Часть 2

Айгуль казалось, что прошла целая вечность с того момента, как самолёт приземлился в аэропорту Таш-Кумыра. Первое, что почувствовала девочка, это была оглушающая, душащая жара - киргизский август казалось, был создан для того, чтобы расплавить и испарить её тело, замотанное в ненавистное кашемировое платье. Голова под таким же тяжёлым бархатным платком нестерпимо чесалась, по лицу градом катился пот, разъедая глаза, а Айгуль не имела не единой возможности сдвинуть немного тяжёлый платок, облегчить эти мучения - рядом с ней на заднем сиденье автомобиля чинно сидела мать, которую, судя по всему, абсолютно не заботил измученный вид дочки. Пейзажи сменяли друг друга: то жухлая степь, то полупокосившиеся домишки с обмазанными глиной заборами - дувалами, и казалось, что конца-края не будет этой тряской дороге и испепеляющей жаре. - "Мама," - нарушила молчание Айгуль, робко глядя на мать. Та с неохотно подняла голову и смерила девочку недовольным взглядом - "Чего тебе?" - "Я пить хочу." - тихо произнесла Айгуль, с трудом разлепив пересохшие губы. - "Потерпишь!" - фыркнула мать, и, словно назло, запихнула глубже под сиденье бутылку с водой - "Отец ради тебя по дороге останавливаться не станет. Да и негде тут!" - и вновь уткнулась взглядом в окно, давая понять дочери, что разговор окончен. Айгуль мало надеялась на другой ответ, поэтому особого разочарования не почувствовала - лишь где-то в глубине души шевельнулись нотки горечи. Родители никогда её не любили - за что любить-то, если она - девочка. И к тому-же - вторая. Первая - её старшая сестра, Азалия. Она была совсем другой - яркой, смелой, сильной. Несмотря на разницу всего в два года, Азалия была для неё по-настоящему старшей сестрой: учила её читать, писать, ласково журила за проделки и брала на себя все проступки Айгуль - лишь бы младшей сестрёнке меньше доставалось. Сколько Айгуль себя помнила, единственным человеком, который относился к ней с теплом была Азалька. Рядом с ней Гуля чувствовала себя живой и иногда даже счастливой - когда родители уходили куда-то по делам и оставляли их дома одних. Тогда они с сестрой скидывали длинные мешковатые платья, шаровары и платки, забирались на постель в одних нательных рубашках, и болтали обо всëм на свете. Главное было успеть одеться до прихода отца и матери - иначе, как говорила Азалька - влетит. Гуля помнила, как однажды им всë-таки влетело: один раз, когда им было десять и восемь лет, они уснули, разморëнные такой же летней жарой, как сейчас, и не услышали, как звякнули ключи в замке. В их комнату тогда вошла мать, и застала их в таком виде. Гуля помнила, что из сна её выдернула обжигающая боль от гуляющего по ногам ремня и гневный окрик: "Развратницы! Проститутки! Блудить вздумали, поганые!" - обрушивался на съëжившихся девочек удар за ударом. Казалось, от металлической бляшки не было никакого спасения - и тут раздался крик плачущей Азалии: "Не бейте Гулю! Это я предложила раздеться!" Больше в тот вечер Айгуль мать не трогала. За то Азалии досталось по-полной: её не только отхлестали ремнём, но и посадили на хлеб и воду до конца месяца, запретив выходить на улицу, а по-вечерам мать читала ей длинные проповеди, в которых в красках рассказывала, каким карам Всевышний подвергнет блудных женщин, и тех, кто оголяет своё тело, вводя мужчин в грех. Этот случай ещё больше укрепил связь между ними: Айгуль тайком делилась с сестрой едой, а потом они вместе рассуждали, есть ли Всевышний, правду ли говорит мать о вечных муках, которым он их подвергнет когда они умрут, а самое главное - как они могут ввести в грех мужчин, если единственный мужчина в доме - это их отец? Айгуль помнила, как застала сестру в ванной, стирающей юбку, измазанную чем-то красным. Азалия тогда повернулась к ней и умоляюще шепнула: "Только маме не говори!" Айгуль преданно молчала, но спустя несколько дней мать всë же увидела пятна на одежде Азалии, и сразу поняла, что они значат. Айгуль тогда впервые увидела радостной мать, и в бессмысленный раз - плачущую сестру. Айгуль всё не могла взять в толк, почему сестра плачет - ведь её не побили и не наказали, напротив, мама была рада, и даже дала Азалии новое платье. Тогда-то десятилетняя Айгуль и узнала, что значат эти пятна, и что следует за появлением у девушки тех самых "женских дней", как назвала их сестра. Вечером мать и отец собрали большое застолье, во время которого Айгуль выгнали в комнату, а вот Азалию заставили прислуживать за столом. Пиршество длилось всю ночь, а под утро Азалька еле-еле заползла в их комнату - и упала без сил. А ещё через несколько дней к родителям приехали очень важные гости, Азалию переодели в новую одежду, и увели на кухню. Вернулась сестра серая, и по её лицу Айгуль сразу поняла - сватовство состоялось. Жениха сестры Айгуль не видела, но Азалька описала его как старика с козлиной бородкой, пузом, и потными руками. Десятилетняя Гуля в силу возраста ещё плохо понимала всю трагедию, обрушившуюся на жизнь сестры: стать женой пожилого вдовца в двенадцать лет. Она лишь чувствовала, что на Азалию надвигается что-то ужасное, а она очень хочет этому противостоять... Ещё через неделю родители позвали в дом пожилую соседку, согласившуюся присмотреть за Айгуль, а сами, прихватив Азалию, куда-то уехали. Вернулись они уже вдвоём. Айгуль, проявляя невиданную для неё настойчивость, всё пыталась выспросить, где Азалька? Когда она вернётся? Почему её нет с ними? - "Нет твоей Азальки! Всё, забудь - замужем она теперь, не до тебя! А сейчас - ша, отсюда! Давно ремнём не получала?!" - рявкнул тогда отец, а Айгуль всю ночь проплакала о несчастной судьбе Азалии, об их разлуке и осознании, что когда-то этот ужас настигнет и её. С тех пор имя Азалии в доме было под запретом, а за робкие вопросы о сестре Айгуль ждало суровое наказание. За то отец сменил старенькую "семерку" на вполне приличный "Москвич", а в шкафу матери появилось новое меховое пальто и дорогие импортные сапоги... Резкая остановка выдернула девочку из омута воспоминаний: "Приехали!" - раздался голос отца, и Айгуль вылезла из машины, стараясь не за что не зацепиться подолом платья. Добротный глинобитный дом стоял внутри большого двора, по которому туда-сюда сновали откормленные куры и индюки. Между деревьями были натянуты верёвки, на которых колыхались огромные белые простыни - здесь сушили бельё. Двор был окружён глухим дувалом, не дающим даже выглянуть на улицу, и дающим такую тень, что Айгуль казалось, что на мир уже опустились сизые летние сумерки, несмотря на то, что времени никак не могло быть больше трёх часов пополудни. Из дома вышли двое мужчин - те самые, что рассматривали её на сватовстве, и закутанная в платок невысокая женщина. Пока отец бурно здоровался с хозяевами, громко обсуждая предстоящую свадьбу и размер калыма, женщина позвала в дом мать и взяла за руку испуганную Гулю. Айгуль отпрянула от неё, как от огня, но мать крепко вцепилась ей в плечо и прошипела на ухо: "ты что-ж, шайтанянка, будешь нас перед людьми позорить?!" - и указала на женщину: "Это - твоя будущая свекровь! Не вздумай ей перечить, поняла?!" Айгуль, опустив голову, побрела за женщиной, которая уже ощупывала длинными худыми пальцами её тело, и буркнула, обращаясь к матери девочки: "Худая, как смерть! Неуж-то вам на дочь еды жалко?!" - "Так не ест она, Аллах свидетель, ничего не ест!" - залебезила перед сватьей мать Айгуль - "Совсем не ест, больше воду пьёт!" - "Какая же она работница будет, если мало ест..." - недовольно проворчала женщина, тыча большим пальцем туда, где под платьем угадывались острые девчоночьи тазовые кости. Айгуль поморщилась - по правде сказать, ей никогда не давали есть столько, сколько ей хотелось, а порой и вовсе забывали позвать за стол. Вот и сегодня, ей не дали положить в рот не кусочка перед тем, как отправиться в дальний путь, и по всему выходило, что последний раз она ела ещё вчера, в районе шести часов - как раз после вечернего намаза. Вот и сейчас, судя по всему, кормить её никто не собирался. Мать ушла вместе с хозяйкой в более жилую часть дома, а Айгуль привели в полутемную, пахнущую затхлостью комнату, в которой ничего не было, кроме постеленной в углу курпачи - узорчатого ковра, на котором, как знала Айгуль, полагалось спать, медного таза и большого кувшина. Женщина втолкнула Айгуль в помещение, наказала ей умыться и отдохнуть перед встречей с женихом, и ушла, закрыв за собою дверь, а Айгуль бессильно сползла вдоль по стене.