Что случилось с татарином?

Я сидел, подобрав ноги, прямо в воде, и она доходила мне до пояса. К холоду я привык, но прозрачно-зеленое течение все равно мягким холодным касанием заставляло кожу покрываться мурашками. Я скреб руки, плечи, грудь песком, смешанным с глиной, оставляя красные следы. Потом мылил голову пеной из высушенного корня мыльнянки. Вода успокаивала душу, словно течением смывала все плохое и вместе с пеной уносила вдаль, баюкала истерзанную душу. Всплеск воды, шорох листьев, встревоженных теплым ветром, трель птиц переглушили на время внутренний монолог, и я расслабился, довольно жмурясь на солнце. Хоть на некоторое время я хотел отдохнуть от всего, что происходило. Но внутри скребли кошки, как только в голове мелькали мысли о будущем. Даже уходя в глубь башкирских лесов, я не смог спрятаться от беспокойства. Исмаил запрещал мне уходить за Агидель, держал поблизости, и я действительно позабыл, каково это там, в Зауралье. Где глубоко в лесах и горах живут люди, которые живут сами по себе. Дойти до них я не мог, только до липовых лесов, где стояли мои борти. А вот дальше… Это было самое нетронутое место, куда не могли добраться чужие и где похоронены мать с отцом. Правда, их могилы уже утеряны. Последний раз я там был, когда вместе с дядей Карагулом навестили их после новостей о разгроме кипчакской семьи. Вероятно, каракипчака Карагула потрясла эта история, несмотря на то, что он всегда проклинал своих родных. А возможно, он мысленно высказал немому каменному изваянию свое злорадство. А может, он просто скучал по своему единственному другу, моему отцу? Ох, я не знаю, что было на душе у Карагула, раньше мне казалось, что, кроме тьмы и недовольства жизнью, у него внутри ничего нет. А сейчас я начал приходить к мысли, а может, он просто был несчастным? Я точно знаю, что могилы на вершине горы, помню, как вымотался, поднимаясь наверх, пугаясь того, что спина дяди была все дальше и дальше, и громким плачем просил его подождать, хотя надеялся, что Карагул сжалится и поднимет меня на руки. Остальное не особо помню. Точнее, вроде что-то иногда вспоминается, но как я пытаюсь сосредоточиться, так память-хәтер робко ускользает снова в глубину сознания. А Карагул, друг отца, намеренно скрывал место захоронения Урала. Боялся, что кто-то мог осквернить могилы, а я был слишком мал, чтобы знать, где я был. И рассказать он мне не успел. За спиной фыркнула Агидель, мотнула головой, пытаясь отмахнуться от овода, а потом снова продолжила щипать траву. Я вошел поглубже в воду, стараясь меньше наступать на острые камни, и нырнул под воду, увидев, как перед лицом сверкнули чешуйчатым телом рыбки. Я бы с удовольствием остался тут, спрятался в густом лесу, между гор. Поставил бы землянку, рядом юрту на живописном месте. Выходил бы из своего дома утром и видел рассветы, пил бы чай на улице, наблюдая за облаками, жил бы охотой, собирательством плодов, ягод и душистых трав, брал бы с бортей столько меда, сколько мне нужно. Совсем малость. Да и для жизни мне вообще нужно было мало. Мне бы хватало. Если бы только меня не беспокоили. Не сжимали горло, лишая свободы, если бы только мне не требовалось работать до предела, чтобы выплатить ясак. И я снова выхожу в люди. Я должен быть на землях, которые мои, но я не властен над ними. Мне было некомфортно, мне казалось, что я уязвим. Не успел я обрадоваться тому, что избавился от самодура Исмаила, который озверел из-за смуты, происходящей в его стране, и взять под власть земли, которые стали снова моими после падения Казанского ханства, так границы моих земель сблизились с воплощениями. Они часто бродили по северо-западной границе земель. И это уже был не Айнур. На его землях хозяйничали кто угодно, но не он. Правда, меня еще не беспокоили, но долго ли это продлится? С северными народами я практически не общался. Они сами не шли на контакт. Правда, я знал, кто они. Потомки Биармии, сильнейшей колдуньи, которая исчезла загадочным образом, две девочки и остяк, скрытный нелюдимый охотник. На их землях что-то происходило. Точнее, сновали, как муравьи, люди и воздвигались крепости. Зачем здесь крепости?! Почему местные воплощения ничего не делают?! И больше всего меня беспокоило то, что я слишком поздно чувствую непрошенных гостей на своей территории. Я все еще жил с чувством голода и слабостью в теле, но ситуация у меня была лучше, чем у Исмаила. Ему совсем было тяжко. Голод не проходил на его землях, Исмаил изнывал от того, что на его землях каждый день умирает уйма людей, каждый день траур, правда, переселением на Кубань ему стало, скорее всего, лучше, однако драть налоги с моих людей он не перестал. А я не мог выбить ногайских мурз со своей земли. Вся башкирская администрация была из ногайцев, Исмаил контролировал меня изнутри. Присяга Михаилу не избавила меня от Исмаила, да и Тюменское ханство тоже не убирало своих биев с моих земель. Я грезил собрать свои земли под свое начало. А стало только хуже. Присягой царю Русского царства я избежал судьбы Айнура. Да и в любом случае я бы вошел в подданство, ибо чертов ногаец сам присягу дал Русскому царству, а я до сих пор считаюсь его вассалом. Пока на землях Айнура воздвигались русские крепости, я все грезил собрать свои земли. Айнур был полностью покорен и уже не принадлежал самому себе. А я? А что я? У меня вообще, оказывается, до сих пор три начальника! Что поменялось? Я закрывал глаза и пытался собрать мысли воедино. Но все рассыпалось, тысяча мыслей, мнений, чем больше я пытался прийти к общему, тем больше понимал, что сейчас не в том состоянии, чтобы влиять на все свои племена. Я, как и многие кочевники, состоял из родов, распад племен приводил к смерти воплощения. Это было особенностью тюрков, их жизнь мгновенная и яркая, вспыхивала огнем и быстро потухала. Даже сильнейшие воины были не застрахованы от такой кончины. Того же сильнейшего воина Эдигея, отца Исмаила, голод добил его слабый организм, а он уже угасал от распада племен. В древности тюрки бывало убивали своих детей, если юные воплощения росли за счет них. Как, например, отец гуннов пытался убить своего сына Тюрка, правда, сын победил его в честном бою. Не знаю, что было с Эдигеем, но факт остается фактом, он умер, и очень жаль его. Не успел сложить голову в бою, Эдигей был достоин смерти воина. Пока я был под крылом Исмаила, я имел право управлять только той частью, которая была в составе Ногайской Орды. А остальное жило, как жило. Я чувствовал их, знал, что с ними происходит, и приходил только, чтобы общаться с ханами-воплощениями. И сейчас ко мне вернулись племена. Ну как вернулись, я убедил всех, что они мне вернулись. А на деле часть племен себя даже башкирами не называет. Лишь бы никто не узнал! Как мне взять их под свое крыло, если там мурзы других народов? Как бы ни хотелось оставаться на территории подвластных мне, я не мог бросить тех, кого не смог защитить, хоть и показывал свою слабость. Разве истинный батыр будет убегать от проблем? Когда на мою землю прискакал гонец, к счастью, я был рядом, на землях племени Балыкчи. Этим гонцом была Удмуртия. — Байрас! — махнула всадница, приближающаяся ко мне, если бы не голос, я бы ее и не узнал в мужской одежде. Надела она не шляпку, которую обычно носили удмурты, а объемную татарскую меховую шапку, видимо, только в ней она смогла спрятать свои невероятные огненного цвета кудри, но крупные веснушки, словно медные монетки на лице, и серо-зеленые прозрачные глаза все равно выдавали первую красавицу Поволжья с головой. Финно-угорские девушки все были знамениты яркой пленительной красотой, к тому же слухи о том, что они еще и колдуньи, прибавляли им загадочности. Удмуртка была самой яркой из них, рыжей-рыжей, каких свет не видал. К тому же она была уже довольно взрослой, я всегда очень стеснялся ее, не мог оторвать взгляда, но и стыдился смотреть на красавицу. — Здравствуйте, — ответил я, не зная, как продолжить диалог. — Сказали тебе лично в руки передать, — протянула она свиток, когда приблизила своего коня. Я поблагодарил удмуртку и сразу начал вскрывать свиток, на котором была русская печать. Я испытал непонятные чувства, когда вытянул свиток и увидел аккуратный почерк, на понятной мне арабской вязи, написанной на татарском. Письмо писал Айнур! …государственного благоименительства знаменитому и на враги победителю храброму и крепким скипетром огражденному, за православную веру… Это точно он писал? После прочтения я осознал, казанец писал под диктовку. Если кратко, меня звали в Казань. — Пошли, угощу тебя чаем, — произнес я, когда прочитал письмо. На что удмуртка отрицательно покачала головой. — Идем, тебя уже ждут. Нам надо в путь. — Настолько все срочно? — Да. — Что такого произошло? — Я сама не знаю, честно! Дальше бы сидела в лесу, если бы меня не забеспокоили. — Айнур забеспокоил? Удмуртка повернула на меня свое лицо и чуть ли не шепотом ответила: — Я давно его не видела. Передал мне это касимовский татарин. — Мне все равно нужно заглянуть домой, переодеться и взять оружие. И чай попьем на дорогу. Удмуртия нервно сжала пухлые губы, но все же против слова не сказала. Коротко кивнула. Казань. Огромная пестрая Казань. Крупнейший рынок в округе, где звучит разнонародная речь, но громче всех звучные татары. Город, куда стекаются люди с дальних краев, где можно найти что угодно: от турецкого кофе до китайского фарфора, от европейских зеркал из стекла до кинжалов из дамасской стали. Богатая золотом, окруженная надежной деревянной крепостью и ханский дворец в центре города. Караваны с дальних земель, цепочкой следовавшие в город. Вот это все где?! Все, что я запомнил, что видел? Я остановил коня и замер, пытаясь понять, что я видел перед собой. — Мое дело тебя проводить, а дальше, прошу тебя, давай без меня, а? Я не хочу туда заходить. — Куда мне заходить, если я не вижу Казань! — воскликнул я. — Где татарская крепость? Где дворец? Вдалеке я видел, что что-то строилось на месте знакомого мне города. — Так я же говорила, сгорело все. Теперь тут будет белокаменная крепость, — вздохнула девушка. — И тут живет Айнур? — Я не знаю, — пожала плечами Удмуртия. Вскоре она ушла, она вообще все это время порывалась уйти и ждала подходящего момента, наверное, поэтому и диалог у нас не связался. И я испытывал неловкость от того, что она вынуждена меня проводить, мне и так всегда было неловко перед ней. Тем более, мне же было легче от того, что она ушла. Но не легче от того, что я видел перед собой. В принципе, горящие крепости для меня не новость. Я своими глазами видел, как клубы огня поднимались над моими городищами, особенно сильно пострадала крепость Имен-Кала, которая была важна для меня. Казань тоже горела под огнем Самарканда, но Айнур ее восстановил и сделал больше, а моя крепость померкла и стала обычным маленьким городищем, уже не таких размеров, как была в прошлом. Я ведь давно уже покинул ее, ушел на кочевки вслед за Исмаилом. Однако уничтожать такой город… Причем весомый в политическом плане. Не захват, а полное уничтожение. Не понимаю зачем? Что такого сделал Айнур, что его так наказали? Я спустился к городу. Возле города раньше кипела жизнь, было много татарских деревень, в которых, словно муравьи, суетились люди в пестрых одеждах, говорливые и трудолюбивые, вечно занятые чем-то. А теперь эта неестественная тишина пугала, даже шелест деревьев был зловещим. Пустые, пошатанные дома, участками сгоревшие участки, вместо пестрых разноцветных домов. Ближе я увидел людей, но русых, крупных, в длинных рубашках и в лаптях. Это были переселенцы. Я прошел мимо деревень и добрался до высоких ворот. Встретили меня на входе, на еще незавершенной крепости, стрельцы, или как там называют солдат у русы? Мне что-то крикнули на русском. Я поднял свиток и меня пропустили под пристальные взгляды. На встречу вышел юный паренек в добротной одежде, он был крупного телосложения. Воплощение меня, подобный мне. Этот незнакомый урус меня позвал? Я спешился и бросил узду одному из рабочих, тот удивился, но, увидев мой строгий взгляд, все же повел лошадь в конюшню. Когда юноша приблизился ко мне, я протянул руку, на что тоже поймал странный взгляд, но урус вроде бы довольно охотно пожал руку. Рука была мягкая, значит, парнишка не воин. Но кто же он? У него была довольно дружелюбная улыбка, темно-русые волосы и темно-серые глаза. Поблизости оказалось, что парнишка совсем юн, и не только телом, но и эти озорные детские глаза и детское лицо… Однако, еще чуть-чуть, и перегонит меня ростом. Мальчишка будет крупнее меня. Он что-то сказал мне, на что я отрицательно покачал головой, давая понять, что его языком я не владею. И они явно знают это, раз писали письмо на татарском. Внутри крепости только заново строились дома, и это было совсем не то, что я видел раньше. Правда, в этой суматохе еще не понятно, что выйдет. Но стройка шла полным ходом, поднимались столбы, строились избы, мосты, заборы. Тут везде была русская речь. Я не видел татар. Так и где Айнур? Меня привели к высокому дому, видимо, только построенному, от него еще пахло свежей древесиной. Я обратил внимание на огромное стеклянное окно, где я увидел, кажется, знакомый силуэт. Когда мы вошли внутрь, мне указали на саблю на поясе, и я спокойно снял оружие, к ханам всегда так же заходили. И я отдал юноше колчан с луком, саблю и кинжал. Меня хотели еще и осмотреть, но я тут же хлопнул по рукам, которые тянулись к моему халату. Я сам его снял и отдал вместе с шапкой пареньку. Тот недовольно что-то пробурчал, заваленный моими вещами, а я уже шел вперед, к двери, уже понятно было, что именно там будут меня принимать. Когда я вошел внутрь и попал в интересное помещение, где стояли шкафы, стол, заваленный бумагами, и мужчина за столом… Тоже урус, но белокурый, с крупными чертами лица. Он нахмурился и что-то произнес. — Ни панимаю! — покачал я головой, подошел к нему и протянул руку в приветствии. Тот тоже странно посмотрел на меня, слегка натянул губы в улыбке и поздоровался. Мне показался он высокомерным, какая-то аура у него неприятная. За спиной скрипнула дверь. Зашел тот самый юноша и человек, которого я не сразу узнал. Никаких ярких цветов, от которых болят глаза, ни золота и шелков. Белая рубашка, черный неприметный камзол, платок на шее и простоволосый, даже тюбетейки не надел. Айнур. Это был казанец. Мне он показался меньше ростом, чем я помнил, кажется, даже сутулый. — Айнур! — воскликнул я. Тот настороженно посмотрел на меня, а потом молча протянул руку. Если вспоминать рассказы других, то Айнур довольно быстро оправился от ран. Слишком быстро. Я сжал его холодную руку, судя по всему, он еще страдал малокровием. Я поднял на него взгляд и снова наткнулся на пустые непроницаемые глаза. Его лицо неподвижно, словно поверхность белой фарфоровой чаши, чей сервиз до сих пор трепетно хранится в моем сундуке в ожидании чаепитий. Как будто это был не Айнур, а его оболочка. Я все искал того самого высокомерного юного казанского хана, но как будто его личность исчезла, сгорела вместе с дворцом. Он ощущался по-другому, даже запах. Он пах по-другому. Он хотел было убрать руку, но я резко сжал его тонкие пальцы и заставил того слегка поморщиться. Айнур резко выдернул руку, но недовольства не высказал. Ни одного злого слова, коими он меня сыпал при любом удобном моменте. «Ну хоть что-то привычное выдай», — мысленно обратился я к нему. Я был настолько растерян, что снова на автомате протянул руку тому юноше. Тот слегка ухмыльнулся, но снова крепко сжал мне руку. Я почувствовал жар на щеках. «Уй, уже попал в неудобную ситуацию». Я поймал себя на мысли, что мы слишком долго разглядываем друг друга, пока остальные с удивлением наблюдают за нами. Я выдернул руку из крупной ладони юноши и повернулся к мужчине за столом. Тот что-то писал, его перо мелькало над стопкой бумаги. Все терпеливо ждали, ну и я решил не обращаться к нему. — Ты как? Тебя сильно ранили? Как здоровье? — спросил я на башкирском Айнура. — Как видишь, жив, — буркнул он. — У тебя голос поменялся? Айнур задумался на мгновение и как бы невзначай подправил платок на горле. Хоть обычно я не понимаю намеков, но тут понял хорошо. Он не просто так носил платок на шее, ему повредили горло. И голос, подобный звону прозрачного ручейка, чья веселая мелодия разносилась вокруг, стал скрипеть, как ржавая дверь на амбаре. Мысль о том, что пережил Айнур, тяжелым камнем опустилась в груди, и мне стало стыдно за свое злорадство. — Тебе можно ко мне в гости? — прошептал я. — Не шепчи! Ты выглядишь подозрительно! — громко ответил татарин. Потом я понял, что мне еще показалось странным. Его глаза словно выцвели, потеряли блеск. Не весенняя зелень, с отражающимися на них солнечными лучами, а серые тусклые глаза. Тут мужчина прочистил горло, заставив обратить на себя внимание. Он скрестил пальцы в замок и строго взглянул на меня. И начал говорить. Я ничего не понимал, только следил за его пышными усами и бородкой. Степняки не могли похвастаться такой растительностью на лице. Айнур кивнул мужчине, когда тот закончил свой монолог. Хозяин башкирских земель Байрас Уралович, по приказу государя Михаила Владимировича, ты обязан свои дела решать через казанскую канцелярию, налог тоже должен привозить в Казань. — В Казань — это к тебе? — Нет! Не мне, а в казанский уезд. Этот чиновник — исправник, глава уезда. Понял? — То есть эти незнакомцы говорят, что хотят вести мои дела? — Не хотят, а им велено государем. И обращайся лично к ним, я лишь переводчик. — Тогда скажи им, что я сам буду вести дела лично с их государем. — Идиот! — Айнур чуть ли не змеей зашипел. — Хоть каплю уважения прояви! Ты с кем разговариваешь? Старший что-то спросил, но был мной проигнорирован. Я разговаривал только с Айнуром. Татарин утешительным голосом что-то ответил им. — А они мне кто? Не их подданный, а Михаила. -Великий государь! Не зови его просто именем! — Он сам разрешил мне так обращаться, — фыркнул я. — О, Всев… — запнулся об свои слова Айнур. — Соберись, Байрас. Это твой новый начальник. — Айнур, я хорошо знаю свои права. Я договор лично с царем составлял, и посредники мне не нужны. Ясак так уж и быть, буду присылать сюда. Но начальник у меня один. Айнур тяжело вздохнул, осознав, что меня невозможно переубедить, передал мои слова. Я следил за реакцией. У мужчины вытянулось лицо, а юноша не удивился даже. Забавно. Аль понимает нас? Юноша какой-то мутный. Он как будто внемлет нашим словам. Мужчина начал гневно что-то говорить, а Айнур что-то залепетал. Я нахмурился, кто этот мужик такой, чтобы разговаривать со мной или обо мне в таком тоне? — Ты не выполняешь свою сторону договора, — произнес Айнур. — Выполняю исправно, но лезть чужим в эти дела не дам! — парировал я. — На этом все? Айнур перевел, и мужчина гневно указал на дверь. У меня было желание возмущаться, да строгий взгляд Айнура остановил. Он сжал мое плечо и толкнул в сторону выхода. Татарин был взбешен. — Поздравляю, ты снова наживаешь себе проблемы. Ты должен был быть максимально мил, чтобы добиться расположения исправника, — прошептал татарин, когда за нами захлопнулась дверь. — Мне все равно. Он мне не указ. — прошептал я — Думаешь, договор твой защитит тебя? — Если царь не будет держать слово, расторгнуть договор я могу в любое время по закону степи. Айнур оживился и недобро сверкнул глазами: Думаешь, в сказку попал? — оскалился он и тут одернул себя. Он стал еще злее, чем был. Я думал, что беда смягчит его сердце. Ханская шапка упала с его головы, и теперь мы можем говорить на равных. Или не можем? Он явно хотел многое мне высказать, но не стал. Тут он осмотрелся и внезапно сунул мне что-то под халат, заставив меня вздрогнуть. — Не показывай никому! Посмотришь на своих землях и спрячь, — прошептал Айнур. Тут дверь распахивается, и выходит юноша, с которым Айнур обмолвился словом. — Так можно тебе ко мне? — спросил я снова. — Байрас, — усмехнулся Айнур, — ты ведь сам понимаешь, что нельзя. Дальше он не позволил мне с ним говорить, специально шел подальше от меня и издали наблюдал, как я одеваюсь и цепляю обратно на себя оружие. И исчез, даже не попрощавшись, я даже не успел бросить прощальный взгляд. Проводил меня юноша до ворот. Когда закрылись ворота, я стегнул Агидель и поторопился обратно. Мне было тяжело находиться там. Мне было не по себе от поведения Айнура и любопытно, что он мне сунул за пазуху под камзол. Эти высокомерные чиновники! Да пусть катятся! Чтобы я выполнял приказы этих шакалов?! Когда я добрался до своих земель, было темно. Я даже рук своих не видел. Я тут же бросился в юрту, не распрягая лошадь, скинул пару вещей с сундука, споткнулся о подушку, но нашел масляную лампу, у соседей взял угли и, наконец, осветил свое жилище, распространив жирный запах. Развернул плотно укутанный в белый платок сверток. Стопка писем, где красивым почерком были написаны дуа на все случаи жизни, еще и с правилами и пояснениями, словно писалось для меня. А может, для меня писал? Я сразу откинул эту мысль. Чтобы он ради меня так старался? Никогда бы так не сделал. Была еще маленькая копия Корана на цепочке в чехле, которую можно доставать и листать, размером в четверть ладошки. Только Айнур мог внятно написать молитвы в столь крохотном клочке бумаги. И ни слова о себе или обо мне, только про религию. Кажется, я понял. Татарин боялся прямых слов, только намеками пытался донести до меня одну вещь. Айнур призывал меня держаться за свою религию.