когда-то её домом, даже если теперь от него ничего не осталось, и она не знала, что будет дальше, но знала, что это не конец, потому что внутри неё, где-то глубоко, в той части, которая всё ещё была жива, теплилось что-то, что не давало ей умереть, что-то, что было сильнее вируса, сильнее пустоты, сильнее всего, что она когда-то знала о себе. Она не знала, что это было, но она знала, что это вело её вперёд, заставляло её продолжать существовать, даже когда существование уже не было жизнью в привычном смысле этого слова, даже когда каждый день был таким же серым и пустым, как предыдущий, даже когда не было ни надежды, ни будущего, ни смысла. Она знала только, что она должна продолжать идти, должна продолжать двигаться, должна продолжать существовать, потому что это было единственное, что у неё осталось, единственное, что связывало её с этим миром, единственное, что делало её тем, кем она была. Она открыла глаза и посмотрела на небо. Оно было серым, низким, безжизненным, как и всё остальное в этом мире, который когда-то был её домом, и она знала, что это не конец, а просто очередной шаг в её бесконечном путешествии, которое не имело ни начала, ни конца, ни смысла, кроме того, который она сама могла ему придать. И она решила, что смысл есть, даже если она не могла его понять, даже если она не могла его почувствовать, потому что чувства у неё больше не было, а была только пустота, и эта пустота была её домом, её единственным домом в мире, где не осталось ничего, что могло бы её согреть. Она поднялась, и её ноги дрожали, но она стояла, потому что она была Мореной Тури, и она не сдавалась, даже когда всё внутри неё было мертво. Она пошла вперёд, не зная, куда идёт, не зная, что ждёт её впереди, но зная, что она должна продолжать идти, потому что это было единственное, что у неё осталось, и она шла, и ветер дул ей в лицо, и снег падал на её плечи, и она была одна, как и всегда, одна в этом белом, безмолвном мире, где не было ничего, кроме снега, ветра и пустоты, которая была её единственным спутником, её единственным домом, её единственной реальностью. Она шла, и её путь не имел ни начала, ни конца, потому что она больше не искала ничего, кроме движения, которое было её единственной связью с этим миром, единственным доказательством того, что она всё ещё существует, единственным смыслом её существования, которое было лишено смысла, но всё равно существовало, потому что она была здесь, она была жива, если это можно было назвать жизнью, и она продолжала идти, пока её ноги не приведут её туда, куда они должны были прийти, даже если это место не существовало больше, даже если оно было стёрто с лица земли, как и всё остальное, что когда-то имело для неё значение.

***

Он сидел за столом в лаборатории Ксено, и его пальцы сжимали кружку с чаем, который давно остыл, потому что он не помнил, когда он взял его в руки и зачем, потому что его тело двигалось по инерции, выполняя действия, которые больше не имели смысла, и он смотрел на Ксено, который что-то говорил ему, но слова не доходили до его сознания, они разбивались о ту глухую стену, которая выросла внутри него, которая была такой же плотной и непроницаемой, как та темнота, которая заполняла его изнутри, вытесняя всё, что когда-то было живым. — Ты меня слышишь? — спросил Ксено, и его голос был настойчивым, но осторожным, как у человека, который боится спугнуть дикое животное, которое забилось в угол и готово наброситься в любой момент. — Стэнли. Ты слышишь меня? Он поднял глаза, и его взгляд был пустым и тусклым, как у куклы, у которой вынули глаза и вставили стеклянные шарики, и он смотрел на Ксено, но не видел его, не видел ничего, кроме той серой пелены, которая застилала его зрение, делая мир вокруг него плоским и безжизненным, как старая фотография, которая выцвела на солнце. — Да, — ответил он, и его голос был ровным и пустым, как эхо в пустом коридоре, и в нём не было ни эмоций, ни интонации, ни даже простого узнавания, — он просто произносил слова, потому что знал, что от него этого ждут, потому что так было правильно, потому что он не мог позволить себе остановиться, даже когда внутри него не осталось ничего, что могло бы двигаться дальше. Ксено посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то, что могло быть тревогой, но он быстро скрыл это, потому что он знал, что Стэнли не хочет, чтобы его жалели, не хочет, чтобы на него смотрели с состраданием, потому что это только напоминало ему о том, что он потерял, о том, что он убил, о том, что он стал тем, кем он стал. — Ты не спишь по ночам, — сказал Ксено, и это было утверждение, а не вопрос, потому что он уже знал ответ, потому что он видел его, когда проходил мимо его комнаты, видел его сидящим на кровати с открытыми глазами, смотрящим в пустоту, и он не знал, как помочь ему, потому что не знал, существует ли ещё что-то, что могло бы помочь. — Сплю, — ответил Стэнли, и его голос был таким же пустым, как и его глаза, и он не понимал, зачем он лжёт, потому что это не имело значения, потому что правда не имела значения, потому что ничего не имело значения, кроме той темноты, которая была его единственным спутником, его единственным домом, его единственной реальностью. Ксено вздохнул, и этот звук был похож на стон, который вырвался из его груди, как будто он сжимал что-то внутри себя, пытаясь удержать его, но не мог, потому что это было слишком тяжело, потому что он видел, как Стэнли медленно умирает, и он не мог остановить это, потому что та часть, которая умирала, уже была мертва, и то, что осталось, было просто оболочкой, которая двигалась и дышала, потому что не знала, как остановиться. — Я нашел что-то в её записях, — сказал Ксено, и его голос стал тише, как будто он боялся, что если произнесёт это вслух, то это станет реальным, и он не знал, хочет ли он, чтобы это стало реальным, потому что это могло разрушить последнюю надежду, которая у них была, или последний покой, который у него остался. — Она писала о том, что вирус не убивает тело. Он трансформирует его. Он сохраняет его, даже когда разум умирает. Теоретически, если тело не было уничтожено, оно могло продолжать существовать. В каком-то смысле. Как пустая оболочка. Как машина, которая работает, потому что её запустили и забыли выключить. Стэнли смотрел на него, и его глаза были такими же пустыми, как и раньше, но внутри них, где-то глубоко, мелькнула искра, которая была похожа на надежду, но не была ей, потому что надежда требовала веры в будущее, а будущего не было, и эта искра была просто отражением той темноты, которая была внутри него, которая хотела, чтобы он поверил, что она всё ещё существует, что она всё ещё ждёт его, что он не убил её, а просто отправил её в другое место, откуда она могла бы вернуться. — Она мертва, — сказал он, и его голос был таким же пустым, как и раньше, но в нём появилась какая-то странная интонация, которую нельзя было назвать эмоцией, но которая была чем-то, что нарушало ту абсолютную пустоту, которая была внутри него. — Я убил её. Я видел, как она упала. Я видел её кровь. Я чувствовал, как она становится холодной. Она мертва. Она не вернётся. — Ты не знаешь этого точно, — сказал Ксено, и его голос стал более настойчивым, потому что он видел эту искру, и он знал, что она могла быть опасной, потому что ложная надежда могла разрушить его окончательно, превратив последнее, что осталось от него, в пепел, который развеется по ветру. — Мы не нашли её тело. Мы искали, но мы не нашли его. Ты знаешь, что это значит. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо. Стэнли замолчал. Он смотрел на Ксено, но он не видел его. Он видел снег. Он видел кровь. Он видел её, падающую на землю, и он слышал звук выстрела, который отдавался в его ушах, как последний аккорд их истории, как последний звук, который он когда-либо слышал, прежде чем мир вокруг него стал тихим и пустым, как и он сам. — Я помню, — сказал он, и его голос стал тихим, почти шёпотом, как будто он говорил сам с собой, а не с Ксено, как будто он рассказывал свою историю стене, которая была единственной слушательницей, которая никогда не отвечала и никогда не осуждала. — Я помню, как она смотрела на меня. Она смотрела на меня, и в её глазах не было страха. Было только спокойствие. Как будто она ждала этого. Как будто она знала, что это должно случиться. Она сказала, что знает, что должна умереть. Она сказала, что не может сделать это сама. Она попросила меня сделать это. Она попросила меня убить её. — Ты не должен был, — сказал Ксено, и его голос был мягким, но в нём слышалась горечь, потому что он знал, что Стэнли не мог поступить иначе, потому что она была опасна, потому что она превращалась в монстра, и он должен был остановить её, даже если это означало, что он должен убить её. — Я должен был, — ответил Стэнли, и его голос стал твёрже, но в нём всё ещё была та странная пустота, которая делала его слова такими же холодными, как и лед под его ногами, когда он стоял над ней, когда он смотрел, как кровь растекается по снегу, когда он чувствовал, как что-то внутри него умирает навсегда. — Я должен был сделать это. Она хотела этого. Она сказала, что хотела этого. Она сказала, что это правильно. И она была права. Она всегда была права. Даже когда она ошибалась, она была права. И я убил её. Я сделал то, что должен был сделать. И это сломало меня. Навсегда. Он замолчал, и в комнате повисла тишина, которая была такой же густой и липкой, как та темнота, которая была внутри него, и Ксено не знал, что сказать, потому что не было слов, которые могли бы исправить это, не было слов, которые могли бы вернуть её, не было слов, которые могли бы вернуть его к жизни. — Она приходит ко мне, — сказал Стэнли, и его голос стал тихим, как шёпот, и он смотрел в пустоту, и его глаза были пустыми и стеклянными, но в них было что-то, что заставило Ксено почувствовать холод, который проник в его кости и застыл там, как лёд. — Каждую ночь. Она приходит, когда я закрываю глаза. Она стоит передо мной. Она смотрит на меня. Она говорит мне, что я не должен был делать этого. Она говорит мне, что я ошибся. Она говорит мне, что я должен был дать ей умереть от этой болезни, что я должен был позволить вирусу уничтожить её, что я не должен был забирать её жизнь своими руками. Она говорит мне, что я её убил, и что я должен помнить это. Что я должен помнить это всегда. — Это просто сны, — сказал Ксено, и его голос дрогнул, потому что он знал, что это не просто сны, потому что он видел Стэнли, когда тот спал, видел, как он шевелит губами, разговаривая с кем-то, кого не было в комнате, и он не знал, была ли это она, или это была просто тьма внутри него, которая принимала её облик. — Нет, — ответил Стэнли, и его голос стал твёрже, и в нём появилась та странная уверенность, которая была похожа на безумие, но не была им, потому что безумие требовало эмоций, а эмоций у него больше не было. — Это не сны. Это она. Она здесь. Она всегда здесь. Она ждёт меня. Она говорит мне, что я должен прийти к ней. Что я должен оставить этот мир и прийти к ней. Что там, где она, темнота, но эта темнота — мой дом. Моя единственный дом. И я хочу туда. Я хочу быть с ней. Даже если она ненавидит меня за то, что я сделал. Даже если она никогда не простит меня. Я хочу быть с ней. Потому что без неё я ничего не чувствую. Я вообще ничего не чувствую. Только эту пустоту. И эта пустота хуже, чем смерть. Хуже, чем всё, что я когда-либо чувствовал. Ксено смотрел на него, и он не знал, что сказать, потому что он понимал, что Стэнли говорит правду, что он действительно ничего не чувствует, что он действительно пуст, что он действительно хочет быть с ней, даже если это означает, что он должен умереть, чтобы присоединиться к ней в той темноте, которая была его единственным домом, его единственной реальностью, его единственным спасением от этой пустоты, которая была внутри него. — Ты не можешь, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым, как у человека, который знает, что он должен сказать это, даже если это не поможет, даже если это только ухудшит ситуацию, потому что правда должна быть сказана, даже если она разрушает всё, что осталось. — Ты не можешь уйти к ней. Ты должен жить. Ты должен продолжать жить, даже если это не имеет смысла. Потому что она хотела бы этого. Потому что она сказала тебе, что ты должен жить. Потому что это единственное, что у тебя осталось. Стэнли посмотрел на него, и в его глазах мелькнула та странная искра, которая была похожа на понимание, но не была им, потому что понимание требовало осознания, а осознания у него не было, и он не знал, что это было, но он знал, что это было правдой, что она хотела бы этого, что она сказала ему, что он должен жить, и что это единственное, что у него осталось, единственное, что могло удержать его от того, чтобы последовать за ней в ту темноту, которая была его единственным домом, его единственной реальностью, его единственным спасением. — Я знаю, — сказал он, и его голос был тихим и пустым, как и его глаза, и он смотрел в пустоту, и пустота смотрела на него, и они были одним целым, как всегда и было, как всегда и будет, пока он не перестанет существовать, пока он не исчезнет, как исчезла она, оставляя после себя только пустоту и тишину, которые были его единственным наследием, его единственным наследством, его единственным доказательством того, что он когда-то был живым. Он встал, и его тело двигалось медленно и неуклюже, как у старого человека, который забыл, как ходить, и он направился к двери, и Ксено не пытался остановить его, потому что знал, что это не имеет смысла, потому что он уже был потерян, и всё, что оставалось, это ждать, пока он сам найдёт свой путь обратно, или пока он не исчезнет навсегда, как исчезла она, оставляя после себя только пустоту и темноту, которые были их единственным домом, их единственной реальностью, их единственным спасением. Он вернулся в свою комнату, и темнота ждала его, как и всегда, как и каждый раз, когда он возвращался, и он закрыл глаза, и она пришла к нему, стояла перед ним, смотрела на него своими серыми глазами, в которых была та самая уязвимость, которую он никогда не мог забыть, и она протянула ему руку, и в её взгляде не было ненависти, не было злобы, не было ничего, кроме той тёплой, мрачной нежности, которую он никогда не мог забыть, и она сказала ему: «Иди ко мне. Здесь ничего нет. Ничего, кроме тишины. Ничего, кроме покоя. Иди ко мне, Стэн. Мы будем вместе. Всегда. В этой тишине. В этой темноте. В этом вечном молчании». И он хотел пойти за ней. Он хотел последовать за ней в ту темноту, которая была его единственным домом, его единственной реальностью, его единственным спасением. Но он не мог. Потому что он должен был жить. Потому что она просила его об этом. Потому что это было единственное, что у него осталось. И он лежал в своей комнате, и темнота окружала его, и она ждала его, и он знал, что однажды он придёт к ней, что однажды он присоединится к ней в этой вечной тишине, и что тогда они будут вместе навсегда, как и должно было быть, как и было всегда, как и будет всегда, пока он не перестанет существовать, пока он не исчезнет, как исчезла она, оставляя после себя только пустоту и темноту, которые были их единственным домом, их единственной реальностью, их единственным спасением. Он закрыл глаза, и темнота накрыла его, как одеяло, которое было слишком тяжёлым, слишком плотным, чтобы он мог дышать под ним, но он не дышал, он просто существовал, скользя в эту пустоту, которая была его единственным убежищем, его единственным домом, его единственной реальностью, и он знал, что она придёт, потому что она всегда приходила, когда он закрывал глаза, когда он позволял себе провалиться в эту бездну, которая была глубже любой боли, темнее любой тьмы. Она стояла перед ним, и она была другой. Не той, которую он помнил, не той, которая смеялась и ругалась и курила на подоконнике, глядя на закат, не той, которая смотрела на него с той уязвимостью, которую она никогда не показывала никому, кроме него. Она была той, которой она стала — холодной, пустой, безжизненной, с серыми глазами, которые смотрели на него, но не видели его, потому что внутри неё не осталось ничего, что могло бы видеть, ничего, что могло бы чувствовать, ничего, что могло бы помнить, кто он был для неё, кто она была для него. Она стояла среди снега, и снег падал на её плечи, но она не замечала его, потому что не чувствовала холода, не чувствовала ничего, и её тело было таким же бледным и прозрачным, как лёд, который лежал под её ногами, и её глаза были пустыми, как у мертвеца, и она смотрела на него, и в её взгляде не было ни тепла, ни узнавания, ни даже того странного спокойствия, которое он видел в последний раз, когда она стояла перед ним в лесу, когда она просила его убить её. — Ты пришёл, — сказала она, и её голос был тихим и ровным, как поверхность замёрзшего озера, и в нём не было никакой интонации, никакой эмоции, ничего, что могло бы указать на то, что она помнит его, что она знает его, что она вообще существует как что-то большее, чем просто голос в темноте, который зовёт его по имени. — Я всегда прихожу, — ответил он, и его голос дрожал, потому что он боялся её, боялся этой пустоты, которая была внутри неё, которая была такой же глубокой, как та пустота, которая была внутри него, и он не знал, что он должен делать, что он должен сказать, как он должен вести себя перед этой версией её, которая была так похожа на ту, которую он убил, и так непохожа на неё одновременно. Она сделала шаг к нему, и снег хрустнул под её ногами, но она не чувствовала этого, и он не чувствовал этого, потому что они были за пределами чувств, за пределами боли, за пределами всего, что делало их живыми, и она остановилась перед ним, и он мог видеть, как её дыхание не вырывалось изо рта облачком пара, потому что она не дышала, потому что она была мёртвой, потому что он убил её, и она стояла перед ним, как призрак, как воспоминание, которое не хотело умирать. — Ты должен убить меня снова, — сказала она, и её голос был таким же ровным и пустым, как и раньше, и в нём не было ни отчаяния, ни боли, ни даже той странной просьбы, которую он слышал в её голосе в лесу, когда она просила его сделать это, когда она говорила, что не может сделать это сама, когда она просила его избавить её от этой муки, которая была хуже смерти. — Ты должен сделать это снова. Ты должен освободить меня. Ты должен дать мне уйти. Он смотрел на неё, и его сердце, которое было мёртвым внутри него, сжалось от боли, которую он не мог чувствовать, но которая была там, где-то глубоко, в той части его, которая всё ещё была жива, которая всё ещё помнила, что она значила для него, что он значил для неё, и он хотел протянуть руку и коснуться её лица, хотел почувствовать её кожу под своими пальцами, хотел убедиться, что она реальна, что она действительно стоит перед ним, что она действительно просит его об этом, но он не мог, потому что она была нереальной, потому что она была сном, потому что она была той частью его, которая не хотела отпускать его, которая не хотела, чтобы он забыл её, которая не хотела, чтобы он перестал страдать. — Я не могу, — сказал он, и его голос был хриплым, как у человека, который слишком долго молчал, и он смотрел на неё, и её глаза были такими же пустыми, как и раньше, но он знал, что она слышит его, что она понимает его, что она ждёт его ответа, который она уже знала, но который хотела услышать от него снова, чтобы убедиться, что он всё ещё помнит, что он всё ещё чувствует, что он всё ещё страдает. — Я не могу сделать это снова. Я уже сделал это. Я убил тебя. Я видел, как ты упала. Я видел твою кровь. Я чувствовал, как ты становишься холодной. Я не могу сделать это снова. Это сломало меня. Это разрушило меня. Я не могу пережить это ещё раз. Она наклонила голову, и в этом движении было что-то странное, что-то механическое, как у куклы, которую дёргают за нитки, и она смотрела на него, и её глаза были такими же пустыми, как и раньше, но он знал, что она не понимает, что она не чувствует, что она просто существует, как машина, которая была запрограммирована на одну цель, и эта цель была — заставить его страдать. — Ты должен, — сказала она, и её голос стал тише, как шёпот, который разносился по пустой комнате, и он не знал, был ли это её голос, или просто эхо его собственных мыслей, которые мучили его каждую ночь, когда он закрывал глаза. — Ты должен освободить меня. Ты должен отпустить меня. Ты должен позволить мне уйти в эту темноту, которая ждёт меня. Ты должен убить меня снова, чтобы я могла умереть окончательно. Чтобы я могла перестать существовать. Чтобы я могла забыть всё, что было. Чтобы я могла забыть тебя. Он смотрел на неё, и он чувствовал, как что-то внутри него ломается, как последняя стена, которую он построил вокруг себя, рушится под тяжестью её слов, и он хотел закричать, хотел убежать, хотел проснуться, но он не мог, потому что это был его сон, потому что она была его тюрьмой, потому что она никогда не отпустит его, даже когда он умрёт, даже когда он исчезнет, как исчезла она. — Я не могу, — повторил он, и его голос был тихим и сломанным, как у человека, который потерял всё, что у него было, и у него не осталось ничего, кроме этой пустоты и этой боли, которую он не мог чувствовать, но которая была там, где-то глубоко, в той части его, которая всё ещё была жива. — Я не могу сделать это снова. Ты не понимаешь. Ты не можешь понять. Это не ты. Это не настоящая ты. Настоящая ты хотела бы, чтобы я жил. Настоящая ты сказала бы мне, что я должен продолжать идти, даже если это не имеет смысла. Настоящая ты не хотела бы, чтобы я страдал. Настоящая ты любила бы меня. Она смотрела на него, и в её глазах мелькнула та искра, которую он не мог объяснить, которая была похожа на понимание, но не была им, потому что понимание требовало эмоций, а эмоций у неё больше не было, и она протянула руку, и её пальцы коснулись его лица, и они были холодными, как лёд, как смерть, как та пустота, которая была внутри неё, и она сказала ему, и её голос был таким же тихим и ровным, как и раньше, но в нём было что-то, что заставило его кровь застыть в жилах: — Я не хочу, чтобы ты страдал. Я хочу, чтобы ты освободил меня. Я хочу, чтобы ты позволил мне уйти. Ты должен сделать это, Стэн. Ты должен сделать это, потому что я не могу сделать это сама. Ты должен убить меня снова. Ты должен освободить меня. И тогда ты сможешь жить. И тогда ты сможешь забыть меня. И тогда ты сможешь стать тем, кем ты был до меня. Тем, кто не знал, что такое боль. Тем, кто не знал, что такое потеря. Тем, кто не знал, что такое любовь. Он смотрел на неё, и слёзы текли по его щекам, но он не чувствовал их, не чувствовал влаги, не чувствовал ничего, кроме той пустоты, которая была внутри неё, которая была внутри него, которая была между ними, которая была всем, что у них осталось, и он хотел сказать ей, что он не может, что он не сделает этого, что он будет продолжать страдать, потому что это единственное, что у него осталось, единственное, что связывает его с ней, единственное, что доказывает, что она была реальной, что она существовала, что она любила его, и что он убил её. — Я не сделаю этого, — сказал он, и его голос был твёрдым, как сталь, и он смотрел на неё, и его глаза горели той странной решимостью, которая была похожа на безумие, но не была им, потому что безумие требовало эмоций, а эмоций у него больше не было, и он знал, что он не сделает этого, потому что это было единственное, что у него осталось, единственное, что связывало его с ней, единственное, что доказывало, что он всё ещё человек, который способен на выбор, даже если этот выбор разрушает его. — Я не сделаю этого. Ты должна остаться здесь. Ты должна остаться в этой темноте. Ты должна остаться со мной. Потому что это единственное, что у нас осталось. Это единственное, что мы можем сделать. Мы должны быть вместе в этой темноте. Мы должны страдать вместе. Потому что это единственное, что у нас есть. Это единственное, что реально. Она смотрела на него, и в её глазах не было ничего, кроме пустоты, и она не сказала ни слова, потому что не было слов, которые могли бы изменить то, что он сказал, потому что не было слов, которые могли бы заставить его передумать, и она начала исчезать, таять в темноте, как дым, который поднимается над огнём, и он смотрел на неё, и его глаза были полны той боли, которую он не мог чувствовать, но которая была там, где-то глубоко, в той части его, которая всё ещё была жива, которая всё ещё помнила, кто она была для него, кто он был для неё, и когда она полностью исчезла, он остался один в этой темноте, один с этой пустотой, один с этой болью, которую он не мог чувствовать, но которая была его единственным спутником, его единственным домом, его единственной реальностью. Он открыл глаза, и комната была пустой, и темнота была вокруг него, и она была его единственным спутником, его единственным домом, его единственной реальностью, и он знал, что она придёт снова, что она всегда будет приходить, потому что она была частью его, потому что она была тем, кем он стал, потому что она была тем, что он сделал, и он не мог убежать от неё, не мог спрятаться от неё, не мог забыть её, даже когда внутри него не осталось ничего, кроме пустоты и темноты, которые были его единственным убежищем, его единственным проклятием, его единственным спасением.