Часть 9: я лягу вместе с тобой.

Громкое восхищение лидера Тосвы было по-настоящему оглушительным. Всегда было интересно, каково держать такую планку? Когда тебе кланяться при каждой встрече, бояться заговорить и тихо пищат, когда тебе что-то не нравится, словно в тебе есть больше, чем в обычном человеке. От одного прозвища «непобедимый» становилось страшно. Майки был недосягаем, мне никогда не понять ход его мыслей, не угнаться за историей достижения власти, но это уже не было столь важно. Нож в его спину войдет как по маслу, если хорошо об этом позаботиться. «Если кто-то не решится, я возьму эту ответственность на себя». Мне не жаль. Ни одна слезинка короля не стоит моего счастья. Мне нравится видеть, когда он мучается, ведь не может принять тьму. Я же в ней родилась. Это моя игра, и у меня хорошие шансы на победу, главное не потерять себя, не встать по одну сторону с ним. Мы принесли в жертву тех же людей, но справедливость не будет восстановлена, пока я не получу то, что по праву принадлежит мне. Это ощущение несправедливости гложет меня изнутри, и я понимаю, что лишь когда я заберу свою долю, можно будет говорить о равновесии. Без этого я не смогу найти покой, и все наши жертвы окажутся напрасными.

Сознание формирует реальность, моей реальностью станет твоя смерть. Сознание.

***

После собрания Тосвы меня перехватил обеспокоенный Такемичи с просьбой о помощи. Я недоуменно посмотрела из стороны в сторону, в надежде не заметить подслушивающих людей. После проверки мне пришлось переспросить парня, ибо суть разговора была уж слишком важной. — Мне нужна твоя помощь, ведь.. Я не могу сказать, просто доверься. — отчеканил блондин. Такемичи точно следует по стопам Шина, ибо в моей памяти до сих пор живет этот брутальный парень, который считал, что одним «я так хочу» можно было свернуть горы. Самое смешное, что этой фразы действительно хватало, чтобы подогнуть под себя все Токио. Назревает насущный вопрос: буду ли я подчиняться Ханагаки и его глупым словам? — Мичи, ты хороший парень, но иногда я просто не могу понять тебя. Мне оставалось только пожать плечами, поскольку заслужить сотрудничество со мной следовало не расплывчатыми аргументами. Увидев мое отношение к ситуации, блондин обеими руками зарылся в свои волосы, выдыхая нервный мат. — Как объяснить… — и снова слышен мат от безысходности. —… Э… Все прекрасно наслышаны о его долгих и порой запутанных разговорах, в которых толку было немного. Вместо ясных и четких мыслей Мичи щедро раздавал «Э-, Бэ- Мэ-», создавая впечатление, что именно это и есть суть его риторики. У вокалистов появился соперник! — Так, давай четко. Мне нужно услышать суть и я могу обещать, что подумаю. Он кивнул, отпуская свои бедные волосы. Зуб даю, каждую минуту волосы с головы парня добровольно собирают манатки и уходят за своими вырваными насильно собратьями, не выдерживая этого психопата. — Это будет звучать странно и вообще… — я вновь попросила успокоиться и рассказать лаконичней. — Баджи грозит опасность и ты должна помочь мне. Мои веки распахнулись от «неожиданной» новости. Вот чего-чего, но этого я и впрямь не ожидала. Изо рта случайно вырвался нервный смешок, от чего наши роли поменялись: теперь удивлялся Мичи. — В смысле, мне и так это известно, Ханагаки. — чуть улыбаясь сказала я, дабы тот не подумал, что я слетела с катушек. — Откуда?! Ханагаки сел на асфальт, чтобы вернуться в состояние террора своих оставшихся волос. Уверена, сейчас он точно думает, что все всё знали и только он ходил вокруг да около. Только вот, понимала будущее своего клыкастого друга одна я, точнее, его отсутствие. Чтобы не стоять в одном и том же месте, мне пришла идея позвать парня в забегаловку неподалеку. Разговор будет долгим, к тому же, не помочь Ханагаки равнялось содействию плана Кисаки. — Тетта Кисаки - мудак, ты же сам знаешь? — блондин кивнул, забирая наш ужин у кассира. Мы обошлись простой лапшой. — Соответственно, немного поразмыслив, мне пришла мысль, что ему выгодно находиться рядом с Майки. Никто не подумает на него, если случится что-то…плохое. Парень кивал, мысленно расписываясь под каждой моей гипотезой, иногда уходя в свои размышления, отчего шпарился горячей водой несколько раз. — На днях я виделась с Хайтани и они раздобыли некоторую информацию. Вальхалла не просто так безглавый ангел, они прямым текстом говорят, что их глава не с ними. До того, Вальхалла не была настолько конченной, чтобы махаться с Тосвой. Значит, их поддели. В общем, я склоняюсь к тому, что псина Тетты является сейчас главным, а он сам шляется у Свастонов. Глаза парня расширились от удивления, как будто он наконец-то нашел ответ на вопрос, который мучил его всю жизнь. В его взгляде читалось осознание, словно он разгадал сложную математическую задачу или открыл что-то важное и давно забытое. — Нам стоит рассказать Майки! — громко крикнул парень, роняя единственную пару бамбуковых палочек, любезно переданных нам старушкой у кассы. — Нет. Такое короткое слово, а столько эмоций на лице парня. Под действием адреналина он кинулся на меня, тормоша руками в стороны. — Но он же сейчас… — Он не глупый, Мичи. Он не сможет попрощаться с Кисаки сейчас из-за их уговора. Таков уж твой лидер. — честно призналась я, отталкивая лицо блондина, которое находилось на чрезмерно близком расстоянии. — Так нельзя! — вновь кричал тот. — В нашем случае - это выход. Единственный, придурок. Я принялась за еду, чтобы та не успела стать холодной. Лапша казалась безвкусной, словно пепел во рту. Слова застряли в горле, больше ни у кого не нашлось сил на продолжение разговора, каждый замкнулся в скорлупу своих мыслей, обреченный на одинокое плавание в океане собственных терзаний. Мы сидели рядом, но между нами зияла пропасть, вырытая горьким осознанием происходящего. За окном маленького кафетерия царила темнота: изредка мерцали огни фар проезжающих машин, а деревья стояли неподвижно, словно застывшие в ожидании. Смиренно, как ни крути, тихо, только мимолетные вздохи парня мешали умиротворенности. Признаться, я уже успела пожалеть, что позвала его с собой. — О чем ты опять вздыхаешь, побитая принцесса? Такемичи дернулся, обронив приборы на пол. Бабушка за кассой недовольно покачала головой и я ее понимала, мне бы тоже надоело постоянно отдавать палочки этому недотепе. — Мне все не дает покоя Кисаки. — честно признался он. — Майки ведь сейчас совершает ошибку, а мы… Моим ответом был кивок, я снова приняла решение не мешать его раздумьям.

***

Кто бы мог подумать, что на заброшенной свалке яблоку негде будет упасть? Народ собрался здесь, притянутый магнетизмом старой доброй «пизделовки», где кто-нибудь обязательно откинется. Все ради всплеска адреналина и острых ощущений, все ради зла и жестокости. Взрослых героев из мультиков попросту нет, все они сейчас пылятся в серых офисах, живя надеждой выбраться из бесконечного круга безысходности. А дети их как раз тут - на арене, где сталкивается не только юношеская сила, но и судьба. — Э!? Кто все эти люди? — Зрители. Я видела, как два моих знакомых пробираются между фигурами таких же детей. Не скажешь, что половина - мои ровесники, а то и младше. «Вот делать нехуй, лучше б математику делали». — Э, девка, че тут шляемся? — шикнул в мою сторону до боли знакомый голос. — Потерялась. — также едко ответила я, махая в знак приветствия двум братьям. Рин ухмыльнулся, притягивая мою тушку в свою сторону. На вопрос «Какого хуя» от одного из них я тактично промолчала. — А Майки осведомлен? — длинноволосый увидел мой недовольный взгляд и переглянулся в немом вопросе со своим братом. — Так мы нарушаем~ Засранец, знает же, что ничего такого я (на данный момент) не сделала. Всего лишь потерялась для вида, подумаешь… — Без шуток, тебе вообще не стоит тут стоять. — Я знаю, Рин. У меня дело тут одно. Конечно, ни один из Хайтани не должен знать, как сильно я переживаю. Если бы только была возможность передать свою дрожь в руках и бурлящее волнение кому-то из этого стада передо мной — я бы сделала это без колебаний. Внутри меня все сжимается от тревоги, и каждое сердцебиение звучит, как громкий удар в тишине. Страх проникает в каждую клеточку моего тела, обжигая изнутри. — Поверим. — глухо посмеялся старший, — Место рядом с нами свободно, прикроем тебя от ненаглядного дружка. «На это и расчет». Громким басом Хэнсэн, тот, кто по объяснению братьев был правителем сия бала, призвал виновников торжества. По одну сторону - Тосва под покровительством «Непобедимого» Майки, по другую - Вальхалла. «… И Кадзутора».

***

— Кадзутора? — переспросила девушка, недоуменно оглядев с головы до ног уставшего от бега Такемичи. — Тебе он нахрен? Объяснять друг не спешил и из раза в раз кидал двусмысленные взгляды на дорогу, будто высматривая кого-то. — Чифую упоминал о нем, хотелось бы побольше узнать. На удивление, всегда спокойная Сато скривила лицо в отвращении, всем видом показывая, как ей не нравится эта ситуация. Её глаза, обычно полные спокойствия, сейчас отражали недовольство, а мимика выдавала внутреннее напряжение. Она взглянула на байк Шина, который недавно починил ее отец и почувствовала, как внутри нарастает раздражение. — Нечего о нем болтать, пошли. Такемичи до последнего не давал брюнетке уйти, крича о помощи во все горло, однако этот лепет уходящая пропускала мимо ушей. — Еще раз ты спросишь о нем, я отдам тебя в руки Кейске, он точно расскажет. — Блондин мог бы поклясться, что видел, как девушка метнула в него яд, наполненный нейротоксинами, отчего в мгновение ока он оказался почти парализованным. Нана не предприняла ни единой попытки развеять густую пелену собственных чар, она поспешно ретировалась в направлении своего дома. В бешеной гонке прочь от неясной опасности она не замечала окружающих, словно лица прохожих превратились в искаженные отражения одного и того же преследователя. Мир расплылся под ногами, превратившись в калейдоскоп размытых форм и давящих оттенков серого. Каждый шаг – усилие, каждая секунда – вечность. Она шла, но не видела; смотрела, но не понимала. В этом бесконечном потоке одинаковых лиц она искала что-то, за что можно было зацепиться, хоть малейшую искру надежды, проблеск узнаваемости. Но находила лишь отражение собственного отчаяния, множащееся в каждой проходящей мимо гримасе. Что это было – провал в реальность, преддверие безумия, или, может быть, жестокая правда, которую она отказывалась видеть прежде? Мир, разоблаченный от иллюзий, предстал перед ней во всей своей чудовищной однородности, в своей беспощадной бессмысленности. И этот гнетущий кошмар, эта парализующая тоска, эта глубокая, пронизывающая все существо агония, ощущение полной и окончательной потери себя в хаосе идентичных лиц, в океане безразличного мира. Это ощущение того, что ты – лишь одна из теней, пляшущих на стенах пещеры, забывших о существовании солнца. И эта забывчивость – ее самое страшное проклятие. «Кадзутора».

***

Мой милый Кадзутора умер так давно, что я даже и не вспомню. Наше знакомство произошло в период дружбы с Кейске. Ханемия стеснялся и изредка заглядывался на мою улыбку, которую Баджи называл страшной, а мне нравились его, хоть и странные, но такие красивые, волосы. Наши разговоры не были приватными, наоборот, мы любили болтать о своем в компании друзей и находили особое удовольствие в том, что смысл этих бесед оставался недоступным, слово мы говорили на секретном несуществующем языке. Порой даже слова были излишни. Мимолетного касания взглядов зачастую было достаточно, чтобы описать нечто в красках, оставаясь непроницаемыми для любопытных глаз. Молчание - было нашим козырем. Кадзутора слышал тишину, умел различать ее оттенок. «С тобой классно молчать, Сато» - эта фраза, сказанная невзначай, пока я возилась с настройкой приемника в гостиной, почему-то въелась в память, невольно став моей основной характеристикой. Ханемия дорожил «нами». Будь я умней, ничего бы этого не произошло. Не было бы ссор, разладов. С нами был бы Шиничиро, а там уж и Манджиро будет спокоен. «Когда мы с Майки разговаривали, я так и не осмелилась произнести его имя». А внутри всё клокотало, рвалось наружу, требовало выхода. Хотелось истошно кричать, проклиная весь мир и собственную никчемность. Хотелось разразиться потоком ругательств, обрушить их на головы всех, кто хоть как-то причастен к этому кошмару. Хотелось зарыдать, выплакать всю боль, всю горечь, всю невыносимую тяжесть вины. Хотелось броситься в объятия ледяной, всепоглощающей безысходности, утонуть в ней, забыться. Не страшно было упасть на колени, обдирая собственную кожу и молить Майки о прощении, заставлять его понять, принять, избавить от этого разъедающего душу чувства вины, хотя бы на мгновение. Но вместо этого – лишь гнетущая тишина, да и та громкая.

***

Грохот вырвал меня из оцепенения, голоса больше не трещали, а лица казались вполне человеческими. Слабая надежда робко пробилась сквозь страх, и я почти улыбнулась. Но улыбка застыла на губах, подрагивая от напряжения. Сердце колотилось, как бешеное, словно готово было выпрыгнуть из груди. Я случайно взглянула на свое отражение в витрине и вздрогнула от неожиданности. Просто... я не ожидала увидеть там себя. Секунду назад я была погружена в кошмар, и вдруг – вот она я, как ни в чем не бывало. Нормальная. Все те же растрепанные прямые волосы непослушными прядями обрамляющие лико, покусанные губы, свидетельствующие о постоянной тревоге и выбеленное известкой бледное лицо. Я испугалась собственного отражения, казавшегося мне секунду назад чужим. «Откуда тут это блядское зеркало?» — Извините, я поставил его сюда и забыл занести в лавку. — щебетал крохотный старичок, корячась в поклоне. «Точно! Я ж байк оставила».

***

Было ли ошибкой не рассказывать блондину о бывшем друге? Возможно, но на ошибках учатся! В любом случае, Ханагаки каким-то чудом более не смел подходить ко мне с такими расспросами, поняв, что мой характер полностью построен черноволосым парнем. Нам обоим хоть бы хны, даже, если речь идет о геноциде. Но ведь сейчас речи о ней не идет? Значит, я все сделала правильно. — Гляди в оба, дура. — тихо шепнул мне Хайтани старший. Видимо слишком громко я думала. Мой утвердительный кивок послужил завершением разговора. Тем временем на поле битвы становилось жарче: Кадзутора разбушевался и уложил «судью», дабы показать свою настырность. — Придурок. — тихо выругался Рин, шатая ногами. «Нервничает не меньше меня». — Поехали. Вся ситуация очень забавляла Рана, который ехидно посмеивался, изредка заглядывая за спину в мою сторону. Чуть реже то же самое делал его младшенький. Вот правильно думала, что не нужно приходить сюда и прятаться за спинами Хайтани, которые только рады будут, если Тосва проиграет. И все же тоска меня охватила уж слишком быстро, отчего я томно вздохнула. Битва началась и стало ясно, что каждый из них бьется за жизнь и уступать не будет. Правда вопрос «нахуя» остается открытым. Ад пуст - все бесы тут. Они слоняются без цели, лишь отголоски прежней злобы в глазах. Бьются не за власть и не за души — просто так, от скуки и от безысходности. Они — вечные сироты ада, обреченные на бессмысленное насилие, чтобы заглушить эхо дома, которого больше нет. — Сато, смотри, кажется, твоего дружка мудосят. — посмеялся старший. Такемичи и вправду прилетело. От капитана это не укрылось, Мицуя громко кричал в попытке привести в сознание Ханагаки. — Куда полез, драться не умеет ведь?! — горестно молила я, будто парень меня услышит. — Заеби, тя слышно. — теперь ко мне повернулся Рин. Такемичи зарядил в морду какому-то амбалу, за что получил моей мысленной похвалы. Может, Ран тоже кинул респект за реакцию, ибо сидит и улыбается. Десять минут, а кажется — вечность. Тосва проигрывает, это чувствуется не по крикам боли и хриплому рыку толпы, а по тому, как ее движения становятся медленнее, как взгляд тускнеет. Лица парней — месиво из крови и пота, из синяков и ссадин, каждая из которых — отпечаток чужой злобы. Они ведь все еще дети. Под слоем бравады, под маской жестокости — перепуганные мальчишки, которых бросили в эту мясорубку, заставили ломать кости и выплевывать зубы. И вдруг, посреди этого кошмара, накатывает тошнотворное осознание: они не машины для убийств, они просто пытаются выжить. А вокруг — апокалипсис в миниатюре. Измученные тела, падающие рядом, — не люди, а тени, зомби, сломанные в этой бойне. Желтая, восковая кожа, синие губы, словно вымазанные чернилами, и фингалы, расплывающиеся по лицам, как кляксы. Единственное, что остается, — смотреть, как Тосва медленно, но верно уходит под воду, как гаснет ее искра, как мальчишки превращаются в монстров, как ад разверзается прямо здесь, под нашими ногами. — Я должна помочь. — Конченная, сиди и смотри. Если не можешь смотреть, вали и не порть праздник. Ран хлопал в ладоши и загибал пальцы в счете упавших тел. В особенности он ликовал, если форма у падшего была черной. — Ублюдок, я вспомнила, почему съебала от вас. Рин перестал раздражительно шатать ногами, все его внимание было заострено на лице брата. Ран сжал руки и встал с места. — Вали, раз так хочешь по геройствовать, может вспомнишь, как коньки откинула после первого поражения. Рин незаметно кивнул. — Идиот. Младший замер, на долю секунды задержав взгляд на нас — короткий, цепкий взгляд, оценивающий обстановку. Ни тени любопытства, ни проблеска сочувствия — лишь холодный, анализирующий расчет. Глаза сузились, превратившись в узкие щели, из-под которых пробивался отблеск настороженности. И внезапно, словно оборвав нить размышлений, он резко потянул Рана за руку. Тот в свою очередь вновь улыбнулся и невинно спросил: — На кого ставишь, Сато? — мои глаза нацелились наверх. — Изящнее пизделовки не видел. Майки... Смотреть на него сейчас – как смотреть на затмение солнца. Вся его яркость, вся его харизма, вся эта внутренняя сила, что всегда безоговорочно вела нас за собой, словно померкли. Он сломлен, раздавлен. Кадзутора стоит перед ним, как живое воплощение страха, боли и той самой тьмы, что всегда жила на задворках его души. Майки на коленях – это противоестественно, это неправильно, это как если бы земля перестала вращаться. Я вижу, как он борется. Внутри него идет титаническая битва, но снаружи он выглядит… пустым. Словно вся его энергия ушла на то, чтобы сдерживать бушующее в нем пламя вины. Он слушает Кадзутору, каждое его слово – как удар плети, рассекающий его сердце. Кадзутора как бомба замедленного действия, которая вот-вот взорвется, разнеся все вокруг на куски. В его глазах – безумие, но за ним скрывается такая глубокая, такая всепоглощающая боль, что от нее самой хочется кричать. Он потерялся, заблудился в темноте, и теперь тянет за собой остальных. Он обвиняет Майки, потому что ему нужно на кого-то переложить свою вину, потому что он не может справиться с собственной болью, с собственным страхом. И в этом его трагедия. Он – жертва обстоятельств, собственных слабостей. Манджиро и Ханемия как две стороны одной медали, как две половинки одного целого. Они словно отражение друг друга, только один – свет, а другой – тень. И сейчас тень пытается поглотить свет, задушить его в своих объятиях. И я боюсь. Ужасно боюсь. — Дежите крепче! Удар металла отрезвил. Не только Сано, но и меня. До этого момента все происходящее казалось дурным сном, кошмарной фантасмагорией, в которой я играла роль стороннего наблюдателя. Но этот звук – резкий, оглушительный, пронзительный – словно вырвал меня из оцепенения, заставил осознать всю реальность происходящего. Удары продолжались, неумолимые, зверские, они сыпались на Сано, как град. Кадзутора, словно ведомый невидимой рукой, выбивал из него жизнь, с остервенением, в котором читалось лишь безумие. В голове, как в дешевой игре, возникла мерзкая визуализация: полоска жизни, неумолимо тающая с каждым новым ударом. С каждым новым хрустом костей, с каждым стоном Сано эта полоска становилась короче, приближая его к черте, за которой не было возврата. Даже Ран и Риндо, обычно равнодушные ко всему, кроме самих себя и своей силы, молча наблюдали за происходящим. На их лицах не было привычной ухмылки, только холодное, отстраненное внимание. Привыкшие к насилию, к крови, к боли, казалось, были заворожены этой сценой – этой медленной, мучительной агонией. — Майки проиграл. Глаза уже не видели из-за мутной пелены моего страха. —…Убить врага? Ты под этому принципу убил моего брата? -Э? Сано сорвался с места, не было ни криков, ни вопля, ни бравады. Только одно стремительное, грациозное движение в сторону виска. — Манджи не может продолжить. Ран повернулся на мой голос, пропустив момент падения главы. Ярость съела его, как и полагается настоящему эгоисту. — Майки рухнул?! Толпа придурков рванула в сторону стальной горы, что так долго сдерживала груз. Все, чего хотели гиены: подбить поврежденного льва и забрать титул «убийцы непобедимого», будто не видят, что этот титул - не корона, а петля. — Нана, иди. — тихо шепнул Риндо, кивая в сторону свалки. — Никуда она не пойдет, сиди и наблюдай. Я кивнула, потрепав волосы младшего. — Не будь такой сукой, Ран. Я буду бесконечно рада, если ты придешь провожать меня на тот свет. Длинноволосый поджал губы, отворачиваясь в сторону. — Не забудьте повесить на мою могилу голову Тетты. Толпа отчего-то ликовала и смиренно наблюдала за действиями неизвестного героя. — Ну кто бы мог подумать… Тетта Кисаки во всем своем хамском обличии возвышался над парнем, что так рьяно надеялся заполучить голову Сано, а за ним… — Харе, Баджи! — кричал издали Рюгудзи, будто это помешает Кейске совершить задуманное. Буду сволочью перед самой собой, если не признаюсь: я всё знала. Не по размытым догадкам Такемичи, вечно бегающего с выпученными глазами, и не по дотошным планам Чифую, а интуитивно, нутром чувствовала. Это моя женская логика, которую даже гению Кейске не понять, с его любовью к схемам и просчетам. Для меня всё кричало об очевидном: Баджи вынужденно надевает маску злодея, чтобы его ненавидели, отталкивали, не мешали ему делать то, что он должен. Классика жанра, голливудский боевик в лучшем виде. Самопожертвование во имя общего блага, где герой, отринутый всеми, тайно спасает мир. Я знала, что сейчас все идет по плану, именно от этого мои ноги повели меня к эпицентру. — Вставай, Кейске. Баджи, что был откинут, недовольно скорчил лицо. Стало ясно, что он отвратительно ненавидел меня за геройство. «Хотел один быть героем, но получилось как всегда». — Хуль ты тут забыла, шмакодявка. — Можешь считать, что я тоже отвернулась от Тосвы. — Дура. Противиться не стал, лишь принял помощь и пустил все на «будь, что будет». — Я не позволю… вам… нет… Чифую, как и всегда, решил не оставлять нас одних. Никак не успокоится, все равно лезет на рожон и нарывается на раздачу пиздюлей. — Отойди, Чифую. Он рвано дышал и не двигался с места. Выглядел так, будто подуешь - упадет, а нет, даже на ногах стоял. — Чифую, сгинь. Мои слова разожгли прежнюю злость в Матсуно и он закричал во все мощи: — Нана, если ты встанешь рядом с ним, то предашь Майки! Толпа разбушевалась пуще прежнего, потому что эти слова и без контекста хорошо понятны. Странно только то, что на поле боя девка. — Нана, вали нахуй оттуда! — вновь кричал Кен, подзывая слезть. — Я и так стою рядом. Чифую, улыбнись и будь счастлив. — пошутила для улучшения настроения, но почему-то не особо помогло. — Я не понимаю вас обоих… Ты знала обо всем, да? — кивнула. — Зачем ты таскалась с Ханагаки? Почему ты просто… — Тогда бы ничего не получилось. Все просто, в крысу наблюдать за каждым из вас интересней. — парень покачнулся, теряя равновесие. — Баджи совершил ошибку, когда бросил меня, я ведь и за ним наблюдаю. Кейске усмехнулся. — Идиотка, я и так это понял. Хуево пряталась за Хайтани. Это не моя вина, что ты нашел меня, хотя я и пыталась спрятаться. Просто… так и должно было быть. Мы связаны. Мы – одно целое, даже если судьба решила нас разъединить. Мне достаточно было одной искры, одного намека, чтобы понять, что задумал Баджи. А ему, в свою очередь, не нужно было слов, чтобы дать мне понять: он делает это ради нас, ради всех. — Не сейчас надо убивать Кисаки ради свастонов! — не унимался Чифую. Я уже говорила, что он нарывается на очень хорошие пиздюли? Именно этого он и добился, Баджи хорошенько грохнул его металлическим орудием, предназначенным для Тетты. — Оптимистичный ты, Чифую, не знаешь, что у тебя в голове. Я продолжаю стоять на месте, в надежде о благополучном исходе, пока оба парня перемалывают друг другу кости. Встревать в такие личные диалоги - не мой конек, но среди нас явно есть такой тип. И он попался на крючок. — Не так быстро, Мичи~ Ханагаки не слышит и продолжает пилить взглядом черноволосого парня. Неужели он правда думает, что проскользнет? — Мне нужно, Нана! Перестань ввязываться! Майки будет в ужасе, если узнает… — Что мне до него? Из него выбили всю дурь, осталось только сбросить Кисаки. Парень все также принимает попытку уйти от меня, а потом и вовсе наступает на мою ногу и бросается на Кейске. — Нана, не удержала? — усмехается тот, видя мои мучения. — Извиняй, проворливый попался. Чифую застыл, как изваяние скорби, словно окаменев под бременем горя. Он не мог, не хотел, не смел поднять руку на Баджи, предать дружбу, растоптать все, что их связывало. Для него это было равносильно смерти. Такемичи, словно очнувшись, перестал обнимать Баджи, отпустил его, как нежеланный груз. Но взгляд его был уже направлен в другую сторону. Он оглядывал место рядом с Кисаки, словно искал недостающий элемент головоломки. И в его взгляде промелькнуло осознание. Он понял. Там не хватало одного очень важного, очень значимого… очень опасного персонажа. И эта зияющая пустота, говорила о многом. Холод сковал меня, словно превратил в ледяную статую. Взгляд приковался к Кадзуторе, подозрительно близко стоящему к Кейске. Сердце замерло, пропуская удар за ударом. Инстинкт закричал об опасности, о неминуемой трагедии. Ноги словно приросли к земле, не в силах сдвинуться с места. Мозг лихорадочно просчитывал варианты, но время, казалось, замедлилось, растянулось в мучительно долгую вечность. И вдруг Такемичи. Он оттолкнул Кадзутору, в последний момент предотвращая непоправимое. Движение было таким быстрым, таким решительным, что все произошло в мгновение ока. И только после этого, когда опасность миновала, ко мне вернулась способность дышать. Только дышать стало тяжелее. — Ты как? — Царапина. — ответил пострадавший, умалчивая о возможной беде. Царапина… Ну как же. — Баджи? — на мой волнительный голос он не отозвался, не смея даже поднять взгляд. Потому что нагло врал и выпячивал грудь вперед, пока со спины начинает вытекать жизнь. Я больше никого не видела. Мир сузился до него одного. Остальные перестали существовать. Нет смысла метаться, кричать, пытаться что-то изменить. Все бесполезно. Он истекает кровью, он умирает на моих глазах. Он знает, кто вонзил нож, знает, что этот нож вонзили не только в него. По моей спине тоже течет кровь. Там тоже дыра, пробитая той же самой болью, тем же самым отчаянием. Мы умираем вместе. — Позаботься о Майки. — кидает он напоследок, прежде чем уйти прочь, только далеко он не уйдет. — Посмотри мне в глаза, Кейске. Он посмотрел на меня, испепеляя ненавистью, прожигая роговицу, словно хотел выжечь меня из своей памяти, из своей жизни. В его карих глазах плескалась ложь, густая и вязкая, как патока. Знал, что я увижу ее, распознаю обман, несмотря на все его старания. И именно поэтому молчал. Потому что слова были бы лишними. Потому что правда, которую он скрывал, была слишком ужасной, чтобы ее произнести. Молчание - не знак согласия, молчание - это пытка. Он не смотрит на меня и я знаю, почему. Он умирает, не хочет видеть в моих глазах боль, страх, отчаяние. Не хочет видеть отражение своей смерти. Молчит, потому что боится. Боится увидеть мою реакцию, боится признаться, что все кончено. Боится сломать меня окончательно. И это молчание – его прощание. Не слова, а отсутствие слов. Не взгляд, а отказ от взгляда. Он дарит мне эту тишину, эту отстраненность, чтобы я запомнила его сильным, смелым, непобедимым. Он молчит, чтобы я не видела его слабость, чтобы я не сломалась, чтобы я смогла жить дальше. Он молчит, жертвуя собой, своей болью, своими последними словами. Он молчит ради меня. Ради него существую и я. Ради него я его отпускаю на погибель. —Будешь ты героем или злодеем, я пойду по твоим стопам. Тебе нужно лишь сказать и я стану твоей правой рукой. За мир или против него.

Дурная, я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты не поняла кто есть я. Слишком ты хрупкая, чтобы идти за мной.—

—Если я и впрямь такая хрупкая, сломай меня быстрее, чем это сделает кто-то другой. Вокруг – хаос. Разорванные тела, словно брошенные куклы, валяются повсюду. Они пали жертвой его, смертельно раненного, человека. Почему не я лежу там, среди них, освобожденная от этой боли, от этого чувства вины? Было бы легче. Гораздо легче. Не чувствовать этого разрывающего сердце отчаяния, не видеть его страданий, не знать, что все это происходит из-за меня. Было бы легче, если бы меня не было. Если бы я никогда не встретила его, если бы я не стала частью этого кошмара. Ожидание конца тянулось бесконечно. Оно было длиннее Великой Китайской стены, извилистее Амазонки. Каждая секунда – как удар плетью, как напоминание о неизбежном. Я понимала, что он падает. Падает в бездну, забираясь все выше и выше, словно нарочито приближая свою гибель. Кейске стоял над Кисаки, словно ангел возмездия. Металлическое орудие в его руках, окровавленное и зловещее, блестело в лучах солнца. И этот блеск, этот отблеск света на стали, отражался и во мне. Как и мое оружие. Тоже металл, тоже блеск, тоже кровь. Кейске вершил свой суд, а я готовилась к своему. Ожидание закончилось. — Черт… Вот насколько меня хватило. Тетта стоял на месте, продолжая мастерски отыгрывать свою роль. Было видно - он стал умеренно спокойным, Баджи был единственной занозой в заднице. — Прощай. — тонкая рукоять обосновалась в моей руке. — Сдохни. Рука взметнулась вверх, очерчивая в воздухе смертельную дугу. Внутри клокотала ярость, жажда мести, желание покончить со всем этим раз и навсегда. Я была готова обрушить всю свою боль, все свое отчаяние на голову того, кто разрушил наши жизни. Я замахнулась, полная решимости завершить начатое, но… что-то снова помешало. Тихий шепот, едва слышный, словно дуновение ветра, остановил меня. Этот голос… Я узнала его из тысячи. Баджи. — Не нужно… — прошептал он, из последних сил подтягивая меня к себе. Его рука, слабая и дрожащая, обхватила мою. И в этом прикосновении, в этом последнем жесте защиты, было больше любви, чем во всех словах мира. Он переместил мое тело, закрыл меня собой, спас меня от непоправимого. От самой себя. — Ты не такая, Нана, чистая. Слезы захлестывали, как бурный поток, я рыдала навзрыд, как последняя сука, потерявшая все на свете. Боль разрывала меня изнутри, выворачивала наизнанку. Я чувствовала, как с каждой его уходящей секундой умирает и часть меня. Он лежал, бледный и неподвижный, и находил в себе силы успокаивать меня. Говорил тихие слова, словно умирает не он, словно это обычный день, обычная ссора, которую можно уладить парой добрых фраз. Но это конец. Во мне тоже что-то замерзает, превращается в лед, отрывается и покидает, оставляя зияющую пустоту, которую ничем не заполнить. — Дурдом. — прошипел Тетта, поправив свои очки. — Сука, как только заснешь, я обязательно вырежу твое тело. Кейске даже не уронил слезы, держался, будто я не знала, какую цену он платит за эту стойкость, за каждую сдержанную слезу. Ты мое море, но я плохо плаваю. — Ну как, глава? — обратился Тетта к пришедшему в сознание Майки. Сано ничего не ответив поперся в сторону Кадзуторы. — У тя че лишняя жизнь появилась? Поделишься может или все таки сгинешь к чертовой матери? Кисаки закатил глаза, но все же ринулся следом за главой. — Ты как? — тихо спросила я, укладывая голову Кейске к себе на плечо. — Я рад, что ты такая же ебнутая, как и в моей голове. — пришла и пустилась по его тропе. — Баджи, мне так страшно. Он кивнул, поглаживая меня по голове своей холодной рукой. Понимает, что я не пойму его решений. — Все уже хорошо, ты справишься. Я не справлюсь без тебя. Рядом со мной лежала все та же железка, хозяин которой благополучно ушел без разбитой напрочь бошки. — Баджи, возьми. — Я даже под дулом пистолета не буду этого делать. Мокрые от слез веки создавали омерзительное ощущение слипшейся кожи. — Помнишь, мы играли в игры на желание. Я свое так и не загадал. — припоминается ему. — Вот ты вспомнил. Давненько это было. Кажется, в прошлой жизни, когда нам было около двенадцати. — Я хочу два желания. Я улыбнулась, завивая его волосы на свой палец, лишь изредка пугаясь от шумных ударов Майки. — Первое, поцелуй меня. Слова повисли в воздухе, словно хрупкие снежинки, готовые растаять от одного неверного вздоха. В этот миг мир схлопнулся до размеров нашей вселенной, безжалостно отсекая все лишнее, оставляя лишь нас двоих наедине с неминуемым. Я, жалкая марионетка судьбы, ощущала себя ничтожной пылинкой на фоне его угасающей звезды. Я наклонилась, словно под гипнозом, не в силах сопротивляться властному зову судьбы. Мои губы, дрожащие от страха и отчаяния, коснулись его губ – сухих и холодных, словно опавшие листья. Это был не поцелуй любви, а отчаянная попытка вдохнуть в него ускользающую жизнь, передать частичку своей души, чтобы хоть на мгновение отсрочить неизбежное. В этом прикосновении не было страсти, лишь боль, прощание и безграничная нежность, словно последний луч солнца, ласкающий землю перед наступлением вечной тьмы. Время замерло, превратившись в бесконечную секунду, в которой уместилась целая жизнь. В моих мыслях проносились обрывки воспоминаний: наши смешные ссоры, тайные встречи, мечты о будущем, которому никогда не суждено было сбыться. Каждое мгновение отдавалось острой болью в сердце, словно кинжал, вонзающийся все глубже и глубже. — Отпусти меня. Слезы вновь полились по лицу, заворачивая в ураган эмоций. Горе, словно хищная птица, терзало мою душу, вырывая из нее клочья надежды и веры. Отчаяние, подобно змее, обвивало сердце, сковывая его ледяными кольцами. В этот миг я чувствовала себя сломленной, раздавленной, выброшенной на берег жизни, как пустая ракушка, лишенная своего жемчужного сокровища. Я смотрела на его неподвижное лицо, пытаясь запомнить каждую черточку, каждую морщинку, каждую родинку, словно стремясь запечатлеть его образ в своей памяти навечно. Но время безжалостно стирало краски, превращая его в бледную тень, в призрачное воспоминание, которое с каждым мгновением становилось все более размытым и нечетким. — Майки! — крикнул Кейске, но ответа не было. Тишина. — Майки! Он встал, оставляя меня на том же месте. — Разозлился из-за меня? — мертвый человек ходил на двух ногах, это трудно осознать, принять. — Я не умру от такой раны. Сердце кольнуло; ножа я все так и не увидела. Три секунды мне понадобилось, чтобы кубарем свалиться с этой проклятой могилы-свалки. — Баджи, прекращай, мать твою! Его губы тронула мягкая, прощальная улыбка. "Прости..." – шепот, застрявший у меня в горле комом. Нож, словно продолжение его руки, без колебаний вонзился в израненную плоть. Вместе с последним вздохом угасла и моя надежда, оставляя лишь пепел боли на сердце. Я больше не хотела смотреть ему в глаза, потому что врала. — Нана, ляг со мной. — спокойно сказал Кейске. — мне кажется, я умираю. — Баджи, я не оставлю тебя там одного. Просто потерпи… — Нана, дай мне свою руку. — дрожащая рука коснулась его умиротворенной. — Ты брала с меня обещание тогда, я дам свое. Живи ради меня, мы успеем встретиться. — Баджи… — Не плачь, я сам виноват, что не сберег тебя сегодня и все получилось наоборот. Никак не набрался смелости, сказать, что очень люблю. Прости. Он сжал мою руку, покрывая своей, мертвецки холодной. — Майки будет защищать тебя, а я буду наблюдать. Скажи маме, что мне жаль. — Тебе не жаль, эгоист! — секундная злость перетекла в отчаянный плачь. — Ты не дал мне даже побыть с тобой, зная, что сдохнешь! — Не ненавидь меня, Сато. Не сегодня. — рука по-хозяйски расположилась на моей щеке, вытирая крупинки слез. — Ну и ну, уже мерещится… — Баджи, я всегда тебя любила. Безумно люблю и буду любить всегда. Дождись меня, прошу. Он кивнул и посмотрел на Чифую. — Поедим лапши? На троих, одну острую для Наны… — улыбка не сползла с лица. — Спасибо вам.

***

Я вижу тебя в каждом черном коте, дерзком и независимом, как ты сам. Лишь бы ты не исчезал из моей памяти, не растворялся в бездне времени.

Наши имена не украсят помпезные монументы героям., пусть это будет мраморная табличка с ангелом, а на стенах усыпальницы красным маркером обведено слово

люби.