Белла

Я была удивлена больше, чем кто-либо другой, обнаружив, что мы с Карлайлом теперь друзья или что-то близкое к этому. Мой приступ плача в больнице был, к счастью, прерван срочным вызовом Карлайла в отделение неотложной помощи, хотя он всё равно проводил меня до входной двери и убедился, что погода достаточно ясная для моей прогулки домой, прежде чем развернуться и уйти по своим делам. Как истинный джентльмен, он приветствовал меня улыбкой в понедельник утром в лаборатории, и от неловкости не осталось и следа. Однако я должна был признать, что с тех пор атмосфера между нами стала более непринуждённой. Наш разговор что-то высвободил в нас обоих, и теперь мы могли говорить о чём угодно, кроме нашего общего прошлого. Был конец октября, и мы все готовились к полярной ночи, которая быстро приближалась. Где-то в середине ноября солнце зайдёт и не взойдёт в течение нескольких месяцев. Я знала, что Карлайл, должно быть, с нетерпением ждёт того момента, когда ему не придётся беспокоиться о солнце, хотя в любом случае это казалось ненужным, учитывая постоянную отвратительную погоду. Однако я начала задаваться вопросом, что будет летом — дни станут длиннее, и у нас будет круглосуточное освещение. Он неопределённо пожал плечами, когда я спросил его об этом, но вопрос всё равно не давал мне покоя. Он начал делать со мной перерывы на обед несколько дней в неделю, и хотя он не нуждался ни в еде, ни в отдыхе, ему, казалось, нравилось сидеть со мной в комнате отдыха. Он мог держать чашку кофе или толкать тарелку с едой, убивая время, пока мы болтали. Он дочитал антологию Шекспира и теперь читал «Комнату Джованни» , которую я ему одолжила. Мы начали неформальный обмен книгами, и я, в свою очередь, с трудом читала «Преступление и наказание». Его книжная коллекция, казалось, была в основном посвящена классике, написанной до 1900 года, что, как я предположила, имело смысл. Сегодня, когда я зашла в комнату отдыха, там никого не было. Я обедала гораздо позже обычного, погрузившись в статью, соавтором которой я была, об анализе микробов в альтернативной области, которую мы изучали. Суматоха вокруг исследования бактериоидов продолжалась, и назначенная команда пропускала обеденные перерывы. Они по-прежнему вели себя тихо, но я видела, как в их глазах блестело возбуждение, когда они перешёптывались. Теперь они тестировали бактерии, колонизирующие организм, и инкубаторы были заставлены чашками Петри. Я подозревала, что Карлайл проводил собственное исследование параллельно с их работой. Однажды ночью я застала его за изучением собственной коллекции чашек Петри, которую, как он признался, он выпросил у ассистента-исследователя. Казалось, он очень интересовался микробами, и, учитывая его опыт, я был уверена, что его собственное исследование не отставало от работы назначенной ему команды или даже опережало её. Однако он не говорил со мной об этом, и я старалась не обижаться, когда он менял тему каждый раз, когда я заговаривала об этом. Я вздохнула, глядя на пустую комнату отдыха, и разогрела свой неаппетитный обед из обычной пасты и безвкусных брокколи. Мы все запаслись продуктами на зиму, но мне уже надоели однообразные консервы и замороженные продукты. Обычно я хорошо готовлю, но отсутствие свежих продуктов ограничивало меня так, как я никогда раньше не беспокоилась об этом. Когда я отвернулась от микроволновки, то услышала, как кто-то вошёл. — Снова тот же обед? — спросил Карлайл, и я подавила улыбку, даже когда повернулась, чтобы скорчить ему рожицу. — Мне за тебя грустно. — Это не грустно, — сказала я, хотя за мгновение до этого думала о том же. — Это грустно, — не согласился он. — В мире столько еды, а ты выбираешь одно и то же три дня подряд. — Ты последний, кто должен говорить об этом, — сказала я, садясь со своей тарелкой за стол, за которым он устроился. Его длинные ноги были скрещены перед ним, и он отодвинул их в сторону, чтобы освободить место для меня. Я была рада его видеть, рада, что на его лице не было и следа меланхолии, которая иногда его преследовала. Казалось, что после нашего разговора в больнице она стала меньше его тяготить, и теперь я чаще заставала его в хорошем настроении. — Ты ешь тоже самое. Каждый день. — Это неправда, — сказал он и наклонился, чтобы заговорщически прошептать: — Я не ем каждый день. — О, — сказала я и поморщилась при мысли об этом. Я понятия не имела, когда он обычно охотился, так как он старался держать эту часть своей жизни в секрете от меня. Я не возражала, так как всё ещё немного брезгливо относилась к мысли о крови. — Думаю, тебе стоит позавидовать мне. Я каждый день ем вкусную зелень, — сказала я, показывая увядшую брокколи. Он скорчил мне гримасу в ответ, а затем расплылся в улыбке. — Ты права. Я умираю от зависти. Не поделишься ли ты со мной своими кулинарными секретами? Я рассмеялась. Я добавила «забавный» к списку качеств, которые узнавала о Карлайле, когда он заставил меня поперхнуться водой, удачно пошутив за обедом над интерном. Среди других его качеств были «очаровательный», «задумчивый» и иногда «придирчивый». Он был дотошным до почти раздражающей степени и поддерживал безупречную чистоту как в клинике, так и в своём кабинете. Он также бережно относился к своей рабочей одежде и однажды сильно нахмурился, когда я случайно пролила кофе из его нетронутой чашки на рукав рубашки. Я обнаружила, что мне нравится узнавать о нем что-то новое. Мне нравилось проводить с ним время больше, чем с кем-либо другим, хотя я все еще любила делать перерывы с Каей и разговаривать по телефону с мамой или Чарли, когда у меня было время. Там, где компания Каи была веселой, непринужденной, общение с Карлайлом было легким, комфортным в том смысле, который был новым для меня. У нас было удивительно много общего, учитывая наш чрезвычайно разный жизненный опыт. — Я дочитал книгу, — сказал он, протягивая мне «Комнату Джованни». — Спасибо, что одолжила мне её. — Что ты думаешь? — спросила я. — Мне понравилось, — сказал он. Он расставил ноги, и я не могла не заметить, как его колено слегка коснулось моего, когда он пошевелился. Я слишком хорошо знала, что он слышит, как бьётся моё сердце, поэтому кашлянула, пытаясь заглушить этот звук. Я была уверена, что моё сердце забилось быстрее, и почувствовала, как слегка покраснели мои щёки. К счастью, он, похоже, ничего не заметил, продолжая говорить о книге. Я заставила себя снова настроиться. — ... действительно интересный персонаж. Я не читал много книг, в которых так изображались бы пол и сексуальность, написанных до 1960 года, — говорил он. Я кивнула, скрестив ноги, чтобы скрыть, что пытаюсь отодвинуться. Он замолчал, заметив моё молчание. — Ну что? — спросил он, глядя на меня. — Тебе ведь тоже понравилось, да? Я так понимаю, поэтому ты мне её и дала. Я снова закашлялась, чувствуя, как краснеют мои щёки. Он заметил, что я его не слушаю, хотя, судя по его нетерпеливому выражению лица, он не понял почему. — Да, — глупо ответила я, прежде чем до меня дошла полуразумная мысль. — Мне понравилось. Я рада, что и тебе тоже. Я не была уверена, как такой старик, как ты, отнесётся к столь откровенному изображению гомосексуальных тем в литературе. — Я поддразнила его носком ботинка. Он выглядел оскорблённым. — Может, я и стар, но я не чопорный. Я повидал в своей жизни гораздо больше проявлений человеческой сексуальности, чем вы, молодая леди. Я закатила глаза, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица. Я пожалела, что мы заговорили о человеческой сексуальности, потому что сегодня мне и так было трудно сохранять самообладание в его присутствии. — Конечно, конечно. Говорит сын пастора. Он снова улыбнулся, наклоняясь ко мне. — Ты меня поймала. — Его руки были в карманах брюк, но его рука коснулась моей, когда он поставил локти на стол. Я снова отодвинулась, сложив руки на коленях. Теперь он, казалось, заметил мое движение избегать его и нахмурился. Как раз в тот момент, когда я испугалась, что он собирается обругать меня за мою неловкость, дверь комнаты отдыха с грохотом распахнулась. Вошла Кая, толкнув плечом дверь, удерживая в руках рулон скотча и стопку бумаг. Я вскочила, чтобы помочь ей, прежде чем это смог Карлайл, благодарная за то, что отвлекла меня. Я все еще чувствовала, как он смотрит на меня исподлобья, но занялась тем, что схватила рулон скотча и несколько бумаг, которые, как я теперь поняла, были рекламными листовками. — Спасибо, — сказала Кая мне на ухо, ее голос, как всегда, был на волосок громче, и я подпрыгнула. — Извини, — она поморщилась. — Регулятор громкости. Его не было рядом с моим малышом, как ты знаешь. Плюс я просто развлекалась с Джеффом. — С Джеффом? Зачем? — спросила я. Наш начальник был мягким, его все любили, и я не могла представить, что он мог сделать, чтобы разозлить её. — Ну, не совсем. Но в каком-то смысле. Он вбил себе в голову, что нам нужно устроить что-то объединяющее, что-то, что покажет, как усердно все работали. Ты же знаешь, что исследовательская группа убивалась, — сказала она, и мы с Карлайлом кивнули. Он перестал хмуриться, глядя на меня, и теперь улыбался Кае. Карлайл любил Каю — раздражающе, но за последний месяц они, похоже, подружились. Иногда я подозревала, что они сблизились из-за того, что смеялись надо мной, потому что они оба не раз прятали ухмылки или меняли тему, когда я входила в комнату. — Но в любом случае, Джеффу пришла в голову идея, что это должно быть в эти выходные, потому что в воскресенье Хэллоуин, и он хочет, чтобы у этого была тема. Я сказала ему, что у людей есть дети, они не могут просто прийти на какую-то дурацкую работу в последнюю минуту. Но он уже сделал плакаты, — сказала она, и я посмотрела на листок в своей руке. — И он уже пригласил кучу людей. Хэллоуинское веселье — в эту субботу! Приходите к нам на вечеринку в честь сотрудников (и с напитками!). Открытый бар не предусмотрен. Читать было немного трудно, потому что Джефф по какой-то причине решил напечатать это синим шрифтом Comic-Sans на чёрном фоне. Карлайл подошёл и рассмеялся, читая это через моё плечо. Его прохладное дыхание щекотало мне ухо, и я снова почувствовала, как по шее разливается лёгкий румянец. Я оторвала взгляд от листовки и увидела, что Кая прищурилась, глядя на нас. Я заговорила прежде, чем она успела вмешаться, потому что на её лице появилось ликующее выражение. — А вам вообще разрешено проводить мероприятия для сотрудников в баре? — спросила я. — Разве это не нарушение трудового законодательства? — Белла, — сказал Карлайл, и теперь уже он закатил глаза. — Проведение мероприятий для сотрудников с алкоголем — это традиция на рабочем месте. Пьяные коллеги — это гарантия того, что в понедельник всем будет о чём посплетничать. — Карлайл понял, — сказала Кая, указывая на Карлайла, когда приклеивала плакат. — Хотя ты права, именно поэтому им технически не разрешено продавать напитки. Ну, и ещё потому, что они не хотят за них платить. До 1999 года в Ауксалаке действовал сухой закон, поэтому алкоголь трудно импортировать, а цены на напитки смехотворно завышены. Я вздохнула. — Что ж, по крайней мере, мы все можем от этого отказаться, если что. Я уверена, что ты поведёшь Вайолет на Хэллоуин, верно? А у тебя, Карлайл, разве нет смены в больнице? Карлайл промолчал, но Кая сразу же ответила. — О, я не пропущу этот день. Я бы, может, и поругала Джеффа за эту идею, но я не пропущу драму вечера. Кроме того, Вайолет обычно проводит субботние вечера с бабушкой и дедушкой. В воскресенье мы пойдём с ней за сладостями. Я возьму с собой Джона. Ты тоже должна прийти, — сказала она, теперь уже взволнованно. — Тебе даже не обязательно надевать костюм. Карлайл, — набросилась Кая на него. — Ты тоже. Бросай работу! Карлайл покачал головой, улыбаясь. — Думаю, тебе стоит сосредоточиться на давлении на Беллу. Кая с радостью согласилась и повернулась к ней. — Договорились. Я заеду за тобой, ночью будет холодно. Джон нас отвезёт. Будь готова к десяти! — В десять? — Белла разинула рот. В последнее время я стала очень ленивой и часто засыпала к девяти, потому что солнце стало садиться так рано. — Тогда до встречи! — бросила она и вышла из комнаты отдыха, прежде чем я успела пожаловаться. Я повернулась к Карлайлу, сердито глядя на него. — Спасибо за поддержку. Не думай, что я не заметила, что ты промолчал, когда я спросила о твоей смене. Тебя отозвали с работы? — иногда его сокращали в штате, когда ожидали затяжных выходных. — Хм, — протянул он, не глядя мне в глаза. — Может быть. Но мне не стоит туда идти. — Почему? — спросила я. Он выглядел удивленным и замолчал, пытаясь найти ответ. Я заметила, что он склонен отстраняться от всего и всех, держаться в стороне от толпы. Я гадала, было ли это естественной привычкой после стольких лет жизни в одиночестве или он боялся, что слишком близкое общение с людьми его выдаст. Я не думала, что ему стоит беспокоиться — несмотря на его великолепную внешность и порой старомодные манеры, он был хамелеоном. Никто никогда не смотрел на него дважды, разве что с восхищением. Может быть, ему просто не хотелось общаться с людьми — я представляла, что мы ему надоели после стольких лет врачевания и жизни среди нас. — Подумай об этом, — сказала я. Он улыбнулся мне, прежде чем повернуться к двери. — Хорошо, я подумаю. Но ты повеселись. Он вышел из комнаты, и я вздохнула, убирая контейнер обратно в сумку. Однако я не могла избавиться от щемящего чувства разочарования из-за его слов. Может, с ним было бы веселее.