Chapter V. Red Sticky Tale

Пёстро-алый тотчас ударил по глазам, стоило дверям лифта с едва слышимым противным лязгом открыться. Несмотря на то, что первый этаж также был обустроен в красных оттенках (по большей части они уходили в глубокий бордовый, что хорошо гармонировал с позолотой, украшающей фурнитуру холла), контраст со вторым этажом прямо-таки бросался во внимание. Слишком ярко, слишком насыщенно, слишком... удушающим казалось пребывание там, когда нога ступила на красную дорожку коридора. Лампочки-экономки откидывали тусклый теплый свет, покачиваясь на тонюсеньком проводе, что пробивался сквозь отверстие в потолке. Оглянув обе стороны безлюдного коридора, ты, щуря глаза, взглянула на источник света, работающий с перебоями. Морщинки расплылись на лбу, а уголки губ сунулись вниз – на лице в ярко-красных тенях отображалось недовольство. С одной стороны, ты понимала, что провести эту ночь в отеле, пусть и не самом лучшем, но в отдельной от Ангела комнате, было идеальным вариантом, но с другой... Чистюля до мозга костей в тебе сейчас билась в истерике от осознания того, что придётся ночевать в чужой постели, под чужим одеялом и с чужими полотенцами, пусть они и чистые! «Ладно, иногда нужно засунуть свою зону комфорта куда подальше...» – смирившись с реальностью, подумала ты, и перевела взгляд с лампочки на ключи в руках. — Поставь будильник на семь тридцать. Не успеешь проснуться, останешься тут. Ждать я тебя не буду, – единственное, что было брошено тобою в адрес Ангела, всё это время стоящего позади, как сторожевой рыжий пёс. Не удостоив его и взглядом, ты молча побрела по коридору, выискивая взглядом нужный номер. И с каждым пройденным вглубь метром тишина растворялась в гомоне, доносящимся из-за дверей номеров. Оживленный крик супружеской пары, ругань и матерная брань в сторону друг друга, от чего глаза невольно распахивались в изумлении; звук битой посуды, а следом неестественно громкий хохот, посылающий дрожь по телу; отчаянный женский плач, что острыми когтями раздирал душу любого проходящего, задевая своим остриём сердце; шипение телевизора, застывшего на нулевом канале. С виду захудалый отель оказался намного оживлённее, чем ты могла себе подумать. — Двести двадцать пятый, двести двадцать шестой, седьмой... Двадцать восьмой, тридцатый... О! Мой! Дверь под номером «231» абсолютно ничем не отличалась от всех остальных. Густая темнота была единственным, кто встретил тебя, стоило провернуть ключи в замочной скважине и отворить хлипкую дверь. Как трясина, густая и непроглядная темень глядела в ответ, заманивая своей неизвестностью. То ли от неё, то ли от холода, разящего изнутри комнаты, по спине прошлись мурашки, и рука машинально потянулась к телефону в кармане. Пара прикосновений по экрану, и фонарик уже освещает убранство комнатушки, порог которой ты так и не переступила. Не обращая внимание внимания на гул сердцебиения, басом отдающееся по барабанным перепонкам, ты кинула взгляд в сторону лифта, туда, где минутами ранее стоял Ангел. Зачем? Не знала. Но его там уже не было. Решив, что Ангел нашёл свой номер и уже наверняка удобно умостился на кровати, ты тяжело вздохнула, переступая порог комнаты. Немного оглядевшись, прямо возле двери рука нащупала переключатель и комнату тут же озарил яркий жёлтый свет всё тех же дешёвых лампочек. Однако это ничуть не мешало рассмотреть комнату! Также как и холл с коридорами, интерьер комнаты был выполнен в оттенках красного: тёмно-красные стены, мебель, ковёр и даже постельное. Над большой двухместной кроватью висело большое зеркало, выложенное из множества квадратных кусочков, словно мозаика; граммофон на журнальном столике возле высокой вазы с живыми розами; одиноко стоящий торшер с рюшами в углу комнаты и старенький телевизор поодаль. «В целом всё даже очень опрятно…» – подумалось, когда кончиками пальцев приходилась по комоду, на котором пыли так и не обнаружилось. А дальше разглядывать номер не было ни сил, ни желания, ведь всё, чего тебе хотелось, это принять горячую ванну, смыть с себя всё раздражение и усталость, и спокойно лечь спать. Поэтому, скинув с себя небольшой рюкзачок, усталые и до крови натёртые ноги сами поплелись в сторону ещё одной двери, за которой и находилась ванная комната, такая же красная, как и всё остальное. Чугунная белоснежная ванна на львиных позолоченных лапах, выполненная в викторианском стиле, алые, аккуратно сложенные полотенца прямо на ней; занавеска с рисунком распустившихся маков, коврик и небольшой умывальник, на котором в ряд были выставлены средства личной гигиены, от арома-масел до зубной пасты. Вид ванной комнаты захватывал дух – она и вправду была роскошной! — В такой и утонуть не стыдно, – рассмеялась ты, с уставшей улыбкой оглядываясь по сторонам. Скинув с себя промокший пиджак, ты повесила его на сушилку. Вещь за вещью падала на пол, до тех пор, пока на теле не осталось ничего, кроме белья. Шум набирающейся воды успокаивал расшатавшуюся за весь день нервную систему. Ни соседи за стенкой, ни дождь, что бил по карнизам, сейчас не имели для тебя значения. Лишь ты, горячая ванна, пар которой туманом окутывал комнатку и зеркала в ней, и тишина – всё, что было нужно. Аромат в воздухе становился всё слаще, что лишь сильнее расслабляло. Нотки мёда с молоком слышались отдалённо, по большей части преобладало нечто более терпкое и пряное. И когда, оставив на коврике нижнее бельё, ты погрузилась в горячую воду по самую грудь, блаженно закрыв глаза, готова была поклясться, что в совокупности с теплом, так приятно обволакивающим твоё тело – точно мошка, окутанная слизью паразитической личинки, – и этим дурманящим ароматом, вылезать отсюда точно не хотелось! Словно кокон, ванна дарила тепло и комфорт, в котором так долго нуждалось твоё тельце. — «Lollipop, lollipop, lolli-lolli-lollipop...» Звук резко включившегося граммофона вырвал из сети горячего пара так же быстро, как и затащил. Сердце пропустило удар, а тело напряглось, услышав до боли знакомый мотив. «Разве мог он сам включиться? Я ведь закрыла комнату изнутри, никто не мог войти. Может от старости барахлит?» – вопросы, как рой мух, налетели, вытеснив из момента безмятежности. Слушать эту пластинку в сотый, если не тысячный раз за этот день, ты не собиралась, и потому, встав из ванной и обмотавшись полотенцем, подошла к граммофону. Подняла мембрану, прекратив назойливое проигрывание, и убедившись, что в комнате никого нет, пошла обратно в ванную. Горячая вода, словно густой сироп, накрыла тело и грела его изнутри, оставляя на поверхности лишь пену, точно пушистое одеяло. Глаза в удовольствии закатились, а с уст сорвался стон – ноги приятно тянуло и покалывало после нескольких часов пребывания в мокрых вещах, неприятно прилипающих к и без того замёрзшему телу. — «Sweeter than candy on a stick, huckleberry, cherry or lime...» И вот опять сердце пропустило удар. Ты точно выключила граммофон! Либо всему виной неисправность старого проигрывателя, либо... Либо то, о чем думать совсем не хотелось. Раздражённо выйдя из ванной, кое-как обмотав вокруг груди полотенце, ты вновь подошла к треклятому граммофону, на этот раз вынув из него пластинку, чтоб уж наверняка. — Пиздец какой-то, ей-богу... – казалось, будто всё было против тебя! Натёрла мозоли до мяса, промокла как облезлая кошка, удостоилась "радости" быть в паре с Ангелом в свои же выходные, словила паническую атаку в кинотеатре, опозорив себя перед этим недоумком, а теперь и принять ванну в тишине не можешь. Ты была уверена, что ещё парочка таких подарков судьбы и одним приступом точно не отделаешься! Вспоминая все эти неприятности, сердцебиение вновь участилось, а дыхание становилось всё более затруднённым. — Успокойся, всё нормально! Просто успокойся! – словно мантру, повторяла ты себе и, закрыв лицо ладонями, поджала колени к груди. Приближение неизбежного ощущалось так же четко, как и чувство глубоко впивающихся в скальп ногтей, в попытке заземлиться. Вопрос был лишь в том, когда оно ударит по тебе. Кап. Кап. Кап. Казалось, в этот момент падение капель с крана о воду, было соизмеримо с падением бомбы на Хиросиму, но именно это и помогло высунуть голову из панциря, на мгновение позабыв о панической атаке. Капля за каплей падала вниз, ныряя под мелко лопающуюся пену; капая целебным успокоительным на воспалённый разум, обожженный зарождением лихорадки, которая проявит себя если не сегодня-завтра, то точно послезавтра. Сейчас было не до неё. Сейчас было ни до кого. Устало вздохнув, разлепляя тяжёлые веки, ты откинулась на спинку ванной, медленно, но осознанно скатываясь вниз, вниз, вниз, пока уровень воды не оказался у подбородка. Мгновение и твоё тело полностью погружается под воду, затаив дыхание. Приглушённый гул играющей воды; пена, словно тучи, закрывающая взору то, что на поверхности; тепло, коконом обволакивающее с головы до пят – всё это действовало лучше любого успокоительного. Хотелось остаться в этом сладком пузыре безмятежности и никогда не вылезать, чтобы не обжигаться, не испытывать боль, не чувствовать все те чувства, от которых до кома в горле воротит и не встречать больше тех, кто распаляет все эти противоречия внутри тебя. «Спрятаться и больше никогда не всплывать...» Казалось, будто под водой время шло бесконечно долго, когда на деле прошло не больше тридцати секунд. Шум волн, разбивающихся о стенки ванной, потихоньку стал сменяться чем-то отдаленно знакомым, чем-то, что раскалённым клеймом на памяти оставило след, чем-то, что тут же заставило вынырнуть. Черная пластинка с названием группы «Chordettes» и их песни «Lollipop» лежала прямо на раковине. Ты вытянула её из граммофона, когда в последний раз ходила выключать внезапно включившийся проигрыватель. Если всё это всё действительно взаправду и ты не сошла с ума, каким образом он опять проигрывает её, если пластинка вынута? Вода, мгновением ранее обжигающая тело кипятком, сейчас до самих костей обжигала холодом Коцита. Её сладкая, тягучая консистенция, некогда напоминающая молоко с мёдом, теперь была сравнима с торфом, что всё глубже и глубже засасывал вглубь болота. Сладость мака, витающая в воздухе, как мухоловка, раскрылась с другой стороны - тошнотворно пряным запахом сырого мяса и железа, захлопнулась, так и не дав тебе разглядеть реальность, что как глюк в системе, показала себя. И только ретро пластинка разносила по 231 номеру лёгкую безмятежность, перекрикивая всплески тягучей воды.

* * *

Шелест фантиков и шипящий, как голос старого курильщика, шум, доносящийся из чёрно-белого экрана, разбивались о стены иллюзорно уютной комнаты Ангела. Бездумно пялясь в маленький телевизор, он, не считая количество, закидывал в рот конфету за конфетой. Шоколад вязко тянулся во рту, прилипая к белоснежным зубам так же цепко, как грязь застревала под ногтями. Приставал к дёснам, томился, а после скользил вниз по гортани, пачкая её своей приторностью вкуса. Вкуса, который так хорошо граничил со сладостью переспелых плодов, заплесневелого мёда и чего-то другого... Чего-то едва уловимого и металлического. На мгновения Ангел задумался об этом, когда прошёлся языком по зубам, вбирая в себя остатки необычного послевкусия. Подумал о чём-то, а после перевел своё внимание на фильм. Скучающий взгляд, будто магнитом, был прикован к мерцающему в полумраке комнаты экрану. Диссонансные скрипы нарастали с каждой секундой всё выше и выше, старались затянуть зрителя в паутину нарастающего страха с тревогой, что дрожала на её узорах. Всё так и подводило к тому, что большой страшный паук вот-вот вылезет и его жертве бежать будет некуда. Наигранный ужас на лицах актёров мог напугать, но только не Ангела. Для демонёнка фильмы ужасов были не более, чем обыденной программой по новостным каналам. Он повидал гораздо большее, то, что даже самые потаённые закутки человеческого сознания не смогут вообразить; он – Демон Ангела, был тем, кто, при желании, мог вселить этот самый ужас. Но, к счастью, или, к сожалению, он был слишком ленив, на полном серьёзе предпочитая смерть работе. Всё лучше, чем напрягаться. Юная девушка, героиня по имени Исабэль сидела в наполненной ванной, обхватив ноги руками. Хрупкое девичье тело содрогалось от слёз, борясь с безумием, что просачивалось, казалось, отовсюду. Она была напряжена как струна виолончели - потяни за нить оголённого нерва, и точно порвётся, рассыпется так, будто лишилась всех костей и позвонков, расплываясь на полу бесформенным мешком из кожи и внутренностей, медленно растекающихся по белому кафелю ванной. Напротив сидит её муж Марк, и совершенно не понимает чем помочь любимой жене. Она пугает его своей немой отрешённостью, и оттого все слова застревают в его горле одиноко торчащим лезвием – сглотнёшь, и будет больно, заговоришь – тоже самое. Ванна их дома, в котором они прожили долгие годы в счастливом браке, сейчас была самое настоящей клеткой, из которой ни выйти, ни зайти. Ничего сверхъестественного и мистического, но от чего же так неспокойно было на сердце Ангела? Стало оно отплясывать так же дико, как святые мученики во время танцевальной чумы, словно их души выли под кожей. Ни остановить его Ангел не был в силах, ни успокоить. Тревога разлилась по его телу, изъедая изнутри. Ни хождения по номеру из стороны в сторону, ни залпом выпитая содовая, ни более удобная поза, в котором он пытался уснуть – ничего не помогало ему. Казалось, будто время замедлилось, и тянулось мучительно долго. Объяснения этому Ангел не находил, но и оставаться одному в таком состоянии не хотел. Подорвавшись с кровати, он быстро вышел из номера, прокручивая в памяти цифры твоего собственного. — Двести тридцать первый, двести тридцать первый, двести тридцать первый... – бормотал он себе под нос, шагая по мертвенно тихому коридору. Найдя нужную дверь, немедля он занёс руку, отбивая три громких стука. Но никакого ответа в течении последующих тридцати секунд не последовало. Ещё три удара, но уже со словами: — Ты там уснула что-ли? Открой дверь. – Но и в этот раз никто не почтил его ответом. — Не будь жмотиной, дай мне свою зарядку! Я свою забыл дома. Ты ведь не хочешь, чтобы я проспал, так что это в твоих интересах, чтобы я встал сам и тебе не пришлось меня будить, – не унимался Ангел, тарабаня по двери номера. Под напускным раздражением и враньём скрывал своё беспокойство. Зарядка всегда при нём, ведь телефон – одна из двух вещей, которая разгоняла невыносимую скуку мира людей. Что-то шкрябало внутри его нечеловеческой души, змеёй шипело о том, что что-то не так. Увидеть тебя было бы для него более чем достаточно. Конечно, он бы успел подколоть тебя, может даже выбесить, или нагло остаться в твоём номере, ссылаясь на то, что у него кровать неудобная, и что даже небольшой диванчик в твоём номере был бы удобнее – что он, собственно, и планировал. Но для этого нужно было, чтобы ты для начала открыла перед ним дверь, всем своим видом показывая, как сильно он тебе насточертел за этот день. Так и не получив ответа, Ангел прислонился ухом к двери, вслушиваясь в каждый звук. Тихо играющая, до боли знакомая пластинка, едва уловимый шум воды и ни единого намёка на твоё присутствие. — Т/И! – на крик сошел Ангел, всё громче ударяя по двери. Чувство тревоги, словно прилив, мочило белые тапочки на его ногах, от чего по спине пробивал жуткий озноб. Так чётко и ярко, будто он взаправду стоял у берега, выжидая надвигающийся шторм. Он даже ощущал, как они чвякают, напитавшись влагой, пока не опустил взгляд вниз, сомневаясь в действительности реальности. Его ноги и вправду были в воде – из-под тоненькой щели двери просачивалась лужа, и с каждой секундой становилась всё больше. — Т/И!!!