Бонусная глава ко дню возлюбленных. Лав стори родом из Самары

Внимание! Тут будут ояты. Дверь с тяжелым скрипом отворилась, звук отразился от серых стен, чья побелка уже сыпалась. Байрас зашел внутрь, стряхнул снег с сапог. Заброшенная библиотека, где была целая жизнь. Запах старых книг, пыли и застоявшегося воздуха. Давно он здесь не был! С этого места ушел «ҡот"(душа, теплая энергия). Из-за грязных, стекол прогнившего окна, заметенного бураном внутри стоял полумрак. Полки с книгами, со старыми тетрадями, сплош покрытая толстым слоем пыли и паутиной. Надписи разноцветными буквами на башкирском языке, выцветшие плакаты, часть которых уже серела тряпкой на полу. Побелевший рисунок с танцующими девушками у озера. — Илгә сығып киткәнемдә, Бергә ҡалды ете ҡыҙ… — невольно запел Байрас песню о девушках, запечатленных танцующими на стене заброшенной библиотеки. Песня о семи девушках-сестрах. Захваченные девушки сбежали из плена, но когда их настигли, они вошли в озеро, чтобы не попаться врагу. История о том, как девушки предпочли свободу и честь. Тихое эхо подпело в ответ, отразивших от давно нетронутых полок, покрытых сеткой истлевших паутин белых стен. Байрас прошелся по пожелтевшему деревянному скрипучему полу. Ему было некомфортно от того, что он делает много шума, старая привычка быть осторожным и бдительным, хотя и уже давно опасность и засада ему не угрожала. Тот кто это устраивал сидит дома, вяжет шали и играет компьютерные игры. Коснулся пальцами до книг, оставив на пальце грязный след, стряхнул паутину с рукава куртки. В соседнем здании теперь сельский клуб, который открывается каждую субботу и танцуют старшее поколение, под башкирские плясовые. Молодых тут практически не осталось, разве что своих стариков навестить приезжают. А раньше была школа. Библиотека при ней. Якобы для людей. Сюда никто не ходит, ибо Байрас отводит взгляд от библиотеки. Люди просто не обращают на старую постройку внимания, хотя и все знают о его наличии в уже вымерающей деревне. Байрас остановился возле темного массивного рабочего стола. На нем лежали разные детские журналы для виду. Как дежавью перед глазами появилась исписанная поверхность стола, настольная советская лампа, пластмасовый плоский пенал под ручки, тетради, целая стопка тетрадей. Книги, уйма книг в твердом переплете в мягком свете лампы. Тут было тепло, тихо и уютно, когда-то. Можно было снять теплые одежды, налить себе чай, нагретый кипятильником и работать в тишине, подальше от всех. Даже Айнур не достал бы тут своего брата. В этой библиотеке были важные материалы. В гражданку башкир потерял много драгоценных документов. Надо ли говорить из-за кого потерял? Красный террор. Дозволенный самосуд. Из-за которого пришлось, метаться без возможно сбежать, как лиса, попавшая капкан. Там уж был выбор. Либо отгрызать лапу или умереть от охотников. Таким образом, Байрас отгрыз от себя Уфу. Где осталась Гульбике, которая была уверена, что именно ее обойдет беда. Любое подозрительное чтиво было опасно. Сперва все пряталось по чуланам, сундукам. Ловились и расстреливались люди, которые пытались вывести документы, архивы заграницу или пытались спрятать внутри страны. Даже Гульбику бросили в темницу с ее религиозными газетами, которые она печатала для девочек. Так и избавились от мусульманки-феминистки. А Байрас со своими газетами и листовками с лозунгами Башкурдистана. Сколько потом пришлось сжигать в печи, в рандомных домах, когда его люди с настороженными лицами ждали обыск. Потом, не зная куда-деть, чтобы сохранить остальное на века, Байрас разбросал записи по библиотекам, архивам и тд. Антисоветчина. Антиимперщина. Личные дневники, где он в порывах эмоции расписывал все, что он думает, чтобы не сойти с ума. Байрас сумел вырваться из хаоса и держать здравый рассудок. Гражданка ударила по психике многих воплощений, разные идеи, абсолютный бардак. И многих унесла. Как, например, Георгия, яростного и непокорного донского казака. Ему то и снесло крышу. Когда-то непокорного, в последнее время даже его дух сумели сломать, заарканить буйного аргымака, который так любил волю, держать на цепи, как дворнягу. Из-за этого он сильно страдал от противоречий внутри себя. Гражданка дала глоток свободы, потерю которого он не выдержал. Своими руками же пустил пулю себе в висок. Сколько бы не осуждали Дона за его поступок, башкиру его искренне жаль. Байрас тяжело вздохнул, прогуливаясь вдоль книг. Они навевали память о нелучших временах. " Георгий не смог бы жить в таком мире, пусть уж скачет в вольных степях своего прошлого. Если он в хорошем мире. А тут он счастливо не жил, но, кстати, за самовыпил же на том свете ничего хорошего не ждет. Так что возможно карма все же существует. Он много крови выпил и много слез пролил соседних воплощений. Он был оружием, он творил грехи по указанию тех, кто остался с незапачканными руками и дальше счастливо живут. И даже не вспоминают его» «Вот тут!» — Байрас бросился двигать тумбу у самой дальней стены. Что-то в темноте мелькнуло, и из-под тумбы выскочила мышь, прыгнула прямо на башкира. Тот рефлекторно дернулся назад, ударившись об шкаф с книгами. Тот опасно зашатался, угрожая массивным телом советского мебели укрыть Байраса, закопав в книги. Однако, словно дуб под ураганом, шкаф устоял, но уронил на башкира свои тяжелые листья. Острый угол книги ударил Байраса по голове, заставив того защипеть от боли. — Зәйнәб Биишева — прочитал Байрас надпись в слух, протирая макушку. «Детская литература, довольно забавна. Правда если прочитать его во взрослом возрасте чувствуешь наивность и ярую пропаганду коллективизма. Выставление единоличников в нелицеприятном свете. Сейчас бы люди такое не поняли.» Достал карманный нож, поддел между досок пола и достал грязные доски, под которыми пылились засыревшие, потемневшие тетради и книги. «Мда за такое чтиво меня явно могли бы отправить в места не столь далекие. А тут» Рассуждения о политике, о будущем, о Башкурдистане. То что написано трезвым умом и смелым языком. Когда еще Байрас вырвался из нитей власти и сам был силен. Имел свое государство, армию, власть и идеологию. «Надо бы собрать все записи. Оцифровать. Только уйма работы и суматохи, да и сейчас опасно такое точно хранить.» Байрас вернулся к рабочему столу, бухнулся на твердый стул, заставив его заскрипеть. Достал с рюкзака термос с травяным чаем, обжегся об него и начал осторожно перелистывать страницы. У Байраса был округлый аккуратный почерк. Размытыми уже за столько лет чернилами была выведена арабская вязь. Байрас сделал маленький глоток чая, грея руки на термосе. Он обратив внимание на сборник стихотворений Дауыта Юлтыя. Стихи. Это песня души. Стихотворения больше всего завораживали башкира, трогали за живое, проникая в самую душу. Столько там эмоций, а сколько знаний. Сколько хотели люди передать своим потомкам. Но… Обидно, что столько накопленных драгоценных знаний уйдет в никуда. Выброситься в макулатуру. Сейчас это частое явление. Выбрасываются книги, знания и набиваются полки словобудием и новая пропаганда заменяет все, забивает головы. А накопленные опыт и знания выбрасывается в мусорку. Люди не видят альтернативного мнения и лишаются критического мышления. Так и повторяются ошибки. Воплощения хранители культур, но зависимы от народа, а народ зависим от получаемой информации. А большая часть людей это продукт рекламы и пропаганды. Что окружает, что везде талдычат, тому и верят. Поэтому и был большой акцент на традиции и обычаи, проверенные веками. Чтобы в неокрепшие умы вкладывались базовые правила отношения к жизни, к окружающим. Чтобы человек избежал многоповторяемых ошибок, но увы. История не учитель, а судья. Ничего в мире не меняется. Это правда, все циклично. Все повторяется. Абсолютно все. Что восстания цикличны, что войны, что алчность людей доводит до бед, как будто в первый раз. Хотя надо ли говорить в этих бумагах, книгах история народа? Башкир писал свою историю не пером, а саблей. Кровью все написано. И вся жизнь это борьба. Байрас раздвинул один из ящиков и с удивлением достал оттуда стопку тетрадей желто-зеленых тетрадей с серыми лозунгами на обложке. «'Организация детей — это лучший путь воспитать коммунаров"'- прочитал башкир на плотной простой бумаги вместо обложки. Автоматические ручки с пластиковым корпусом. «Вот так советское качество» — усмехнулся Байрас, пробуя писать на тетради. Ручки все писали отлично. Сколько им лет? 1960-е годы? Может чуть позже. Байрас протер холодный нос и начал увлеченно записывать в тетрадь. «Пока мир меняется с огромной скоростью в библиотеке же застыло время. Та же мебель, те же стены, те же книги. Словно выйдешь на улицу, а там пионеры идут домой в красных галстуках, а взрослые все в колхозах. А сейчас ведь не посидишь спокойно за книжками с остывшим чаем в граненном стеклянном стакане. В то время я подсел на сахар, чай был настолько сладким, что капли на столе оставались липкими. Не проведешь полдня разбирая бумаги, в поисках нужной информации. Почему дни стали так стремительно заканчиваться? Почему так ускорилось время? Сейчас телефон заменяет весь окружаюший мир. Каждую свободную минуту утыкаемся в телефон вместо того, чтобы понаблюдать за снежинками, послушать чириканье птиц, обратить внимание на окружающих людей, поразглядывать облака на небе. А когда мы видели звезды? Ждали звездопады, лежа на сеновале? Кстати о сеновале… Когда я под Уфой строил химический завод. Я жил в своем частном доме, где был у меня отдельный кабинет с библиотекой. Я часто там проводил время. Летом было так хорошо. С улица через открытое окно шел запах цветов, особенно ромашек, которые мне жалко было выдергивать, поэтому так и остались расти кустами на огороде. Ажурные занавески прятали от яркого солнца. И я сидел в кабинете с окном на распашку и писал стихи. Я настолько был поглощен нахлынувшим вдохновением, что не заметил, что отвлечь меня от работы однажды пришла моя партнерша по проекту, которая отвечала за работу установок Самара. Ее земли часто меняли имя, как и название главного города, но для всех она так и осталась Самарой. Маша была одной особой фигурой про советах. Одним из лучших конструкторов, изобретателей, я часто пользовался ее знаниями. Как и она моими. — Какой работающий вид. Ты бы очки надел еще для солидности. — усмехнулась Мария присаживаясь к краю стола, она с интересом взглянула на исписанные листы бумаг. — Я и так солидный- коротко ответил я, недовольный, что меня потревожили. — Что ты там пишешь? Еще и на башкирском? — Балладу о любви к коммунизму. — Ну да, конечно. Ты хоть раз писал о любви? — Конечно! — Я не про любовь к горам, рекам, озерам и свободе. А о другой любви? Я поднял голову в недоуменном взгляде. — Ты писатель, певец ни разу мне стихов не посвящал. Даже на своем языке. — Когда у нас была бурная юная любовь, я стихов не писал. — Да что ты говоришь ты моему брату сколько песней и стихов посвятил. А матери своего ребенка ничего. — Я ему не о любви же пел! Да и эти песни были на заказ. Думаешь я их искренне писал чтоли? Гришке? — прыснул я- А он еще не знает, что я сразу несколько вариантов написал, другую половину, я его хаю. — Он их видел? — Вроде бы да, но ты ведь знаешь, что он не реагирует на такое. Его все соседи грязью поливают, а с него, как с гуся вода. — Так и есть. — усмехнулась Самара. Такая черта характера присутствовала и в Маше, ей тоже было на всех все равно и тоже не учитывала чужое мнение. А я, наоборот, готов был поступиться своим удобством, своими интересами лишь бы другому было комфортно. И по правде говоря, я ждал такого же от других. Но со временем я настолько устал терпеть и раздражаться, что сам поступал, как себе удобно с такими людьми. Мне Айнур всегда твердил, что все не заслуживают хорошего отношения, нужно зеркалить их поведение и их поступки. Ради собственного блага. — О чем задумался? — усмехнулась Самара, проведя ногтем по моей нахмуренной брове. — У тебя на лице все эмоции. Что такой недовольный? — А что с того? — Я чуть не дернулся, когда увидел руку возле своих глаз. Потом пальцы прошли по обветвенной щеке и подняли голову за подбородок. Я с любопытством поднял брови. Она глядела на меня сверху вниз, ее васильковые глаза, обрамленные густыми черными ресницами, искрились от озорства. Пухлые губы едва подрагивали, чтобы не растянуться в широкой улыбке. Вся ее поза. Поща королевы. Этакая повелительница. Я прижался щекой к ее бедру, не выпуская ручку с рук. Однако, уже было не до писаний. Слова, которые я хотел написать, упорхнули голубями с головы. Только дрожь в теле и приятное мление от прикосновений. Я любил сам проявлять инициативу. Когда начинает Самара, играть приходилось по ее правилам, а я этого не любил. Чтобы я был в ее подчинении?! Я не сексист. Я не терплю любое командование надо мной. Хотя я долгое время был послушен ей, аж самому противно. А потом еще эти конфликты, которые я начинал от невольства. А она еще хуже была: мне голову разбила, не раз мне раны оставляла, при чем, что я ее пальцем не тронул, я защищался. Я резко встал и прижал ее к краю стола, наши носы соприкаснулись. Самара не отрывала от меня взгляда. Я почувствовал аромат самарских духов. Это был цветочный аромат, резковатый, но приятный. Маша была в одной легкой пестрой блузке в цветочек и в штанах. Только тонкая блузка отделяла меня от нее белой теплой кожи. Самара схватила крепко за воротник рубашки и притянула меня к себе. И я упал к теплым, мягким губам. — Ты ела шоколад? — оторвался я на мгновение, почувствовав горько-сладкий вкус на собственных губах. — Мёд тоже люблю. — усмехнулась Маша, обвивая мою шею, пока мои руки по ее рубашкой сомкнулись на ее спине. Это была оттепель. Брежневское время, когда все словно остановилось. Остановилась гонка и все медленно проживали свою жизнь. Пионеры, гуляли на улице, развлекали себя сами. Работал суетливый козхоз, шумели стройки, гудели заводы. А я целовал Самару в шею, чувствуя, как она тает от моих прикосновений. Маша была мягенькой, как зефирка. Но в то же время имела сильные мускулы. Ее темные волосы, теперь короткие, как у образцовых комсомолок. Мягкие, словно облако, пушистые кудри, нежные падали на шею, щекотали мне нос. Из гладкой кожи шеи я перешел к ключице. Запах цветочных духов в перемешку с машинным маслом, пшеницей. Я уже полностью погрузился в гущу страсти разгоряченных тел. И донесся до нас скрип двери. Самара вздрагивает, резко отталкивая меня. У двери мелькнуло шокированное лицо мишарки, она резко захлопнула дверь. — Неловко. — Я начал быстро растегивать рубашку. -А что неловко? Что тут такого? У нас общий ребенок уж не на пустом месте появился. — Раскрасневшая Маша, подправляя блузку. — А Гульбике эта ведь вечно возле тебя вьется. Покоя не дает. — Глупости не говори, она мне енгай. Жена брата. — вздохнул я. Немного задумался и внезапно поцеловал Самару в щеку, заставив ее распахнуть глаза от неожиданности. — Нам покоя дадут только на сеновале. — прыснула она. — А ты вытри губы, а то весь в помаде. В советское время была оттепель и в наших отношениях. Мы часто проводили время. Ели морожное, строили разные проекты, ходили в кино и просто сидели на скамейке до поздна под кустами сирени, словно подростки, болтая об обыденных вещах. Настала эта оттепель, когда Самара, ночная ведьма, отважная летчица посетила тяжело раненого меня в военном госпитале близ Донбасса, где я потерял свою Агидель. Если что я про Великую Отчественную Войну. Там меня оставил Айнур, который которому пришлось тащить меня через все поле на себе. Он вернулся в строй, а я в подавленном состоянии остался лечиться. Самара тогда искренне пыталась меня поддержать. У нас была одна лишь ночь, которую она вместо того, чтобы выспаться, провела со мной. Я помню, как беспокойно лежал в ее объятиях, чувствуя ее теплые руки на щеке и слыша ее шепот о том, что все вернется в круги своя и я смогу выдержать эту потерю. Моя лошадь, кстати, дошла до Берлина, а потом вернулась ко мне. А вот забота, любовь теплота Марии длилась не долго. И она снова отдалилась от меня. Мы не могли никак слиться в одно целое. Она не принимала меня. И я ее тоже не мог принять. Но страсть между нами была. И возможно именно и эти противоречия будоражили нас. Но она, как кошка, ее можно любить только, когда она хочет. А я же не имел права ее беспокоить. Больно ли мне? Нет. Уже нет. Она думала, что будет вечно играть со мной в кошки мышки и будет держать в узде. Но я просто угас, потерял надежду, потерял терпения. Я не из тех, кто будет бегать за девушкой и добиваться ее интереса. Во мне нет такого азарта. Пара для меня тоже самое, что друг. И если ко мне не было человеческого отношения. То и отношения мне не нужны. Мне поддержка нужна была, а не унижение. Временами мы с ней ладили, но потом она становилась холодной и насмешливой, чем больно ранила меня. Самара же снова приходила, дразнила меня. Но потом холодно и грубо отвергала, словно всю свою жизнь я ей был противен. Со временем я подумал, что возможно дело не во мне. Ее возможно пугает близость отношений. Любых. Подруги у нее были, но она со всеми держала дистанцию. Маша и к родному сыну была строга. Ни разу не видел, чтобы она его ласкала. Может поэтому Челябинск вырос таким безэмоциональным? От ныне надежд я не строил. Она уже измучила меня. Ей было комфортно. А мне нет. Двоякое чувство испытываю. Я все же хранил надежду, что она, наконец перебесится? Но по правде говоря, была симпатия, была влюбленность. А мою зарождающуюся любовь она растоптала сама и чувство погасло. Ничего я не ждал. То чем мы занимаемся называется свободные отношения. Ужасно правда? Айнур уже устал стыдить и критиковать. Но Самаре не нужен брак. Не нужно все то, что потревожит ее комфорт. Не нужен близко тот, с чьим мнением нужно считаться. А играть чисто по ее правилам никто не хотел. Но я точно знаю, что она согласится на брак, чтобы мерзко и грубо меня бросить прям у алтаря. Самара испытывает удовлетворение от того, что злит меня. Ей нравиться это. Она специально выводила меня на эмоции. Она хотела владеть мой. Разве можно назвать это любовь? Нет, она меня все же любила. Либо испытывала симпатию. Но чувства имела… Ручка внезапно перестала писать. Байрас прочеркал ее, оставляя след. Но чернила закончились. Исчезло летнее солнце, запах ромашки. Продрогшие руки, тусклый свет смартфона, за окном вечер морозного февраля. Даже в куртке было холодно, а чай в термосе давно остыл и стал неприятным на вкус. Байрас скомкал тетради. Вот что-что, а именно эти воспоминания и рассуждения должны уйти вместе с ним в небытие. Не хватало еще, чтобы кто-то это читал! Байрас представил, как уже довольно зрелый Челябинск сидит и читает эти подробности о своих родителях. Даже тут его обычно непроницаемое лицо не останется неизменным. А представьте, я бы написал момент его зачатия? Там мне тоже есть что рассказать. О том, что происходило в звездную ночь на сеновале. Байрас завернул в пакет старые бумаги, забрал термос и выключил свет. И снова старая библиотека осталась пустовать в одиночестве.