«Celui qui ne commente pas est un connard»‎

Просыпаюсь ближе к полудню. Не понимаю, что меня пронизывает больше — тошнота или головная боль. Всё тело изнывает, особенно крутит ноги после вчерашних продолжительных танцев на каблуках. Во рту отвратительный кислый привкус, а нос заложен. В двух словах, паршивое состояние. Не стоило мне вчера столько пить. Просипев, разлепляю глаза и тут же морщусь из-за разрезающего сетчатку света, пробивающегося через не запахнутые занавески тёмного цвета. Невнятно стону и отворачиваюсь в противоположную сторону. Где найти силы встать? Артем уже бодрствует — об этом говорит пустая половина кровати, но судя по звукам из зала, он находится дома. Переворачиваюсь на спину и пытаюсь прийти в чувства. Убью Альбину за её «давайте что-то нахрен бешенное». Тянусь рукой к прикроватной тумбочке, чтобы отыскать телефон для проверки времени, но ничего не нахожу. Где я, чёрт возьми, его бросила прошлой ночью? Я вчера вроде завалилась в постель в том самом платье, но по ощущениям сейчас нахожусь в одних трусах. Лениво приподнимаю край шелкового одеяла и заглядываю. Видимо, супруг раздел меня, когда я спала, но надеть что-то для приличия не удосужился. Вздыхаю и опускаю простынь. Так хреново, что даже не чувствую прохлады от этой мерзкой ткани. Лежу ещё некоторое время, а потом с горем пополам поднимаюсь. Хватаю из шкафа первую попавшуюся футболку Артема и иду в душ. После утренних процедур шествую на кухню. Внутри какая-то пустота. Муж сидит на диване, вальяжно раскинув ноги на журнальном столике, и рубится в приставку, с периодичностью зевая. Кончики волос влажные, из-за чего я делаю вывод, что он тоже недавно был в ванне. Ещё замечаю возле его бедра свой телефон. Неужели, он рыскал в нём что-то? Паролей ведь у меня нет, поэтому труда для него не составит просмотреть смс-ки, звонки и социальные сети. Разумно решаю не докапываться сейчас до него. Думаю, что из-за моей вчерашней выходки он в бешенстве, поэтому подливать масло в огонь не имею ни малейшего желания. Очень тихо подхожу к обеденному столу и вижу на нём любимый мной тортик «Бедный Еврей». Помню, что ещё со времен старшей школы Артем умеет превосходно его готовить. Поджимаю губы и ощущаю, как дрожит в грудной клетке измучавшееся сердце. Этот притупленный жест нежности лавиной накрывает моё нутро, погребая в слоях снега. Нос щиплет от разрывающей грудную клетку жалости к самой себе. Не могу с уверенностью сказать, чем руководствовался Артем, когда проявлял заботу по отношению ко мне, но действует на меня это сильнее, чем головная боль. Уже совсем не разбираю, что это во мне — он или яд. А кровь, наверное, теперь токсичная ртуть. Такой незначительный поступок, а меня, словно на плахе разрубают пополам. Сморгнув застывшую слезу, тихо отодвигаю стул, чтобы не привлекать внимание супруга, и сажусь за стол. Беру нервно подрагивающими пальцами серебряную ложку и собираюсь осторожно соскрести крем, но случайно шумно стукаю столовым прибором по столу. Заметно вздрогнув, Артем ставит на паузу игру и оборачивается через плечо. Опускаю голову и рывком стираю сухой ладошкой влагу с щеки и шмыгаю носом. Надо взять себя в руки. Мужчина встает с дивана и идёт ко мне. — Проснулась, пьяница, — сощуривается он, скрещивает руки на уровне груди и буравит меня строгим взглядом. — Позавчера — ты, вчера — я, — пожимаю плечами, найдя где-то в закромах остатки смелости. — У меня был повод. — И у меня. Артем хмыкает. Раздраженно подходит к фильтру с водой. Вижу по его резким движениям, что он злится. Глаза потемневшие, брови сведены к переносице, скулы острые и выпирающие, а вены на руках и шее вздуты. Видимо, он прикладывает титанические усилия, чтобы не закатить истерику. Супруг наливает себе воды и двумя глотками осушает стакан. С грохотом ставит стеклянную чашу на поверхность кухонной тумбы, отчего я едва подпрыгиваю на стуле. — Ты считаешь нормальным бухать до поздней ночи, не поставив мужа в известность и к тому же игнорируя его звонки? — цедит каждое слово Артем, вдавливая пальцы в ребро столешницы. И почему он видит проблемное поведение только у меня? Неужели, настолько слеп, что не замечает точно такой же заразы со своей стороны? Чёрт, и какого меня это так бесит? В висках пульсирует помимо отходников ещё и кипящая злость. Такая сильная, что в горле пересыхает. — Я хотя бы не исчезла в свой день рождения, когда милый муж, приготовив праздничный ужин, ждёт дома, — повышаю голос, резко соскочив со стула. Взгляд мужчины на секунду становится растерянным, но он вскоре возвращает самообладание и холодеет. Я буквально обжигаюсь им, как азотом. — Всяко я тебя не игнорил, — пытается сделать себя менее виноватым. — Мы этого никогда не узнаем, я ведь тебе не звонила, — фыркаю, намекая на то, что его заверения не станут правдой. Своими словами дала понять — я ему не доверяю. Но это бессмысленно, потому что я отдала ему сердце, тело и душу, что значит, — моя вера в него непоколебима. Долбанные противоречия. — Помнишь, когда нам было по пятнадцать, ты закрывала глаза и опиралась своей спиной о мою, говоря, что доверяешь мне даже больше, чем себе? Я всегда смеялся в ответ и обещал, что никогда тебя не предам, потому что мы самое дорогое, что есть друг у друга, — переходит на шепот Артем, смотрит прямо, ведь спрятать глаза за блестящей лысиной не выйдет. Тушуюсь, шумно выдохнув всё раздражение. Негатив сменяется растерянностью. Не понимаю, что слышу в родном голосе, но, кажется, это сожаление? Так, словно он после каждого слова пытается глотнуть побольше слюны, чтобы протолкнуть давящий на горло ком. Зачем он говорит об этом? И столько напряжения в плечах. Сердце просто ухает в желудок, разбиваясь и превращаясь в уродливую красную жижу. Помню ли я? Чёрт, да я живу теми воспоминаниями. Ведь тогда ты, Артем, принадлежал ещё полностью мне. — Я не понимаю, как мы до этого дошли, Ева, — добавляет, сглотнув. Ничего не могу ответить, потому что язык прилипает к нёбу, а грудную клетку сдавливает бетонная стена, рожденная из душевной боли и агонии. Так и не дождавшись хоть словечка, Артем стряхивает наваждение и возвращает зрительный контакт. На дне чёрных глаз ещё не до конца подавлено разочарование, но всё же меня обдаёт леденящим холодом. Секундная слабость, такого больше не повторится — читаю в них его мысли. И сердце плачет, потому что ему нужно ещё. Как мы до этого дошли? Я могу сказать. До этого довела нас я. Тот Артем, который сейчас делит со мной свою жизнь — лишь отголосок настоящего Артема. После того, как я разрушила внутренний мир мужчины, который для меня больше, чем вселенная, от него остались руины. А ведь когда-то его улыбка была искренней, открытой, а теперь её вовсе нет. Когда-то для этого человека я была важна, а теперь… что теперь? Разве совсем ничего? — Ты все ещё самое дорогое, что у меня есть, — признаюсь, зажмурившись. Дышать трудно. Горечь скапливается под языком. Мне хочется поддаться судорожному трепыханию слабого органа, отвечающего за любовь, но металлические цепи сжимают мою плоть, обмотанную спиралью по кругу и лишая возможности двигаться. Не могу ничего с собой сделать. Часть меня тянется к Артему, желая заключить его в объятия, а другая — противится и держит на расстояние. Мужчина переводит на меня нечитаемый взгляд и мучительно долгие минуты три молча смотрит. Будто чего-то ждёт. Будто на что-то надеется. Будто отсутствие каких-либо действий с моей стороны выворачивает его душу наизнанку. Но от этого мне ещё больше страшно. Лимит надежды окончен. Нервно выдохнув, Артем смачивает губы слюной и качает головой, будто говорит: «и чего я ждал?». Но а, действительно, чего он ждал от меня? Если бы я знала, то непременно сделала это. А как сказать ещё громче, что люблю его — понятия не имею. Артем устало трёт лицо ладонями, а потом, притворившись безмятежным и расслабленным, словно минуты назад не было той щемящей грудь тональности между нами, прячет руки в карманах штанов и опирается пятой точкой о ребро столешницы. — Я нашел запонки. Это подарок на мой день рождение? — уточняет супруг. — Да, — утвердительно киваю, но тут же осекаюсь: — Стой, ты копошился в моем белье? Если мне не изменяет память, спрятала я ювелирное изделие в ящике с плавками и бюстгальтерами. И что же там мог забыть Артем? Настолько удивляюсь данному открытию, что совсем забываю, как менее минуты назад чуть не обнажила душу перед ним. — У тебя привычки не меняются, Ева, ты всегда в трусах всё прячешь, — невозмутимо отвечает Артем, не смотря на меня. Клацает по чайнику и одной рукой снимает с крючка пузатую чёрную кружку. Пока я с откровенным недоумением и изумлением смотрю на его профиль, пытаясь сложить пазл и объяснить самой себе, зачем всё-таки мой супруг заглядывал на полку с моим нижним бельём, Артем сыплет молотый кофе на дно чаши и ждёт, когда закипит вода. Меня старательно не замечает. — А что ты искал? — решаюсь поинтересоваться. Самой всё равно не удается сложить хоть одну логическую цепочку в голове. Некоторое время в кухне повисает тишина, нарушаемая шипением чайника. Мужчина не сводит взгляда со дна кружки, наверное, прокручивает в голове то ли мысль, то ли заданный мною вопрос, дожидается щелчка и заливает в чашу воду. Я терпеливо жду, следя за каждым ленивым движением мужа. Он размешивает ложкой молотые зёрна, отпивает глоток и поворачивается ко мне. Взгляд серьёзный, пронизывающий до костей. — Записку, что ты свалила в туман и даже манатки тебе не нужны, — отшучивается Артем, не меняя выражения лица. — И как давно ты лазаешь там? — Господи, Ева! Ешь уже свой торт,— закатывает глаза Артем, крепче сжимая в руках кружку. На его устах проскальзывает короткая полуулыбка, выдавая его хорошее расположение духа, отчего чувствую расползающуюся в груди тёплую негу. Давно я не видела его в приподнятом настроении. Пусть лучше я всегда буду чувствовать боль, а он разрываться на части от счастья. — Но, Артем… — пытаюсь притворно возмутиться. На самом деле я просто не хочу, чтобы супруг возвращался в ту непроглядную тьму в сердце. — Ешь, говорю, — фырчит он, снова улыбнувшись. Не могу сдержать взбудораженный порыв и отвечаю тем же. Думаю, что мы замершие подобно двум античным статуям смотрим друг другу в глаза не больше минуты, но подсознательно время превращается в вечность. Я теряюсь в нём, а он смешивается с воздухом, проникая в мои лёгкие ещё глубже, хотя казалось, куда ещё… — Вечером мы едем на съезд бизнесменов, помнишь? — первый отмирает Артем, вероятно, прочувствовав за бездонной вселенной неловкость. Преданность в моих зрачках отпугивает и окатывает с ног до головы леденящей водой. Уверена, Артем сам смутился из-за внезапной вспышки тепла между нами. Испугался обжечься, поэтому ловко затушил и отскочил от разжигающего костра. — Помню, отец вчера сообщение писал, — вяло отзываюсь, позволяя ему вновь ускользнуть. Слабохарактерная, бесхребетная дура. Что я наделала? — единственная мысль, крутившаяся в моей голове последний месяц. Я не могла нормально есть, спать, разговаривать. Чувство вины поглощало и утаскивало на дно. Воздух казался отравленным миазмами, а ком застрявший в горле никак не проглатывался. Некогда процветавшая долина души Артема подверглась нападению варвара и была сожжена дотла. Человек, возжелавший украсть право на владение этой долиной, из-за неосторожности, глупости и эгоизма превратил сие чудо в руины. Если содрать с меня кожу, можно обнаружить лишь чернь. Падаль. Столкнув с обрыва Соню, я думала, что успокоюсь и возрадуюсь, но боль в моем сердце стала ощутимее и острее. Изо всех сил я пыталась унять тягость на душе, заверяла себя, что она сама виновна в своей слабости, что она не достойна и не любила настолько же сильно Артема, насколько его любила и обожала я. Но никакие доводы не возымели эффект. Всё сильнее и яростнее я ненавидела себя. Но даже так — сожалений во мне не было. Ужаснее всего, наверное, именно то, что я поступила бы точно так же, если представился бы шанс исправить ошибку. Именно этот факт определял и определяет растущего во мне монстра. Желание спрятать объект любви в своих уродливых лапах сильнее всего во мне. Даже сильнее меня самой. Поэтому я стоически глотала ненависть к себе и зацикливалась только на любви к Артему. Она всегда больше походила на болезнь, нежели на чувство. Наверное, я раскололась и превратилась в одержимую. Но мне никто не способен был помочь и вытянуть из этого болота, поэтому я грязла в этом дерьме ещё глубже. И утягивала за собой человека, которого любила. Я игнорировала безликость в некогда искрящихся глазах Артема, обнадеживая себя мыслью, что со временем всё образуется. Обманывала себя, что его боль утихнет, что в нём вновь зацветут тюльпаны. Но ложь всегда остается ложью. Седьмого октября, через месяц после моего омерзительного поступка, по сердцу Артема полоснули острейшим лезвием, разрубив слабый орган напополам. Клянусь, я не просчитывала ход настолько серьёзно и глубоко. Не предвидела такой исход. Вообще, не думала, что подобное могло произойти. Своей безумной ревностью и больной любовью я сломала жизни троих человек. Откуда мне было известно, что связь Константина и Сони окажется с последствиями? Пока Артем страдал и выворачивался наизнанку, я пила успокоительные и дежурила, чтобы Соня не нашла лазейку заполучить прощение. Эгоистично, мерзко, подло? Я была готова пойти на всё, лишь бы он достался мне. Но мои страхи развеяла беременность Сони. По неосторожности она залетела от Константина, разбив последние возможные надежды Артема на воссоединение. Не то, чтобы он собирался её прощать, но моя паранойя не давала мне сомкнуть глаз на почве этих размышлений. За всем я наблюдала со стороны и выжидала. Винила себя, умирала с каждой его скрученной в спираль бабочкой, что жила благодаря Соне, задыхалась от безысходности и проливала ночами горькие слёзы, но всё равно продолжала надеяться на их окончательный разрыв. И вот этот день настал. Меня впустил в дом Дима. Он по своему характеру такой человек, что не будет заморачиваться в проблемах даже родного брата, поэтому безмятежно не замечал разбитый вид Артема и игнорировал очевидный любовный треугольник. И, наверное, он единственный, не считая родителей, кто не относился ко мне с негативом. Просто ему всегда было плевать на исход этой больной на голову любви. Что выйдет — то выйдет. — Он там не один, — только предупредил старший отпрыск Красновых и скрылся за дверью кухни, предоставляя мне свободный доступ к продвижению по дому. Без лишних объяснений я поняла, о ком шла речь. Испугавшись до чёртиков, мой слух глушило болезненное сердцебиение, в горле пересыхало, а в животе скручивался волнительный узел. Мерзкое ощущение смещения всех органов. Словно они сплетались между собой и превращались в отвратительную кашу. Как чёртов ниндзя, я прокралась по лестнице в верх и замерла у дверей в спальню Артема. Затаила дыхание и прислушалась к каждому мелкому шороху. Я не могла допустить, чтобы они помирились, но и что делать – не знала. Поэтому просто стояла и подслушивала. — Я тебе уже всё объяснила, — произнесла Соня затравленным голосом. Она сожалела, наверное, даже больше, чем я, хотя виновата в случившемся меньше всего. Соня — жертва. Но Артему плевать — так или иначе, он предан. В ответ я ничего не услышала. Видимо, он не нашёл, что ей сказать. Даже через толщу бетонной стены и двери из красного дерева, я могла ощущать пронизывающую кости боль юноши. Она поглощала его и жрала изнутри, откусывая щедро и резко. — Скажи мне что-нибудь, — молила девушка. Я нервно смочила языком обсохшие из-за изнуряющего волнения губы и наклонилась ниже, чтобы слышать отчетливее. — Что я могу тебе сказать? — прохрипел Артем. Меня парализовало от той безысходности, что я услышала за деревянной преградой. Сердце перевернулось в грудной клетке, слетев с петель. Налив в ладонь медленно убивающий яд, я запрокинула голову парня, придерживая свободной рукой за затылок, и заливала в раскрытые уста жидкость. И пальцы даже не тряслись. Он умирал. В моих полуобъятиях. А я просто наблюдала и жалела саму себя. — Смиришься? Ты просто оставишь всё, как есть? — истерично закричала Соня, вероятно, такая же надломленная и раздробленная. Но её мне было не жаль. Воровке сочувствовать вверх моих сил. — А что ты предлагаешь мне сделать? Ты, Соня, беременна от него. Он собирается жениться на тебе, а я… что я-то, блять? Мне остаётся только отпустить тебя, — голос Артема тихий, почти осипший шепот. Но сочившаяся опустошенность давила на виски. Будто бы от него осталась безликая оболочка, растерявшая всю свою наполненность. Любовь, счастье, радость и блаженство затвердели и стали холодным серым камнем. Всё из-за меня. — Уже ничего не исправить? — плачет Соня. Я оперлась спиной о стену, переставая подслушивать. «Нагрянет ли возмездие? Буду ли я страдать ещё больше, чем сейчас? Расплачусь ли я за свои грехи? Станет ли Артем моим палачом?» — крутились тогда в моей голове подобного рода вопросы, пока всхлипы Сони нарастали и проникали под корку моего мозга. Я настолько заклевала себя, что внутри всё онемело. Я была больше не в силах понять: рада ли я тому, что они больше не будут вместе или же наоборот. Но одно мне было известно точно — если это спасёт Артема, я готова отдать себя на растерзание волкам. Когда из спальни юноши вылетела Соня, я вздрогнула. Ушла в свои мысли очень глубоко и не распознала никаких звуков за стеной. Девушка замерла, встретившись со мной взглядом. У меня перехватило дыхание и, кажется, сердце остановилось. Глаза Сони припухли и покраснели, а губы мелко дрожали. — Это всё из-за тебя, — прохрипела она и убежала, на ходу вытирая слёзы. Некоторое время я неподвижно стояла на том же месте. Наверное, я хуже, чем мазохистка. Потому что мне лучше умереть от любви, чем переживать расстояние или отдать его другой. Я вошла в комнату Артема, обнаружив сокрушенного парня скрученного на кровати. Казалось, он иссыхал и превращался в ничто. Предательство удавкой душило, выкачивало отмершую душу и сдирало кожу. Смогу ли я по крупицам собрать этого человека заново? Почему-то тогда мне казалось, что я способна на это. Неуверенными шажками подошла к краю постели и опустилась, замечая вздрагивающие плечи Артема. Плакал, как маленький мальчик, у которого отобрали нечто важное. Внутри меня всё сжалось. Дышать, откровенно говоря, стало неимоверно тяжело, будто я задыхалась от удушья астмы, а лекарства не было поблизости. Легла позади него, обняла поперек талии и уткнулась носом в юношеский затылок. Зажмурила глаза и молила всем известным богам сдержаться и не расплакаться вместе с ним. — Я всегда буду с тобой, Артем. И излечу от любых ран. Уверяю, я защищу ото всех и вся, даже если самой придётся встать под пули, — заговорила, крепче сжимая Артема в своих худых и хрупких руках. Я до сих пор не понимаю, почему он поверил мне и позволил обвиться вокруг него подобно ядовитому плющу. И мне и ему, наверное, тогда показалось, что я спрячу его за перинными необъятными крыльями, но в итоге что? В итоге — ничего. Смотрю в окно и наблюдаю за сменяющимся пейзажем, до боли сжимая пальцы. Почему мою голову посещают именно эти картинки прошлого? Потому что я напоминаю себе каждый раз о том дне, когда предстоит встреча с Соней. Не хочу забывать о живущем внутри меня монстре. Когда собираюсь задохнуться из-за казалось бы несправедливого отношения ко мне со стороны Артема, вспоминаю о своем поступке. Я всего лишь расплачиваюсь за ошибки. Терпи, Ева, ты это заслужила. Избежать столкновений с ней не удастся. Ведь она уже пять лет в браке с Константином, и у них растет очаровательный сын, а он является частью нашего мира. Происходит ли у них то же самое, что и у нас? Сломаны ли они? Разбиты ли они? Если верить слухам, то Константина и Сони можно назвать относительно счастливой супружеской парой. Несмотря на те обстоятельства, которые я им устроила. Но, по правде, я предпочитаю не думать о том, что у них действительно на сердце. Мне по горло хватает леденящей обители Артема. Артем заворачивает на парковку возле трехэтажного особняка одного из руководителей этого вечера, а внутри меня просыпается острозубый нервоз. Вытягиваюсь и ощущаю, как потеют ладошки. Никак не научусь встречать в лоб любимую мужа. Не способна привыкнуть к этому. Просто… не заставляйте меня и не просите! Никогда! Никогда не будет этого! — Дыши, Ева, а то придётся через минуту-другую вызывать тебе скорую, — шутливо разбавляет молчание Артем, затормозив. Повернувшись, стеклянным взглядом окидываю его: он умиротворенно облокачивается об спинку кресла и, буднично улыбаясь, взирает на меня в ответ. Но от этого расслабиться не получается. В меня будто воткнули тысячу остроконечных игл. — Мы можем уехать отсюда? — выдыхаю вопрос так обреченно, что можно подумать — эта встреча меня убьёт. — Не мели чепухи. Пошли, — как можно мягче произносит он, наклоняется, запечатывает на моих охладевших губах подобие поцелуя и отстраняется. Это соприкосновение губ не что иное, как формальность. Он прекрасно понимает, почему я вся на нервах. И всё равно собирается пойти туда. Ему плевать, какой душевный сдвиг приносят для меня эти встречи. Потому что для него они — глоток болезненного, но воздуха. А легким ничего другого и не надо. Сглатываю вязкую слюну и выхожу из машины следом за супругом. Он тактично дожидается меня, вытянув локоть. Подойдя, я обхватываю его худой ладошкой и судорожно сжимаю пальцы на ткани пиджака. С виду счастливая пара, но на деле сгнившие люди, потратившие себя на боль. Интересно, о чём думают люди, когда смотрят на нас? Что-то вроде «ух, как они здорово смотрятся вместе» или «у этой девушки взгляд, как у затравленной лани, она портит общую картину»? Подхожу ли я Артему хотя бы визуально? Знаю, что его сердце вблизи со мной теряет свой пыл и огонь становится едва теплым. Так может, это не он айсберг, а от меня веет пронизывающим до костей ветром? В любом случае, мы оба всё делаем неправильно. Артем ведёт меня внутрь не спеша, словно ощущая моё обжигающее гортань нежелание идти туда. Эдакое одолжение, чтобы я не слишком злилась и мешала ему. Уверена, он волнительно трясется изнутри и отсчитывает оглушительные удары сердца. Предстоящая встреча с Соней пульсирует у него в висках, и я могу быть для него лишь помехой. Но деться мне некуда. Меня мутит, как только мы переступаем порог особняка. Запахи дорогостоящих и вычурных духов смешиваются с благоуханием цветов, которые, к слову, я терпеть не могу, и превращаются в нечто омерзительное, щекочущее ноздри. Отвращение острыми иглами прошивает позвоночник, заставляя ощутимо вздрогнуть. Супруг, обративший внимание на мою весьма резкую реакцию, вяло улыбается мне и осторожно проходится губами по моей скуле, намереваясь оставить невесомый поцелуй. Но я чувствую лишь сухое прикосновение бесчувствия. Его взгляд судорожно блуждает по помещению. Злость зевает, пробудившись ото сна, и потягивается, сладко причмокивает. Настало её время. Демонстративно передёргиваю плечами, выпрямляю спину и выпячиваю грудь. Окидываю присутствующую свиту нечитаемым взглядом и пытаюсь не дрожать. Какой бы смелой я не выглядела, сердце содрогается, выплевывая кровяные слёзы. Лучше пусть эта огромная люстра из резных подсвечников рухнет мне на голову и размажет мою тощую тушку по полу. Мало, кто будет вспоминать обо мне, как о добром и отзывчивом человеке. Артем дёргает меня вперед, двигаясь целенаправленно к голубой китайской вазе, которая привлекает взор с первых секунд. Я даже запинаюсь острым носом туфли о каблук, и только тогда мужчина чуть притормаживает. Укоризненно кошусь, но он не замечает, потому что его чёрные глаза сверкают необычайно ярко. Он взбудоражено смотрит в определённую точку. Моё паршивое настроение падает ещё ниже. И теперь пузатая злость, окончательно пробудившаяся в моем нутре, разминает плечи. Совсем чуть-чуть и её будет не остановить. — Давно не виделись. Как поживаете? — разрезает слух приторный голосочек Сони, когда мы останавливаемся у той треклятой вазы. Я знала, что с минуты на минуту мы столкнемся и вступим в диалог, но всё равно была не готова к встречи с ней. Как минимум три раза в год нам приходится лицезреть друг друга на подобных мероприятиях, и каждый раз из меня выкачивают все жизненные силы. Наверное, мне никогда не привыкнуть к этому. Меня выворачивает наизнанку, сплющивает и ломает, потому что атмосфера вокруг Артема меняется на сто восемьдесят градусов. Больше не веет пугающим холодом, а наоборот — ладошки согреваются, потому что костер разгорается с новой силой. И даже задевает меня. Не специально, просто из-за того, что я под боком притихшая стою. Тошнит от него. — Прекрасно! — выпаливаю, прежде чем понимаю, что собираюсь извергать из своего рта. Принарядившись, злость уже встаёт в боевую позицию и метится для броска. Какой бы сильной и ослепляющей не была любовь к Артему, я не могу контролировать свою ненависть к этой женщине. — Вы как? Как малыш? На моих губах расцветает отвратительная улыбка, настоящей которую язык ни у кого не повернётся назвать. В глазах полыхает, щеки краснеют от удушающего негатива, скопившегося в легких, а дыхание становится неровным. Моё помутневшее состояние замечает Артем, слишком заметно отдёргивая меня, но я игнорирую. — Растет, — кивает Соня, старательно изображая дружелюбие. Она двусмысленно бросает короткий взгляд на моего мужа, а потом подобно послушной кошке жмётся к молчаливому Константину. — Что насчёт тебя? Уже планируешь становиться мамой? Её вопрос бьёт по затылку, как чугунная посудина. Внутри всё просто стремительно ухает вниз. Что же я могу планировать, если на завтрак, обед и ужин мне подают горькое равнодушие с щепоткой боли? Слова глотаю и смотрю на своего врага пронзительно, так, если бы я хотела поглотить её душу, искусать и выплюнуть после ободранное безобразие. Ненавижу. — Мы только пару месяцев назад расписались, поэтому пока не было времени подумать об этом, — приходит на помощь Артем, неровно поглаживая моё запястье большим шершавым пальцем. Пытается унять мои взбунтовавшиеся эмоции? Мне остаётся только догадываться, как взбешен он внутри. Артем всегда был мастером скрывать свои негативные ощущения, показывая окружающим людям лишь свои положительные стороны. С самого детства его взрослые обожали за подвешенный язык, а наши ровесники мечтали дружить с ним. Мне всегда приходилось тяжко, ведь я была похожа на сгусток чёрной материи с колючими наконечниками на его фоне. Люди боялись уколоться и всячески избегали меня, но только Артему было по силам затупить остриё одной лишь своей улыбкой. Но даже такого светлого и тёплого человека поглотила моя чернь, превратив его в опустошенный сосуд, сохранивший только боль. — Вы ведь не молодеете, Артем, пора уже браться за дело, а то будешь, как дурачок в тридцатку, как Димка, — смеется Константин, поддавшись обманчивому веселью. Думает, что мой муж расслаблен и спокоен, но мне известно больше других — сейчас Артем тлеет и скручивается в болезненный узел. А я замолкаю, потому что остатки здравомыслия тычут мне в нос отворенный замок клетки монстра, поглотившего меня. Снова поддалась ему. — Ну, как мой братишка я точно не буду, можешь не переживать об этом, — отмахивается супруг. На недолгие полминуты между нами повисает неловкая тишина. Константин крутит в пальцах бокал шампанского и тактично улыбается своей жене, неумело имитирующей радость. А я опускаю взгляд и опустошенно смотрю на туфли, потому что мне совсем не хочется видеть, как смотрит на них Артем, туша в себе ревность. — Милая! Иди ко мне! — не сразу узнаю суровый и резкий голос матери. Две секунды мне понадобились для осознания, что «милая» — это я? Да, около того. — Мама? — удивленно округляю глаза, подняв голову. Артем тут же вежливо кланяется и лучезарно улыбается моей родительнице, но та стоически игнорирует мужчину, смотря точно мне в лоб. Когда она видит, что я смотрю на неё, то головой дёргает в немом требование следовать за ней. Она всегда так делает, я могу понимать её с полуслова. Убираю свою руку от супруга, услышав его разочарованный выдох, и мелкими шажками иду за презентабельной на вид женщиной. Моя мама всегда была поглощена своей гордыней и единственное, что видели люди вокруг — это её высокомерие. Но меня никогда не отпугивал её характер, потому что в душе она поистине мягкосердечная и хрупкая. — Что стряслось? — спрашиваю, когда она останавливается за широкой белой лестницей, обложенной мрамором. Хозяин этого дома явно думает о себе, как о царе. — Ты со своим бестолковым мужем видишься каждый день, ничего не случится, если ты уделишь матери немного времени, — недовольно бурчит она, замечая мои нервные подергивания ногой. Нет, дело совершенно не в том, что я не могу уделить минутку маме, а дело в Соне, которая поглощает все мысли и чувства Артема. Я должна быть там и предотвратить это. — Не нужно утрировать, — закатываю глаза, старательно мягко улыбнувшись ей. Не хочу её тревожить. — Тут один молодой человек о тебе спрашивал, — говорит и озирается, словно мы обсуждаем какую-то страшную тайну и кто-то может нас подслушать. Скорее на интуитивном уровне делаю то же самое, хотя и не понимаю для чего. — Какой? И в смысле спрашивал? Женщина пронзительно смотрит мне в глаза, как бы пытаясь отыскать какой-то ответ на моём лице. Но я лишь недоуменно кривляюсь. — Я так понимаю, вы знакомы. Мне очень любопытно, что это за мужчина, — сдержанно отвечает матушка, но я-то внимательная, вижу тень проскользнувшей улыбки. Она сейчас что, довольствуется тем, что обо мне спрашивает какой-то потенциальный, по её мнению, ухажер? Похоже, она, действительно, не переносит Артема и мечтает аннулировать наш брак. — Где он? — уточняю, оглядываясь по сторонам, в поисках знакомого лица. Но вокруг одни старики и мужчины за сорок. Нет никого, кто мог бы мной интересоваться. — Вон тот, — тихо проговаривает она и поворачивает меня совершенно в другое направление. Брови удивлённо ползут вверх, а сердце пропускает удар. —Шепс? — шепотом выдыхаю. Мой начальник стоит в кругу четырех женщин в возрасте и что-то им с мягкой полуулыбкой рассказывает. Светские львицы слушают молодого мужчину с упоением, вычурно хихикая и прикрывая ладошкой, увешанной различными ювелирными изделиями, рот. Непроизвольно взгляд скользит по молодому человеку, как бы запечатлевая его незнакомый для меня образ. Конечно, на нём всё так же идеально сидит дорогой костюм чёрного цвета, подчёркивающий аристократическую бледность, но всё же что-то не то. Обычно Александр более естественный и простой. Сейчас же я вижу некоторую изысканность. Тёмные волосы аккуратно уложены воском, на среднем пальце левой руки красуется массивный перстень с каким-то изображением, но увидеть из-за расстояния не получается, а ещё от моего взгляда не ускользает не свойственная ему доброжелательная улыбка. Симпатичный. — Всё-таки знаешь его. Откуда? — вздрагиваю, услышав над ухом голос мамы. Сглотнув, стараюсь выглядеть расслабленной и невозмутимой. — Это мой босс. — Но ты зовёшь его по имени, верно? — хмыкает женщина, оценивая взглядом Александра. Раздраженно выдыхаю и закатываю глаза. Она не меняется. — Что за намёки, мама? Я Артему не изменяю, — фыркаю, небрежно разглаживая длинную юбку платья ладошками. — Очень жаль, милая, может, тогда на твоих щеках был хотя бы легкий румянец. По твоему лицу видно, что ты изнурена. Мне больно смотреть на тебя такую, — взволнованно говорит она, укладывая свою тёплую ладонь на мою щеку и нежно поглаживая. Тут же смягчаюсь, потому что попросту не имею права злиться, — она обо мне искренне переживает, а я тут устраиваю ей выступление под названием «жуткий темперамент». — У меня всё хорошо, серьёзно, — миролюбиво заверяю, накрыв её родную ладошку рукой и сжав. Она вздыхает и медленно прекращает прикосновение, вернув себе привычный гордый вид. Женщина распрямляет плечи и недовольно косится в сторону моего супруга. Игнорирую злобные искры в её глазах, а сама не оборачиваюсь, чтобы не расстроиться перед ней. Уверена, что рядом с Соней мой муж сверкает, как начищенный лакированный ботинок. — Этот человек, Александр, спрашивал о тебе и Артеме, — говорит мама. — Что спрашивал? Любопытство прорывается через толщу показушного равнодушия. Странные ощущения, но во мне пробуждается интерес к этому человеку. Не могу сказать, что это симпатия или что-то даже похожее на неё, но мой начальник помогает мне чувствовать себя не такой ущербной в своём обществе. Сложно объяснить словами, но разговаривая с ним, мне моя любовь к Артему не кажется такой давящей на плечи. То есть, у меня получается освободить мысли. Почти то же самое происходит со мной во время общения с Альбиной. Могу ли я назвать их двоих своим лекарством? — Задай этот вопрос напрямую ему.