Часть 2; 1 глава:Дество

      Еще до моего первого крика, едва ли не с первым вздохом, судьба моя была высечена в камне. Не правителем – нет. Отцом было решено: я стану Белым Рыцарем. И это предначертание легло на мои младенческие плечи тяжестью доспехов. Помню, как открыл глаза в этот мир... миг, столь мимолетный, столь хрупкий. Над колыбелью склонился отец. Его взгляд – спокойный, глубокий, как омут, – ласкал меня. Тяжелая, теплая рука гладила по голове, а голос, низкий и добрый, шептал: —Какой же ты прекрасный, сынок мой... Первенец... Миловидный... И тут же – взгляд матери. Острый, пронзительный, словно у хищной птицы. От нее-то, от этого холодного сокола, я и унаследовал силу... и эти глаза – желтые, словно расплавленное золото, почти огненные. С пеленок ко мне приставили учителей – лучших, каких только могла найти отцовская воля. Им был дан наказ: не сюсюкаться! Они и не сюсюкались. За малейший промах – строгость, за ошибку – выговор. Учили говорить, учили ходить... И, признаться, я умудрял их поражать. Уже в два месяца я твердо стоял на ножках, а к четырем – лепетал так, что взрослые ахали. Что тут скажешь? Родители видели: дитя их не по годам развито. Поначалу оба не могли нарадоваться, осыпали вниманием. Но вскоре главным наставником стал отец. Он был рядом всегда, терпеливо объясняя, что есть добро, а что – зло, что – честь, а что – подлость. И уже в год... в год!.. он открыл мне магию огня. Ах, тот первый огонек! Как я замер, завороженный! Такой крошечный, живой, он плясал у меня на ладошке, озаряя лицо теплым сиянием, согревая пальцы... Это было не просто пламя. Это была частица моей души, теплой и светлой, вырвавшаяся наружу! — Когда-нибудь, сынок, – голос отца звучал как колокол, полный гордости и нежности, – твоя сила разгорится ярче солнца! А пока... давай просто любоваться этим чудом вместе! И он показал свой огонь. Не забыть мне его никогда! Он был... иным. Ярким, как полдень, мощным, как сама жизнь. Но при этом – невыразимо приятным. Теплым, как объятия, нежным, как поцелуй. Само чудо, воплощенное в пламени! Я так жаждал слиться с ним, утонуть в этом уюте, в этой ласке... Помню, как думал тогда детским, чистым умом: Какой же он... Добрый.       Мне едва исполнился год, когда мать вновь понесла. Я, конечно, чтил ее, оберегал – особенно в последние два месяца, когда нервы ее натянулись, как тетива. Она становилась резкой, вспыльчивой, и споры с отцом порой накалялись до такой степени, что даже слуги шарахались от ее гнева. Но я... я понимал. Понимал ту бурю, что бушевала внутри нее. И своей детской, почти невероятной для моего возраста заботой, безмолвным уважением и тихой лаской, я умел унять ее грозовые тучи. Она гладила мои волосы, и в ее глазах, обычно таких острых, теплело: Ты будешь прекрасным братом, мой Игнис. И вот, в знойный полдень, словно исполняя древнее пророчество, на свет явилась она. Моя младшая сестрица. Прекрасная, как первый лучик после грозы. Я замер у двери спальни, вцепившись в косяк крошечными пальцами. Страх сковал ноги – боялся пошевелиться, боялся нарушить священный миг, когда все семейство завороженно смотрело на этот маленький сверток. Мне-то всего два года было... — Игнис, сынок мой! – Голос отца, спокойный и весомый, как удар меча о щит, разрезал тишину. – Подойди. Узри свою сестру. Ту, кому суждено стать твоей госпожой, кого ты будешь защищать мечом и жизнью своей! Послушный, как юный паж перед посвящением, я сделал шаг. Затем еще один. Отец легко поднял меня на руки и бережно усадил рядом с матерью на край ложа. И я увидел Ее. Крошечное существо, крепко спящее на материнских руках, издающее тихие, похожие на писк птенца, звуки. Что-то щелкнуло внутри. Не просто любопытство – осознание. Я – старший брат. Щит. Меч. Я должен оберегать этот хрупкий свет, эту новую жизнь, чего бы это ни стоило. Даже ценой всего. Я не отрывал от нее взгляда, завороженный. Мать тихо рассмеялась – нежный, теплый звук, который я слышал так редко. Она потянула меня ближе, приглашая прилечь рядом. — Запомни, сынок, – шептала она, и в ее голосе звучала непривычная нежность, смешанная с железной решимостью. – Вот она. Будущая Королева Сказочного мира. Визирь, пока ты растешь, зови ее просто Лена, но потом, Елена. Хорошо? Я вдумывался в каждое слово, торжественно кивнул. И снова утонул взглядом в личике сестренки. Она спала так мирно, так безмятежно... Как драгоценный светлячок, приютившийся на травинке, чей тихий свет озарял путь родителям в ночи.       Увы, с рождением Елены ветер переменился. Мать словно забыла обо всем, кроме дочери – своей будущей Королеве. В ней бушевал вихрь амбиций, она лепила из младенца владычицу. Не то чтобы она забыла обо мне... Нет. Любовь оставалась, и отец строго следил, чтобы я всегда был рядом с семьей в редкие минуты передышки. Но дни мои... дни мои превратились в четко отмеренный маршрут. Первые доспехи – не железные, а из расписания. Подъем на заре. Умывание ледяной водой. Зарядка, от которой дрожали еще слабые мышцы. Завтрак. Затем – снова в бой: тренировки под палящим солнцем или стужей, уроки этикета, где каждый жест должен быть отточен, муки учтивости культуры, первые схватки с деревянным мечом. Обед. Короткое свидание с сестрой – глоток обычного детства. И снова – в наковальню тренировок. Ужин. И лишь когда часы били девять, я падал на постель, обессиленный, но... странно довольный. Два года от роду – а отец уже выковывал из меня рыцаря. И знаете? Мне это нравилось. Нравилось до головокружения! Быть занятым, чувствовать, как крепнет тело в ежедневной битве с усталостью, как ум жадно впитывает знания из книг. Эта закалка стала моей второй кожей. Особенно когда ровно через год после Елены, золотой осенью, на свет явился мой младший брат. Жизнь, полная долга и любви, набирала обороты.       Вечер спускался на замок тихими, бархатными шагами. Я стоял в прохладном полумраке коридора, прижимая к груди теплый комочек – мою спящую сестренку Лену. Рядом, словно каменная гора, замер отец. Его лицо было непроницаемой маской, но я, знавший каждую тень на его челе, видел – в глубине глаз клубилась тревога. За маму. Он и предлагал мне уйти, занять малышку игрой, но я уперся: —Мы с Леной дождемся братика вместе. Увидим его первыми. Отец лишь хмыкнул, уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Но эта улыбка не добралась до его взгляда, застывшего на дубовой двери родильной покоев. Часы тянулись, как смола. И вот, когда последние лучи солнца окрасили мраморный пол в цвет старого золота, в ровно семь вечера – раздался крик. Новый, пронзительный. Мой брат. Отец вдруг загородил мне путь к двери, положив тяжелую руку на плечо: —Подожди тут, Игнис. Пару минут. Голос его был тих, но не допускал возражений. Я послушно прижал к себе Лену, шепча ей успокоительные нелепицы, пока она ворчала во сне. Из-за двери доносились сдержанные голоса, обрывки фраз, будто тайные заклинания: —Он должен… Самостоятельным…учиться выживать…, …поняла? Я не вникал тогда. Просто шёпот, подумал я. В такие моменты всякое говорят. Когда дверь наконец приоткрылась, и меня впустили внутрь, я увидел его. И замер. Глаза… Глаза младенца поразили меня. Они были как два живых рубина, как малиновые угольки в пепле – точь-в-точь глаза тети Маргоны, матери Ядвиги Петровны. Они сияли странным, почти неземным светом. А волосы… Темные, как ночь, но с причудливым отливом – позже родители пояснили: это рыжина, унаследованная от матери, но смешанная с каким-то глубоким, почти черным оттенком. Оранжево-коричневый, назвали они. Необычный. Как сам малыш.       И тут… началось странное. Словно невидимая стена воздвиглась. Первые месяцы – ласка, забота, колыбельные. Но где-то через полгода воздух вокруг Идума стал ледяным. Родительское внимание… испарилось. Отец сосредоточился на мне, на моих доспехах и мечах, с утроенной яростью вбивая в меня кодекс рыцаря. Мать утонула в Елене, лелея будущую королеву. А Идум? Идум остался на попечении няни. Мы с Леной, малыши сами, поначалу суетились вокруг него, пытались развеселить, принести игрушку. Но и наше время скоро поглотила жесткая машина воспитания. Рыцарь и Королева – вот что требовалось родителям. Остальное… было лишним. Вопрос грыз меня, как крыса: —Почему? Почему Идум не может быть рыцарем? Вторым мечом Королевы? Зачем его… отодвигать в тень? Не то чтобы они его ненавидели. Нет. Его кормили, одевали, кров над головой был. Но любви… той живой, теплой, что согревает душу – не было. Отец, если Идум осмеливался приблизиться к плацу во время моих занятий, обрушивался на него гневом, от которого стыла кровь: —Прочь отсюда! Не мешай! А если брат не сразу понимал или, Боже упаси, плакал – взгляд отца становился ледяным, а затем следовал удар. Не сильный, нет. Не чтобы покалечить. Но отцовская рука, шлепнувшая по щеке трехлетнего малыша – это был не просто шлепок. Это был акт отвержения, холодный и унизительный. Мать же… Мать просто смотрела сквозь него. Ее лицо в такие моменты было гладким, как озерная гладь в безветрие. И в этой глади читалось лишь одно:Мне до тебя нет дела, Идум. Живи или умри – все равно.       Весна. Та самая, когда мне стукнуло пять. Возраст, когда детство должно было пахнуть теплым хлебом и свободой, а пахло оно для меня пылью тренировочного плаца и чернилами на пергаменте. Именно тогда, в одну из таких ночей, окутанных ароматом цветущих вишен, явился на свет мой второй младший брат – Айлор. И повторилась знакомая тень. Родители вновь шептались за закрытой дверью. Но на этот раз я, подросший, научившийся затаивать дыхание и растворяться в полумраке, не упустил ни слова. Я слышал: — Любимая, ты же видишь… Он такой же младший, как и Идум… – Голос отца звучал убежденно, но в нем дрожала какая-то странная, натянутая нота. – Мы… мы должны, дать им шанс. Стать самостоятельными! Так мы покажем им, на что они способны сами. Мы… просто не будем обращать на него внимания, как и на Идума. Разве это не любовь? Суровая, да. Но мы растим их сильными. Раньше, чем Игнис и Елена. Чтобы выжили… Тишина. Потом – голос матери, сдавленный, будто ей перехватили горло: — Я понимаю… Но Айлор… Айлор же не вырастет… таким… гневным, как наш… как Идум? — Это мы еще увидим, милая! – Отец поспешил успокоить, но его слова прозвучали как приговор. – Идум… он просто еще не понял. Не понял, что мы любим его. Глубоко. Просто… мы хотим дать ему свободу. Самостоятельность! Чтобы он… выжил один.       Ледяные иглы вонзились мне в сердце. Так вот оно что. Их чудовищная логика. Любовь-через забвение. Забота-через отвержение. Сила- через одиночество. Я понял. Понял, как выращивают Айлора и Идума. Как сажают в пустоту и ждут, не сломаются ли ростки. И я знал, всей дрожью моего пятилетнего тела, что это – неправо. Дико, жестоко, несправедливо! Детей любят одинаково. Не делят на тех, кому дарят солнце, и тех, кого оставляют в вечном сумраке. Но знал я и другое. Знание, от которого сжимался желудок: одно мое слово. Одна попытка вступиться. И отец… Отец не ограничится взглядом. Его гнев будет огненной бурей, после которой я долго не смогу подняться. А мать? Ее взгляд – холодный, хищный, как у сокола перед броском – пригвоздит меня к месту, лишив голоса. Молчи. Молчи, Игнис. Ты – будущий рыцарь. Твоя задача – слушаться. И я молчал. Сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Бессильный. Трус. Неспособный облегчить долю братьев. Неспособный дать им хотя бы кроху того тепла и любви, что так щедро лились на меня и Лену. Оставил их замерзать в тени нашей особой судьбы.       После рождения Айлора… наступило лишь подобие затишья перед новой бурей. А потом – все повторилось. Точь-в-точь, как с Идумом. Год прошел – и мой младший брат стал тянуться к нам. К свету, смеху, к семье. Но его протянутые руки натыкались на стену. Родители либо не замечали его вовсе, будто он пустое место, либо обрушивались на него криком, заставляя отшатнуться. Айлор… Айлор был тихим призраком. Я видел, как он тенью следовал за Идумом – своим старшим, таким же отвергнутым братом. Его единственная опора в этом холодном мире. Но сам он был пуглив, как зайчонок, застигнутый на открытой поляне. Он не смел приблизиться. Просто стоял в сторонке, в дверном проеме или за колонной, и смотрел. Смотрел большими, полными слез глазами. И плакал. Плакал тихо, безнадежно, не за себя даже – а за Идума, за ту несправедливость, что обрушивалась на него снова и снова. Его слезы были немым укором мне, который я слышал каждой каплей своей запятнанной совести Мои дни сжались до размеров наковальни, на которой меня выковывали. Я должен был закалить себя. Стать безупречным клинком для одной цели – вступить в Орден Белых Рыцарей. О них слагали легенды. Орден Чистоты и Благородства. Хранители, набиравшие лишь избранных – воинов, чья сила коренилась в самой сути стихий. Но путь туда был вымощен потом и годами. Четырнадцать лет каторжного труда дома, превращающего тело в сталь. Лишь затем – первый экзамен, пропуск в святилище. Еще четыре года учебы в стенах Ордена. И только пройдя последнее испытание огнем и честью, ты обретал право назваться Белым Рыцарем. Я не роптал. Каждое утро, еще до рассвета, я вгрызался в тренировки. Даже короткие передышки казались предательством мечты. Магия Огня лилась из моих ладоней, раскаляя мышцы, плавя слабость. Я не просто хотел – я горел стать Рыцарем. Щитом для народа. Мечом для близких. Но рыцарь – не только сила. Я шлифовал и этикет: учтивый поклон гостям, терпение, пока все не сядут – мое место было последним.       А что же другие? Елена… Моя сестра-королева. Наши редкие беседы – глоток воздуха. Ее график заставлял мой казаться детской забавой. Уже в три года – горы документов с царскими печатями, уроки невозмутимой поступи, знание генеалогий и границ держав, чужеземные наречия, сонмы сказок как уроки мудрости, изнурительные танцы… Она гасила свечи глубоко за полночь, лишь к двадцати трем часам добираясь до постели. Я понимал тяжесть короны на ее хрупких плечах. Но, как шептала Елена, мать не ломала ее дух жестокостью. Все было… тщательно, аккуратно, как тонкая вышивка по шелку. Оттого и часы растягивались. В наших разговорах я делился своей одержимостью Орденом – отцовским даром, ставшим моей путеводной звездой. А Елена? Она грезила о другом. О просторе дорог, о встрече с суженым – достойным правителем рядом с ней. О дочурке, своей маленькой копии, которой не придется знать такой ноши в три года. Я не смеялся. Ее мечта дышала такой чистотой, такой возможной реальностью, что лишь заставляла сильнее сжимать эфес тренировочного меча.       Идум и Айлор… Их мир был комнатой и тишиной. Но иногда Идум – этот вечный бунтарь духа – не выдерживал заточения. Он рвался к отцу, пытался поймать взгляд матери. За те годы, что я рос в доспехах, он, отверженный, сам выучился читать; пусть коряво, но я видел его записи, писать и… Огонь.       Его магия огня. Как-то, крадучись по коридору, я подглядел. Он танцевал. Не по приказу, как Елена. А так, как будто крылья прорывались сквозь кожу. Легкий, стремительный, с плавным взмахом рук к небу… И выражение лица. Никогда не видел я на нем искренних чувств. Но тут… Он был словно в транзе, а по щеке – струйка слезы. Отчаяния? Боли? Сердце мое сжалось. Танец был потрясающе искренним, особенно когда в него вплетались языки его пламени – не золотого, как мое, а багрового, почти кровавого, яростного и быстрого.       Айлор… Тень за тенью. Он не приближался, но слухи доходили: он овладел огнем неземного, фиолетового оттенка. Он становился единым целым с этим сиреневым пламенем, перекликающимся с его белокурыми прядями и фиалковыми кончиками волос. И еще… Он рисовал. Боги, как он рисовал! Уже в пять лет я застыл перед его мольбертом. На холсте – натюрморт: тарелка с фруктами. Персики, виноград, сливы… Они выглядели так сочно, так вкусно, что казалось, вот-вот капнет сок. Это было не рисование – это было колдовство, переносящее жизнь на полотно.       И вот он, вопрос, грызущий меня изнутри, как ржавчина: Почему? Зачем родители решили, что эти двое – Идум с его огненным танцем боли, Айлор с его волшебной кистью – должны расти в тени, без тепла, без наставления, без признания? Да, они выжили. Да, они сами достигли многого. Но разве это справедливо? Они – моя кровь. Мои братья. И каждый раз, глядя на Идумовы слезы в танце или на фиалковое пламя Айлора, я чувствую на сердце тяжелые, холодные камни вины и бессилия. Мысль, как назойливая муха, жужжала в тишине ночи: прокрасться с Еленой в их комнату. Хоть глазком взглянуть. Хоть на мгновение нарушить это ледяное правило, украсть для братьев кроху тепла на перерыве. Но всякий раз мысль эту безжалостно сокрушал один образ – Отец. Он бы не позволил. Ни за что. Голос его, холодный и режущий, как сталь, обрушился бы на меня:Не по-рыцарски! Не по правилам! И потом – долгие дни его молчаливого недовольства, взгляда, который жжет сильнее моего пламени. А я… я не мог подвести его. Не смел. Ведь Орден Белых Рыцарей был моим единственным небом, моей путеводной звездой. Был я тогда всего лишь шестилетним мальчишкой. Песчинкой. Если бы мне стукнуло шестнадцать… О, тогда я бы, возможно, осмелился. Возможно, отец хоть краем уха прислушался бы к моим словам. Но в шесть лет? Я был связан по рукам и ногам страхом и долгом. Беспомощный птенец в гнезде хищника.

***

      Годы проползли, словно тяжелые тучи. Нас, детей, было уже четверо. За это время я научился многому: клинок в руке стал продолжением воли, буквы на пергаменте складывались в смыслы, я метался в бою, как вихрь, кувыркался через плечо, взлетал в акробатических прыжках и уже уверенно держался в седле, чувствуя ритм скакуна под собой. И вот отец объявил новый этап ковки: я должен был стать тенью, ниндзя. Учиться обходить преграды, бесшумно ступать по стенам и крышам, спрыгивать с головокружительной высоты. Я не роптал, но душу сжимал первобытный страх. Представьте: мальчишке, чьи кости еще не окрепли, велят сломать ноги во имя мастерства. Простите, отвлекся. Итак, я гнул спину на этих новых, калечащих душу тренировках с тем же фанатизмом, что и Елена. К ней же уже стекались просители. Я видел, как она, еще ребенок, пыталась разобраться в политических дрязгах взрослых. Иногда их наглость, их крики доводили ее до слез – крошечные жемчужины скатывались по щекам будущей королевы. И тогда вступала мать. Ее справедливость обрушивалась на мирных жителей ледяным градом крика. И что удивительно – они тут же сникали, будто подкошенные, понимая, видимо, что перешли незримую черту. А братья мои? Идум… он закалялся в гневе, как сталь в горне. Ощетинился, стал резким. Бросался с кулаками на обидчиков Айлора, кричал в лицо отцу, топая ногами: — Зачем вы нас родили?! Ответом ему были лишь новые крики, пощечина и казенные слова: — Сильным будь, Идум! Нытье – не для мужчины! Айлор… он был его тенью, его немой совестью. Всегда рядом. Лишь изредка вполголоса что-то говорил брату. А когда Идума били и орали на него, Айлор прижимался к нему, маленький щит, и со слезами на глазах уводил прочь, в их общую крепость одиночества. Иногда по вечерам я бродил по длинным, темным коридорам, прислушиваясь к тишине за их дверью. И однажды… о, это повергло меня в бездну ужаса и стыда. Сначала – далекое эхо голоса Идума, сдавленное, странное. Я прильнул к двери. И услышал. Всхлипы. Громкие, разрывающие душу рыдания моего брата. И его голос, перемежаемый плачем, обращенный к Айлору: — Брат… клянусь… Я всегда буду с тобой! Этот… этот тупица (он не сказал отец, но я знал, мысль витала в воздухе) не посмеет подойти, не закричит! Ты… ты будешь в безопасности! Я… — голос его сорвался на дикий, безутешный вой, — Я не брошу тебя! Я… я дам тебе всю любовь! И мамину, и папину! Всю! — Спасибо… — шепот Айлора был влажным от слез, — А я… я буду защищать тебя. Любить. До конца. И тоже… не брошу! Честное… честное слово! Боль. Острая, как нож под ребро. Если б я тогда, в ночь рождения Айлора, нашел в себе силы… Может, сейчас родители знали бы счастье? Получали бы хоть каплю тепла от нас с Еленой? Но нет. Я вспоминал глаза. Его глаза. Гетерохромия отца. Правый – всегда пугал, ледяной, пронизывающий. Левый… казался каким-то убогим, помутневшим, грязным. Но в темноте… Боже, в темноте оба становились слепками ада. Я замирал, дыхание перехватывало, будто невидимая рука сжимала горло. Хотя он просто стоял. Молча. Я чувствовал его гнев сквозь эти разноцветные зрачки. Читал каждую нить ярости в них. Но хуже всего было, когда гнев вырывался наружу. Тогда глаза… они загорались. Не метафорически. Буквально вспыхивали адским пламенем. Момент, когда я впервые это увидел… Он врезался в память навеки. Раскаленным клеймом. Я буду носить этот ужас в себе до последнего вздоха.       Мой двенадцатый день рождения должен был стать сияющей вершиной детства. Не просто праздник – врата в будущее. Именно в этот возраст к нам прибывали Главные Магистры и Тренеры из самого Ордена Белых Рыцарей. Отец сказал тогда слова, от которых сердце забилось, как птица в клетке: —Выбери Наставника сегодня, Игнис, и он поведет тебя к твоей судьбе. Счастье захлестывало. Я уже видел себя рядом с легендами: либо Аланом Огнесом, либо Артуром Молнисом.       Их слава гремела по пяти королевствам. Алан… Властитель Белого Пламени. Не просто огонь – чистейшая энергия жизни. Он мог опалить врага дотла или исцелить рану, спасти жителя с пылающей башни, вознеся его на облаке собственной магии. Сам он был воплощением невозмутимости. Ликования толп скользили по нему, как вода по камню. Не слава манила его – лишь мир да верность друзьям. Помню его коня – Герасимуса, тяжеловоза угольной масти, чья мощь лишь оттеняла огненно-рыжую гриву хозяина.       Артур же… Артур Молнис. Великий. Улыбка его озаряла улицы. Он склонялся к старикам, поднимал упавших птенцов, ловил каждое слово нищего. Его шутки были бальзамом для уставших душ товарищей. И конь его – Апалон, бежевой масти с гривой цвета спелой пшеницы – был зеркалом хозяина: Артур сиял белизной волос, как первый снег, с редкими солнечными прядями. А его магия… Она была моей. Тот же редчайший оттенок пламени, что горел и во мне. Отец говорил – таких, как мы, единицы. Видеть, как Артур творит чудеса с моим огнем… Мне страстно хотелось постичь его искусство. И вот… оставалось полчаса. Полчаса до прибытия этих полубогов. Я не мог усидеть, метался у трона отца, едва не подпрыгивая от нетерпения. И тогда… появился Идум. Лицо его было искажено не детской обидой, а первобытной яростью. Грозовой тучей вошел он в зал: — Чего явился, Идум? — Голос отца был низким, как предгрозовой гул. Он не встал, лишь повернул к нему ледяной взгляд. Идум не сдержался. Его крик, хриплый от накопленной боли, разорвал тишину: — Хватит! Надоело быть пустым местом! Мать хоть видит меня иногда! А ты? Ты что?! — Не позорься, сын. Не выставляй слабость напоказ! — Отец отчеканил каждое слово. — Слабость?! — Идум захохотал, и в этом смехе слышалась гибель чего-то святого. — Это ты слабак! Детей любят одинаково! А не отшвыривают, как щенков! Я знаю! Знаю, что ты ненавидишь меня и Айлора с самого начала! С матерью снюхался! Я… — Он сделал шаг вперед, и в его глазах плясали бесы. — Я тебя ненавижу, ублюдок! С**ка!       Воздух вырвался у меня из легких. Мат. Грязный, рваный мат. Прямо в лицо отцу. Ужас сковал меня. Он перешел все границы. Я метнул взгляд на отца. Тот ударил кулаком по подлокотнику трона – дубовый щит треснул. Рывком вскочил, топнув так, что дрогнул пол: — ГДЕ ТЫ ЭТОМУ НАУЧИЛСЯ?! — Ревел отец. — КАК СМЕЕШЬ?! Даже я, закаленный годами, едва устоял. Идум же рухнул на колени, сбитый волной чистой ярости. Сердце мое бешено колотилось: Вмешаться! Но я знал – шаг в сторону, и отец в гневе сломает мне кости, опалит душу. Его ярость была стихией, в которую нельзя вступать. Идум, заливаясь слезами, отползал назад по холодному камню, а отец шел на него, как карающий демон. — Осмелился бросить вызов? — Голос отца стал опасным шепотом. — Вызываешь на дуэль, щенок? — Нет! Отец, нет! Не надо! — Идум вжался в пол, дрожа мелкой дрожью, как загнанный зверек. — НЕ ПОКАЗЫВАЙ СЛАБОСТЬ!       И случилось оно. То, что навсегда врезалось в сетчатку глаз и выжгло душу. Отец щелкнул пальцами. Желтый сгусток пламени – быстрый, как змеиный язык – ударил Идуму прямо в глаз.       Вопль. Нечеловеческий, раздирающий душу вопль Идума заполнил вселенную. Мне… Понимаешь? Боль пронзила меня двойным клинком. Боль за брата, кричащего в агонии на моем празднике. И боль за себя. За свое предательское бездействие. Стыд пожирал изнутри. Я не смог защитить. Но… как я мог? Ослушаться отца? Бросить вызов? Я любил его. И он… он убил бы меня. Без колебаний. Отец, будто смахнул пылинку, развернулся от корчащегося на полу сына. Айлор, весь в слезах, бросился к брату, лепеча что-то о помощи. Но Идум, истекая болью, прикрывая обугленную кожу вокруг глаза, вскочил, схватил брата и потащил прочь, скрывшись в темноте коридора. — Не трогай его, сынок, — отец вдруг положил теплую, тяжелую руку мне на плечо. Его голос снова стал спокойным, почти ласковым — Идум должен усвоить урок. Так он станет сильным. Самостоятельным. — Хорошо, — выдавил я, глядя в его разноцветные глаза. В тот правый, ледяной. — Не бойся, — он погладил меня по голове, как в далеком детстве. — Я тебя никогда не трону. Забудь этот… инцидент. Сегодня твой день. Ты должен выбрать Учителя. — В его взгляде мелькнуло понимание. — Орден подчинен мне. Ты можешь взять одного основного наставника… и одного запасного. Согласен? — Согласен, — прошептал я. Я стоял, ожидая гостей. Но в душе бушевали не праздничные фанфары, а ледяные вихри сомнений. Что, если бы я встал между ними? Что, если бы крикнул отцу, что знаю их чудовищный план"? Но… я не посмел. Не мог разочаровать его снова. И потому я гнал прочь страшные картины, пытаясь ухватиться за мечту: за образ Алана или Артура, которые, казалось, могли принести хоть каплю света в этот залитый кровью брата и отцовской жестокостью день.