Вассал

Можно было сегодня лечь по раньше. Уткнуться в белую объемную подушку, набитую гусиным пухом и уйти в царство Морфея. Тем более в последнее время сна не хватало. Уже давно сна не хватало. Байрас, как и многие кочевники раньше бороздил сутки напролет степи, горы, перегоняя лошадей на тебеневки, сквозь ветра, доджи и палящее солнце, а потом на несколько дней крепко засыпал в юрте, на множество пестрых одеялах, игнорируя потухший очаг. Большая часть тюрков была вынуждена подстроиться под мировой график сна ночью и бодродствования днем. Никто теперь не подождет, когда батыр проснется ото сна, после тяжелой работы. Байрас тяжело вздохнул и улыбнулся, вспоминая минувшие века. «Ох, а как было замечательно просыпаться после недельного сна с полностью восстановившимся телом, растягиваться, разминая кости и потом бросаться на еду. В юрте я спал на нарах, на мягких войлочных одеялах, на пестрых подушках, чувствуя лицом мягкий ветер, который пробивался сквозь ергенек (дверь юрты). Временами сквозь дремоту ощущая солнце, чьи лучи падали на лицо сквозь шанырак (дыра в юрте) или вздрагивал от раскатов грома, завывания волков по близости. Как и все кочевники я спал всегда чутко и мог спросонья мигом найти саблю, которая всегда была рядом и уже с обнаженным оружием броситься в бой. Однажды, когда я только стал обязан подчиняться Оренбурге, после долгой дороги уснул в губернаторском доме, в выделенном для меня в комнате, проснулся от того, что Григорий тыкал меня, думая что умер. Было забавно видеть ошарашенное побледневшее лицо губернатора, когда лезвие кинжала было прижато к его горлу. Его никто не предупреждал, что тюрков нельзя так внезапно будить, могут спосонья порезать, именно тех, кто до сих пор живет кочевкой и не привык к безопасности и постоянству.» Байрас заварил травяной чай, смешав лепестки дикого шиповника, башкирский тьмин и листья малины, распространив пряный аромат по кухне. На старой цветочной клеенке стоял уже включенный ноутбук, чей экран запотел от пара чайника. А рядом старые желтые, тетради и бледная книга на латинице. Байрас в то время думал перейти на латиницу, ибо башкирские звуки хорошо подходили для этого, да и это бы упростило общение между другими воплощениями. У него даже были дипломаты с других стран, даже с Америки. Между тетрадями, где он расписывал все свои грандиозные политические идеи нашлась старая фотография. Башкир не поверил своим глазам, он был уверен, что эта фотка, сделанная на старый фотоаппарат, который Айнур приобрел самым первым на всем Поволжье, сгорела вместе с архивными документами, которых было уничтожено много. Байрас в гражданку потерял огромный пласт своей истории, а люди, которые пытаются составить свое родовое древо лишены информации о своих предках. Эта фотография тоже хранила историю. Байрас долго неподвижным взглядом смотрел на фотографию, непроизвольно поглаживая ее поверность большим пальцем. Он со вздохом положил ее обратно и начал агрессивно печатать в ноутбуке. «И вот я снова сажусь писать свои вспоминания. Как говорит мой брат пишу личный дневник, как девочка. Еще и спародировал: «дорогой дневник, мне не подобрать слов чтобы описать боль и унижение которые я испытал сегодня, моя жизнь поломана навсегда… " Видите ли, не солидно мне писать свои записи и воспоминания. А солидно ли пытаться попасть в личные данные и просить прочитать личные записи? Как вообще Айнура терпят его дети, не понимаю. Я бы сбежал подальше от такого контроля. И так. Почему я это делаю? Мне небходимо освежить память. Слишком многое произошло за последнее время и я поймал себя на том, что мой язык редеет, а я культура исчезает. Воплощения живут долго. И память стирается, заменяется чужой памятью. И все что раньше было дорого и защищалось ценой крови людей прошлого бездумно бросается под ноги во благо других. Вот так я позволил себе уничтожить Шах Тау. Внутри меня болит до сих пор, но я был так поглощен идеями поднятия экономики, что позволил себе это сделать. Был план, был азарт. И мы приучились вырывать у природы максимум, чтобы заработать на нем. И конечно же, все равно на последствия. Опустошались горы, превращались в ядовитые ямы с излучением, загрязнялись озера, отравлялись реки, заболевали люди, выкорчевывались многовековые деревья, животные уходили с этих земель. Но мы продолжали сдирать все с природы, чтобы все продать-продать-продать. А тут готовая сода прямо на поверхности, бери не хочу! И денег можно не тратить на разработку. На меня надавили, я же поддался, но когда я видел взрывы на нем, не обманываю, у меня болело сердце. Сейчас я проклинаю себя за этот выбор. До сих пор проклинаю. Мне в голову вдолбили оставить прошлое. А и оставил ради будущего. Когда я считал деньги получаемые от разработки, все вспоминал о бабаях, которые легли на гору и погибли вместе с шиханом. Вот такое вот я воплощение народа, хранитель культуры. Лицемер я, сколько кичусь своим достоинством и стыжу старшего брата, но сам оказался падок на деньги и на раболепство перед руководством. Все эти деньги куда ушли? Вообще, мне тоже перепало неплохо. Я поднял свою республику, обогнав многих. Я занимал не последнее место по развитию. На эти деньги открылись башкирские школы, театры, университеты. Я действительно начал жить лучше, чем в Империи. Петр вырывал последние куски хлеба с ртов своих подданных, и меня высосал до полуобморочного состояния. С одной стороны я до сих пор пожинаю плоды своих трудов, я один из богатых регионов, обеспечил работой людей, у которых появились деньги на жизнь, на образование. А с другой сколько всего я погубил того, что так яростно оберегал. В том числе свою гордость. Я, который щадил почву, когда вбивал колы, доя юрты. Ходил на охоту лишь когда надо и лишнее не отстреливал. Ничего не мыл в питьевой воде, даже руки, не брал у соколов их единственного птенца, чтобы обучить его. Я просил разрешение у матери Природы, чтобы сорвать что-нибудь или спилить дерево для дома. Но мне бы не позволили сберечь, если не я, то без моей воли бы начали разрабатывать месторождения на моих землях и я решил сделать это сам. Да и невозможно было удержаться на плаву, когда в соседних регионах поднималось производство. Появилось производство, появились деньги, образование, процветание и людям стало легче жить. Каждый раз я смотрел на дикую природу, где в детстве любил резвиться и знал, что тут будет огромная дыра, которая отравит все вокруг. Недавно я чуть не сделал страшное. Но переробол себя. Мое внутреннее, истинное башкирское проснулось во мне. Я сумел отстоять очередной шихан и не подласться к чужому влиянию. Воплощениям свойственно программироваться под более сильных. И превращается в послушную куклу. Во что и превратился Григорий. Хотя он всегда был послушной куклой. Но он был более живым, чтоли. Скатился. Я помню его другим, сейчас даже поговорить не о чем. Раньше я сидел напротив него и внимал каждому его слову, поражаясь его образованности и разностронности. Он мог рассказать практически обо всем, а как он схватывал на лету все новости и новшества! Все докапывался до истины и делал свои выводы. Сейчас он слушает только то, что дают, верит им и делает, как просят. Из самостоятельных решений у него осталось: какой узор выбрать для шали, какую игру пройти вечером, какой сорт арбузов посадить у тебя в огороде. Что в телевизоре, то и у него на языке. Я не скажу, что хочу возвращения оренбурского казака. Конечно, нет! Потому что Григорий подхалим, льстец и падок на богатство. Он с гнильцом, но одновременно участлив, простодушен, умен. Я восхищался им, хотя и люто ненавидел его. Он, чертов манипулятор, нашел ко мне подход и я таял от его слов, как воск, мучался в противоречии между убить его и угодить ему. Он сумел добраться до глубины моей души и говорил то, чего мне и не хватало. Я был замкнут и прятал глубоко свое Я. Меня сколько лет осмеивал Исмаил, с рождения я был не принят старшим братом. Я не признавался даже самому себе, что хотел, чтобы я поразил окружающих, завоевал уважение. И меня уважали. Со мной считались. Многие довольно сильные воплощения видели во мне достойного батыра. Меня достойным противником считал Толеген, один из сильнейших казахских батыров. Много воплощений искали у меня защиту. Но эти два близких мне воплощения… Что Айнур, который все пытался меня унизить, что Исмаил, который видел во мне вассала. Я не признавался даже самому себе, но мне нужно было именно их признание! А Григорий быстро раскусил меня, добрался до боли, страхов и переживаний. Аккуратно давил на самые больные точки, сыпал словами восхищения. Я был самолюбив, поэтому и попадался в его ловушки. Стыдно. Я был очень силен физически, но вот в этих интригах, был слаб. Простак я и думал, что все такие, вот и пользовались мной. Зато теперь меня уже не купишь словами, наелся я до сыта этими любезностями. Когда слышу похвалу в свою сторону, уже ничего во мне не расцветает, а с некоторыми личностями думаю, я мысленно прикидываю, что может быть ему нужно. Дорого я заплатил за свою наивность и за единственное желание жить свободно. Я единственный в своем роде, единственный сын Урала и мне нужно держать в себе жизнь, чтобы выжить. А выжить мне надо, чтобы мой народ был защищен, обеспечен и имел право слова и выбора. Выжить чтобы труды достойнейших моих сыновей не пропали за зря. Айнуру бы тоже посоветовал записи вести. А возможно он пишет тайком. Ибо в ханское время он себе на целую библиотеку расписал, он даже делал отчеты на дипломатические встречи, но все это исчезло в огне. И целый пласт его памяти кануло в лету. Мне иногда кажется, что татарин живет в своем иллюзорном мире, где он каким то образом и монголо-татар и булгар. Он умен, он питается чужой историей. Даже башню Сююнбике сумел сделать татарским символом и все забыли, что эта башня была символом поражения Казани. Казалось, характер Айнура полностью задавили. В этот образ поверил и я. Однако, властный казанский хан, который выбился на международный уровень и кровью и потом добивался независимости, ловко маневрируя между сильными ханствами до сих пор спит в Айнуре. Я это понял, когда развалился СССР. Когда Айнур сумел сделать глоток свободы, пока его снова не поглотило в пучину. А потом в 90-е, когда он яростно меня убеждал уйти вместе с ним в бандитизм, он конечно это по другому называл. Но я в его глазах увидел того, кого я видел в свои 13 лет. Его глаза горели, искрились. Я иногда забываю, что у Айнура план внутри плана и он редко говорит что-то просто так. Возможно, Айнур просто пускает пыль в глаза, как всегда.» Байрас отпил чай, ощутив сладкий трявяной аромат горячего напитка. И углубился в воспоминания. «Лето оставило после себя выженные засухой поля, потрескавшиеся русла пересохших рек и пыльные ветра, от которых пересыхает в носу, в зубах скрипят мелкие камушки, которые знойным воздушным потоком поднимались чуть ли не до ярко синего неба. И наступила не менее жаркая осень, которая которая была скупа на плоды и на зерно. Не сильно бы я стралал от того, что не поем хлеба эту зиму, если бы не падежь скота. Агидель болела, какая то хворь охватила лошадей. Я объезжал табуны и каждый раз хоронил по десятку лошадей или пускал кровь уже умирающим, чтобы закончить их страдания. Ажель — засуха выпила силы у моей Агидель, она не тебеновала на склонах Уральских гор, выщипывая травы, а была рядом со мной, кормясь сеном и зерном, которое я не жалел для нее, надеясь что ее тусклые глаза снова загорится пламенем, а бока округляться. К зиме я укрепил, утерлил для нее сарай, чтобы она не стралала от холода. Я знал, что зима будет тяжелым. Но кроме зимы были и более ужасные события, то что мне дали толику тишины, но болезнь Агидель окончательно подавило и так тяжелое расположение духа. Это единственная моя опора и способ слинять от прямого контакта с Исмаилом. Тут он тоже меня найдет. Я воплощение разобщенных племен, во главе которых стояли ногайские мурзы, Исмаил проник глубоко в мою плоть, администрация вся была ногайской и тем самым он крепко держал меня за шкирку, как пойманного волчонка. Не смотря на это, я все равно показывал зубы. Я жил с тяжелой головой, от разных мыслей, разногласий и мнений из-за разорванности земель. Я часто ловил себя в противоречивых мнениях, все время я имел несколько мнений на одно и то же событие, при этом не в силах прийти к одному. Это утомляло, это нервировало, я не мог сосредоточиться на реальности. Но сибирское ханство разжало свои когти и мне стало немного легче. Башкиры жили сами по себе и своей жизнью, тем самым давая сил уже не ханствам, а мне. Тело стало крепче и раны быстрее заживать. Кулаки Исмаила уже я не чувствовал на своих ребрах. Странно, он не давал мне спуску, а тут исчез. Видимо Исмаил был просто занят. Он точно придет на разборки, когда узнает, что я принял подданство Русского Царства, в обход Исмаила. Все знали, что я был подданным ногайца и по логике, просто как приложение к Исмаилу. А как говорится, вассал моего вассала мой вассал. Но Михаил, самодовольный и сильный урус, под чьим мечом пал Айнур, склонили головы Багадур с Исмаилом, решил выслушать меня. И я был принят на равных условиях с ханствами и с ордой. Видимо, Исмаил еще не знает, ибо прискакал бы сразу на разборки, либо слишком занят для этого. Я не знал, что у него происходит. Я вообще не знал что, где и с кем происходит! Когда пала Казань, обложенный налогом и военным обязательством башкиры освободились от Казанского Ханства, но к границе бросились люди Айнура, булгары, казанлы. С тревожными вестями. Они же и передали те впечатления, которые у них сохранились. И пламя, охватившее город, которое тянулось до серого неба, кровавые реки, трупы заполнившее улицы, об этом говорили они не от своих слов, те кто это видел, явно уже мертвы. А Айнур? А его семья? Этот ли добросердечный и понимающий Михаил сделал такие вещи? Я невольно бросил взгляд на запад. Я знал уже, что Айнур жив и уже на службе у Русского Царства. Но до сих пор меня беспокоил вопрос. Да как можно было захватить Казань! Самая укрепленная крепость в округе! Я, когда был там, уже успел оценить толщину стен, вооружение стражи, количество военного населения и дисциплину, количество пушек. Никто так не заботился о своей безопасности, как Айнур! Да и самое миролюбивое государство относительно воинственных соседей. Он же все своим языком решал и умудрялся решать. Что за акт агрессии? Месть? За все годы в рабстве у монголо-татар? А Айнур-то причем? А не будет ли такое со мной? Не скажу, что я убивался по Айнуру. Он не заботился обо мне. Только тыкал носом в мою никчемность и обвинял меня в моих бедах, при этом высасывая мои силы. Он мне такого наговорил в последнюю нашу встречу! Что вспоминать не хочется. Просто стереть все с памяти, все что связано с Айнуром. Он меня не любит, никогда и не любил. Он считает меня не достойным не то что любви, даже уважения! Как только Айнур попал в плен, освободились мои земли от его гнета. Этот глоток свободы, после и уступил Багадур, но вот Исмаил… Эдигей хоть выделил мне отдельный улус. Хоть и сделал он это для того, чтобы научить Исмаила ханствовать. Я был первым его личным подданым, подчинялся на прямую старшему сыну ногайца. Я прикрыл глаза, зная, что меня ждет впереди. Я больше находился в лесах. Ибо попадаться на глаза ему не хотел, однако, не сказал бы, что я убегал, нет. Не в моем характере трусливо прятаться. Просто отсрочил время встречи. Я возвращался с охоты, перекинув через плечо гусей и уток, чья кровь уже пропитала халат на спине, а ноги, в иле и в болотной грязи, замерзли и временами хлюпали от воды. В другой руке у меня был кусок вяленой казы. Я был доволен собой, так увлекся жеванием соленого мяса, что не сразу заметил, что возле моей избы стоит ханский Аргымак, а с скамейки встала темная статная фигура Исмаила. Внутри все заклокотало, я начал вспоминать речь, который репетировал в голове уже давно. Но все аргументы и фразы упорхнули с головы, я ждал Исмаила, но в то же время было неожиданно его видеть. Почему-то я подумал о том, что Исмаил отличался от отца широкими плечами, скорее всего и ростом будет выше. Эдигей мангыт не имел брахиморфное телосложение, плечи не выделялись, у него не видно было мускул, но и без этого от него исходила сильная аура. Видимо телом Исмаил пошел в мать-половчанку. Я знал, что сейчас будет, но не посмел показать нерешительность, так же спокойным, неторопливым шагом дошел до дома под пристальный взгляд медовых глаз, повесил на забор дичь возле ногайца, который все так же молча пепелил взгляд. Я хотел было протянуть руку для приветствия, но меня тут же схватили за плечи и встряхнули. — Игнорируешь меня?! Даже не здороваешься! — прорычал он мне в лицо, я даже почувствовал теплое дыхание. — Хотел, но не успел! — произнес я, пытаясь убрать его руки. Но пальцы крепко сжали плечи, большие пальцы его давили под ключицу, но я и бровью не повел. Я смотрел на его смуглое сморщенное в злобе лицо, на падающие на острые скулы локоны выжженных каштановых волос. Он исхудал пуще прежднего, глубокие синяки легли под глаза, словно он не спал неделями, чего только стоил этот затравленный взгляд. Это точно тот Исмаил, которого я запомнил? — Ах ты, малявка! — меня снова встряхнули — Так ты был у Михаила?! Что там, колени себе отбивал, пока просил защиты? — Ни перед кем я никогда не стоял на коленях! — буркнул я, пытаясь выползти с его цепких пальцев. — Как ты мог в обход меня принять подданство! Ты мой вассал! Только мой! Ты не имеешь права решать политические вопросы! — снова приблизил он меня, заглядывая в мои глаза. Что он искал в моем взгляде? — Теперь имею! — спокойно ответил я, хотя внутри все переворачивалось, а мысли бились птицами в голове. В его желтых глазах было такое выражение, будто я предал его. — Ты унизил меня перед соседями, перед урусами. Опозорил меня! — он замахнулся, не успел я ничего сделать, как отлетел от жесткого кулака в влажную осеннюю траву. Я тут же вскочил, не успел ничего сделать, Исмаил снова крепко схватил меня за воротники. Я брыгался рыбой, попавшей в сеть, держал его руки, чтобы твердая хлопковая ткань не пережала мне горло. Щека у меня пульсировала.- Ты! После всего, что я для тебя сделал! — Отпусти меня! Я не твой раб! — прохрипел я и нахмурился от боли в лице. — Ты рабом никогда и не был! Ты был мне практически другом! Держал бы тебя дворовой собакой на цепи, зная, как ты со мной поступишь! — не уставал он орать мне в лицо. «Другом. Он считал меня другом!» — стрельнуло у меня в голове. Это слово посеяло во мне чувство вины. — Ты бы мог относится ко мне по-человечески и я был верен. — Сказал я это тому, кто сидел со мной в ногайской юрте, пока я восстанавливался, разговаривал со мной отвлекая от болезни. Кто будил меня, чтобы погулять в лесу, пройти горы и искупаться в речке. — Держал бы я тебя на привязи, знал бы ты свое место! Кандалы бы нацепил — ответил мне Исмаил, но не тот Исмаил, который внимательно слушал меня, которому я открывал душу, потому что он был добрым и понимающим. — Я мог служить тебе, я мог стать тарханом! Верным тебе, если бы ты относился ко мне с уважением! — рявкнул я, пытаясь разбудить в ногайце того, кого я знаю. Но я не видел медовые озорные глаза отходчивого Исмаила, а видел холодный, презрительный взгляд самодура. Исмаил на мгновение разжал пальцы, его лицо удивленно вытянулось. — Что? Ты? Тарханом? У меня есть брат и сестра! Советником даже не мог бы, для этого нужно было внести большой вклад в государство. А ты что делал? Какой из тебя политик? Тяжелым камнем его слова упали в самое дно моей души. Он значит не дал мне и шанса?! — В том то и дело, что ты видел во мне только подчиненного! — разозлился я. — Ты как народ мелкий! Какая из тебя армия? От тебя только и ясак был полезен. — продолжил ногаец. — Что? Да как ты смеешь! — возмутился я, вырываясь с его рук и поправляя воротник. — Что смею?! Ты никогда не был полноценным воином! Думаешь, почему мы тебе отдельный улус выделили? Ты не способен был к кочевой жизни! Ты не способен на завоевания! Ты не способен влиять на других воплощений! Ты способен только сидеть у себя в горах и собирать мёд! Тархан должен быть уважаем среди воинов! — Я не так прост! Если бы вы дали мне шанс, а не разорвали на части… Я — Никто никому никогда не дает шанса! — повысил голос ногаец, перебив меня. — Это только я с тобой сюсюкался! Ты выжил благодаря мне, слабак! — Да? Проглотил бы меня и ни капли бы не сожалел! — Если не я то и другие. Тот кто не способен защитить себя, значит и жизни не достоен! — А ты способен?! А ты?! Просто взял и продал свободу Русскому Царству! — А ты нет?! — У меня выбор либо умереть под давлением тебе подобных, либо служить урусам! Это ты всегда был под крылышком у великого Эдигея! А я всю жизнь выживаю! А теперь ты не имеешь права меня трогать! Тебе официально запретили, не посмеешь ослушаться. — Чуть свободу дали, так сразу зубы показал! Лицемер, ты предал меня в самый удобный момент! — замахнулся Исмаил, но я увернулся, его кулак пролетел у меня над головой. Я отскочил, но не убежал, мы стояли и смотрели на друг друга. На мгновение я подумал, что несмотря на то, что Михаил обещался избавить меня от гнета ханств, разбираться с этим мне придется самому. Не буду же я плакаться урусам, хоть меня обижают. А я надеялся, что одно слово Русского Царства, так все и опрянут от моих земель, видимо. Но нет. — Я? Предал! Ты своих грехов не видишь? Я тебя еще умным считал! Я тебя уважал! — толкнул я его, пытаясь сбить с ног крепкую фигуру. Тот удержался, схватил меня за грудки и потянул к себе, заставляя взглянуть прямо в глаза. — У тебя кроме твоего беспричинного высокомерия ничего и нет. Меня трясло, я только сейчас заметил, как меня сильно трясло. Я снова вырвался с его рук. — Я тебе еще покажу! Я тебе еще устрою! — воскликнул я. — И это благодарность за спасенную жизнь? Шакал, грошь цена твоей душонке. — Оставил бы ты меня. Зачем мне твое милосердие, если ты каждый раз тыкаешь мне в лицо этим. — чуть ли не взвыл я. — Зачем мне такая доброта. — Вернуть бы время вспять. — прошептал Исмаил -Вернуть бы все! Я бы жизнь начал заново! Все было бы по другому! — взвыл внезапно Исмаил, падая на лавку, заставив того скрипнуть от его тяжести. В голосе его было такое отчаяние, что сердце у меня сжалось. Я увидел в нем снова того юного ногайца, правда теперь его волосы стали темнее и длинее, он собирал свои непослушные локоны в хвост. Он все так же любил черный цвет, все так же одевался по простому, словно был рядовым войном. Ногайцы гордились тем, что они не ханы, а бии, потому что их честь выше всяких статусов. Но для меня ногаец всегда был ханом. Но ханом был 15-летний веселый, благородный Исмаил, а не этот затравленный и агрессивный упрямец. Я подумал о том, что его слова относились не только ко мне. У Исмаила были проблемы. Все еще голод истезал его земли, выросшое на северо-западе Русское Царство, побег родных окончательно подавило Исмаила. Он не справлялся со своими обязанностями, он попал в тяжелое время. Его слишком внезапно вырвали с беззаботного детства, внезапно отец оставил его, Исмаил был еще не готов. Огромная Ногайская Орда разбилась на три куска. Несмотря на то, что он мне тут наговорил, мне стало его жалко. — Почему Крымское Ханство тебе не помогает? — осторожно спросил я, протирая щеку. — Этот подонок отнял у меня мою беременную жену! — поднял он на меня гневный взгляд. — У тебя жена беременна! — ахнул я. Астраханское Ханство? И она беременна от тебя?! Исмаил долго смотрел на меня странным взглядом и тут на мгновение его губы скривились в улыбке. — Каким и был дураком, таким и остался. Ты в каком мире живешь? Вообще не понимаешь, что вокруг твориться, а еще и в ровень решил встать со мной. А до того мне в родственники набивался. А еще и тарханом Ногайской Орды. Глупость и раздутое самомнение. — Да как ты смеешь?! Ты сам не не рассказывал! Откуда мне знать? — тут же я передумал его жалеть. — Я не обязан ничего тебе рассказывать. Никто не обязан никому, тем более тебе. В курсе надо быть новостей. Ты ведь вообще не участвуешь в политике. — Мне ваша эта грызня ни капли не далась. Чтоб вы все провавились пропадом. — Бестолочь, рожденный ползать, летать не может. Смирись, ты никогда не будешь победителем. Никакого отдельного ханства тебе не светит. — Не тебе судить об этом, ты готовое сильное государство не удержал. — Сволочь! — внезапно вскочил на ноги Исмаил и бросился на меня, сбил меня с ног, я схватился за кинжал у меня на поясе. Не совсем я осознавал, что делаю и тут ногаец вскрикнул. Я вырвался с его рук и отбежал на пару шагов. Увидев, что Исмаил схватился за предплечье, я ужаснулся, тут же спрятал окровавленный кинжал в ножны. — Сильно ранил? — испугался я, бросаясь к нему. — Отвали от меня! — оттолкнул он меня больной рукой и встал. — Гаденыш, я переговорю с Михаилом и я верну тебя под свое начало. Знай, я не дам тебе так просто от меня уйти. — прошипел он и начал отвязывать лошать с забора. Я уже осознал, что всего лишь задел его, что рана его не опасна, но от мысли, что я достал первым кинжал в рукопашке мне стало противно за себя. Пусть соперник сильнее меня, но я не должен был! Не должен. Пусть напал первым, но не должен. Какой я батыр после этого! Я показал свою слабость! Показал свой страх. В горле застряло слово «Прости». Но я не произнес это вслух, молча наблюдал, как он вскакивает на лошадь и хлестает его ногайкой. — Ғәфү ит — прошептал я в след Исмаилу и тяжело навалился на лавочку. Этот разговор отнял все силы. Я приложил ладонь к щеке. Вот так он значит. Считает имеет право избивать меня. Был бы я крепче. Тут уж я подумал, что возможно, наоборот, я поступил правильно. Лучше уж так, чтобы вновь быть избитым и униженным, сколько можно. Хоть одну драку нужно уж выйграть. Тем более он напал внезапно, никаких правил тут не должно быть. — Тварь! Шакал! Подонок! Сволочь! — прошептал я, наблюдая как на горизонте исчезает всадник, достал с янсыка (мини сумка на поясе) недоеденное казы. Слова Исмаила жгли сердце, не хуже печи, которое до красноты жгет железо. Что бы не говорил Исмаил, он не имеет права меня теперь трогать. Он боиться Михаила, иначе бы опять я сидел на столбе позора в ногайском кочевье, как местная достопримечательность. А не я ли ему ковал в последнее время железо? У него нет железных руд, он получал железные изделия от меня, да и никогда не пробовал себя в этом ремесле, он чистокровный яугир. А сможет ли он сейчас обеспечить себя железом, если уже не получиться получить это барымтой на соседние воплощения? Возможно я ошибаюсь насчет него и не так уж он зависим от моих ресурсов. Я не знаю о его жизни. Что с ним происходит, даже таких очевидных вещей, как его семья. Я ни разу не видел его жену, которую увели от Исмаила Правда зачем крымскому татарину заб      ирать свою сестру? Может как раз таки из-за голода, который накрепко засел на ногайских землях? Огромные семьи, огромные государства. Их грызня, родные друг друга ненавидят, начинаются войны, куда втягивают остальных. И я. Какое к черту влияние на других! Я хочу чтобы просто оставили меня в покое! Я в работепстве участвовать не буду! Как угодно, любыми методами, несмотря ни на что не позволю никому себя обижать! И мне все равно что будет. Жизнь рабстве это не жизнь! Московский царь или Ханства. Мне какая разница?! Одноверцы меня грызут как будто меньше! Наследники Золотой Орды дерут друг друга, словно заклятые враги, а мелкие воплощения расходный материал! На данный момент гарант моей безопасности Михаил. И на удивление он реально вырвал меня с пастей Ханств, хотя бы от влияния Айнура и Багадура я избавился, от Исмаила практически тоже, они не может делать, что хочет. Просто приходит выяснять отношения. Потрясающее. Очень добрый поступок. Просто вот так вот кто-то взял и решил мои проблемы? Просто освободил от Исмаила и поставил с ним вровень? Просто взял и запретил другим вымогать с меня ясак? Просто взял и выполнил свои обещания? Дал мне независимость? Просто за налоги и участие в войнах? Мне проще было платить одному, чем трем. Тем более в голодное время. Это все же дало мне облегчение. Что за царь. Какой ведь царь. Аҡ батша." - Аҡ батша - усмехнулся Байрас - Какой же ты был забавный- обратился он к своему прошлому Я. Сколько мне было лет? Кажется пятнадцать человеческих лет? Нет в то время я был младше. Четырнадцать? Я уже в то время пошел в рост. К первому восстанию мне было уже 16 лет. В то время количество башкир даже 800 тыс не набирала.