Еще не иллитид...

      Долгим взглядом ты смотришь на окровавленные останки Орин Красной и не ощущаешь ничего: ни отвращения, ни удовлетворения, ни облегчения, ни даже мстительного торжества. В вязком как кисель разуме слабо колышется одна-единственная, последняя, спокойная и отстранённая мысль о том, что это можно было сделать быстрее, эффективнее, чище — мысль настолько неправильная и странная, что ты даже не уверена, тебе ли вообще она принадлежит. Шэдоухарт и Гейл возятся с замками на цепях Лаэзель, довольный Астарион примеряет к своей руке кинжалы, которые избраннице Баала уже не пригодятся, а ты… рассеянно поглаживаешь большим пальцем острые грани нетерийского кристалла и осознаёшь, что как будто не помещаешься внутри собственного тела. Дрожат руки и щёки ярко пылают от подступающего жара. Тупая боль вспышка за вспышкой пронзает твою голову. Ты ничего не понимаешь, и страх, панический ужас, почти отчаяние напрочь вытесняют все прочие эмоции.       «Найди Горташа… отними у него нетерийский камень…» — голос Императора эхом раздаётся в твоей голове, но ты почти не осознаёшь смысла этих слов, ты продолжаешь пустым взглядом смотреть на месиво из плоти на каменном полу, а в ушах шумит поток крови. И только когда тебя зовут по имени, в голове как будто немного проясняется.       «Тав, — негромкий голос иллитида — сродни удару молнии. Ослепительная вспышка в темноте. Ориентир. — Дыши. Слушай мой голос», — он говорит размеренно и спокойно, но ты ощущаешь его нарастающее с каждой секундой беспокойство. Ему передался твой страх или это его собственный? Дышать. Вдох за вдохом. Ты не сразу понимаешь, что почти задыхаешься, а в глазах уже начинает темнеть. Лицо горит, по телу противно струятся ручьи липкого пота. Вдох за вдохом… может быть, это атмосфера храма Баала слишком давит на тебя? Сотни свежих трупов и иссохших мумий, омерзительный запах плоти и крови, тусклый свет жаровень и бесчисленные тонны камня над головой. Тебе нужно на воздух. Нужно смыть с себя эту мерзость. Нужно выбраться отсюда!       Ты с трудом поднимаешься на дрожащие ноги. Перед глазами всё плывёт, а к горлу подкатывает тошнота. Сейчас твоё тело — твой враг, оно словно бунтует против тебя, не желает тебе повиноваться, каждое движение даётся с боем.       — Тав? — шепчет Шэдоухарт, оказываясь рядом и касаясь твоего плеча. Ты чувствуешь это прикосновение, словно на тебе вовсе нет брони, её шепот почти оглушает, а озабоченность ощущается настолько сильно, что почти перебивает твои собственные эмоции. Все чувства обострились донельзя, и от этого тебе буквально физически больно.       — Всё в порядке, это просто… бой был тяжёлый, — неловко лжёшь ты, крепко зажмуриваясь от того, насколько громким кажется собственный хриплый шёпот. Честно говоря, эта победа далась тебе легко. Генерал Торм казался куда более опасным противником и едва не оставил ваши трупы гнить под Лунными башнями, но сегодня… сегодня, похоже, ты перешла какую-то невидимую черту. Этот бой, то, чем он закончился, что-то сломал внутри тебя.       — Я понимаю, — кивает Шэдоухарт и устало прикрывает глаза. — Я повидала много мерзости, но это!.. Впрочем, каков бог, такие и жрецы…       — Давайте уберёмся отсюда поскорее, пока Баал не выплюнул на нас ещё какую-то тварь, — предлагает Астарион, а ты про себя думаешь, что почти готова остаться здесь. Бесконечная лестница наверх, бесконечные зловонные проходы канализации, бесконечные улицы города… а сил не хватит и на десяток шагов.       «Я помогу», — голос Императора в твоей голове звучит сосредоточенно, слышится в нём и растерянность, замешательство, — хотя их он старается держать от тебя подальше, не выдавать своей напряжённости. Что бы с тобой ни происходило, это никак не объяснить обычными человеческими причинами — наверное, даже без отголосков мыслей иллитида ты хорошо это понимаешь. Но с каждым шагом тебе становится лучше: по крайней мере, ты уже почти не ощущаешь предшествующих мук. Только ужас всё никак не проходит и сердце гулко стучит в ушах, напрочь заглушая разговоры спутников.       «Спасибо, — мысленно шепчешь ты с искренней благодарностью. — Не знаю, что ты сделал, но теперь я хотя бы умру не в этой трупной помойке. Неподобающий конец для балдурийского героя, хотя сколько паладинов так закончили…»       Как обычно, ты почти неосознанно шутишь, когда нервничаешь, но вот Императору, похоже, вовсе не до шуток.       «Ты не умрёшь. Нам нужно поговорить. Чем скорее, тем лучше. Найди безопасное место», — голос в голове звучит отрывисто, в нём отчётливо ощущаются повелительные нотки, которых раньше иллитид себе никогда не позволял. Нет, это не требование, не приказ и даже не попытка донести до тебя серьёзность ситуации. Это утрата контроля над своими эмоциями, очень редкое для него явление. Он знает, что происходит, и это откровенно пугает его, пугает настолько, что откуда-то изнутри поднимается мощная псионическая волна и разбивается о щиты астральной призмы; ты ощущаешь отголоски этой взрывной волны, в которой причудливым образом переплетаются ярость и отчаяние. Эти эмоции — не твои эмоции, но они ощущаются чем-то удивительно родственным и близким! — странным образом придают тебе сил. В груди разливается тёплое чувство: спокойствие, уверенность, понимание, что овладевают тобой всякий раз, когда ты вновь осознаёшь эту удивительную истину — ты ему дорога. Ты не находишь для этого слово, это не укладывается в твоём крохотном человеческом разуме, и ты лишь изредка ощущаешь призрачную тень этого знания, — но даже это вызывает у тебя упоительный восторг.       «Тав... Сосредоточься на дыхании», — велит Император уже мягче, и ты вдруг с удивлением ощущаешь, как его прохладные руки ложатся на твои плечи — конечно, ничего не происходит на самом деле, это лишь ощущение, что воспринимает твоё сознание, ожившее воспоминание реального прикосновения, но и одного этого тебе достаточно. — «Выброси из головы всё лишнее», — иллюзорные руки соскальзывают ниже, туда, где под рёбрами быстро, натужно колотится сердце. Оно постепенно замедляется и дышать становится полегче. Как будто даже ужас слегка утихает, и от этого страх иллитида воспринимается намного ярче.       «Ты… и так умеешь?» — даже мысли в голове едва ворочаются. Ты словно превратилась в горячее желе. Ощущение противное, но оно почему-то не кажется чем-то чужим.       «Я ведь свежеватель разума, — напоминает Император, и ты неожиданно отмечаешь, что эти слова прозвучали почти с улыбкой. Нетрудно понять её причину: ты почему-то нередко просто забываешь об этой его особенности, забываешь, что между вами вообще есть какие-то различия. — А разум управляет телом. Прошу прощения за вмешательство. Я обещал помочь, но только так это можно сделать».       «Спасибо», — ещё раз произносишь ты и прикрываешь глаза — тусклый свет жаровен для тебя почти ослепителен. Тебе кажется, что твоя голова трещит по швам, а глаза вот-вот вывалятся из орбит, но ты идёшь вперед, шаг за шагом, ступенька за ступенькой, почти не замечая этого. Может быть, Император своим псионическим воздействием заставляет тебя прекратить чувствовать, может быть, он грубо манипулирует твоими нервами, но какая вообще разница, если это на самом деле работает?       «Я буду здесь», — Император отвечает на твой незаданный вопрос и тебе даже неловко за то, насколько сильно тебе сейчас это нужно, насколько легко это увидеть в твоих мыслях. Голос иллитида излучает уверенность, и ты очень остро ощущаешь его присутствие. Этого тебе тоже достаточно.

***

      Вы возвращаетесь в лагерь уже затемно — уставшие, молчаливые и подавленные, с ног до головы покрытые кровью. Гейл наскоро готовит ужин, но ты, как ни пытаешься, не можешь проглотить ни кусочка, даже от запаха начинает мутить. Шэдоухарт подозрительно косится на твоё раскрасневшееся лицо и явно озабочена твоей необычной молчаливостью, но остальные присутствующие ничего не замечают: Уилл, нещадно фальшивя, уже наигрывает на лютне какую-то известную мелодию, Карлах и Джахейра подпевают ей нестройным хором, и даже Лаэзель с Астарионом, скептично относящиеся к «деревенским развлечениям», похоже, развеселились. В другое время ты бы с радостью присоединилась к празднованиям, — как-никак, вы добыли второй нетерийский камень! — но сейчас громкие звуки отдаются пульсирующей болью в висках и ты ощущаешь нарастающее раздражение. Никто в лагере не собирается отходить ко сну, Император в твоём разуме предательски молчит, а ты чувствуешь себя всё хуже. Наконец эмоции достигают своего пика, ты резко поднимаешься с тюка сена, что служит тебе постелью, негромко роняешь что-то вроде «пойду прогуляюсь», которое остаётся незамеченным, и устремляешься к берегу. Ты бредёшь почти вслепую, пошатываясь и оскальзываясь на влажных камнях мостовой, глаза щиплет от едкого солёного пота, ноги мелко трясутся, а кожаный комбинезон намертво пристал к телу, сковывая движения: ты словно муха, увязшая в липкой паутине, и ты не знаешь сейчас, об одежде ли речь или о собственном теле… Ужас не то что захлёстывает тебя, ты почти тонешь в нём, как в безбрежном океане, ты уже не идёшь — ты бежишь, но даже не знаешь, от чего. Или к чему?       Наконец, веет прохладой, ты чувствуешь запах сырости и влажной земли, и вдруг обессилено падаешь на колени, пряча лицо в дрожащих ладонях. Ты приваливаешься боком к каким-то осклизлым бочкам, подтягиваешь колени к груди в тщетных попытках унять боль и закрываешь голову руками. Да, ты выбралась из храма Баала и дотянула до безопасного места, но, похоже, вместо обещанного разговора с Императором, который наверняка приберёг некоторые ответы, тебя ожидает быстрая и болезненная смерть. Неловким смазанным движением ты касаешься нашейного мешочка, где хранится уже два нетерийских камня. Мысли о такой долгожданной победе, от которой вас может отделять всего какой-то один день и которую тебе, наверное, увидеть уже не суждено, полностью растворяются в этом безысходном ужасе, в парализующей беспомощности и гнетущем предчувствии катастрофы.       А потом всё вдруг прекращается. Стихают звуки, исчезают запахи гари, мокрого дерева и свежей рыбы, боль и жар в теле сменяются небывалой лёгкостью и безмятежностью… ты непроизвольно вздрагиваешь от прикосновения прохладных тонких пальцев к своему плечу, знакомых пальцев, и на этот раз — абсолютно реальных. Ты осторожно приоткрываешь веки и видишь бескрайнее небо, где крошечные мерцающие звёзды неумолимо теряются в сиреневых и голубых облаках. Из всех существующих миров такое небо может быть лишь в одном месте.       «Наконец-то», — произносит Император, плавным жестом поднимая тебя на ноги, и ты обнаруживаешь, что вы находитесь на краю одной из массивных серых скал, откуда открывается завораживающий взгляд на великолепие Астрального плана. Здесь красиво, но удивительно холодно и бездушно. Всё пребывает в бесконечном движении, но никогда на самом деле не меняется. Этот космос, наполненный искрящейся звёздной пылью и обломками гигантских камней, кажется необъятным и глубоким, но это лишь кусочек бесконечности, запертый в невидимых стенах. Сверкающий силовой щит со спящим гитьянки внутри, видимый из любой точки этого крошечного мирка, ни на миг не позволяет об этом забыть. Твоё сердце невольно сжимается от восхищения: сколько же терпения и выдержки нужно, чтобы так долго выносить это безрадостное существование! Следом приходит сожаление и даже стыд. В том, что Император вынужден коротать своё время в этой пустоте, защищая себя, защищая вас, есть немалая толика и твоей вины. Единственная твоя задача — раздобыть нетерийские камни, а у вас ушли недели, чтобы заполучить всего лишь второй из них.       Ты ощущаешь короткий всплеск тёплых эмоций, который твой разум распознаёт как благодарный кивок. Для Императора очень значимо, что ты на самом деле понимаешь цену его усилий и последствия вашего промедления.       Для него очень значимо твоё беспокойство о нём — может, даже больше, чем он сам это осознаёт.       «Я пытался связаться с тобой с тех пор, как вы вернулись в лагерь», — продолжает иллитид и ты вспоминаешь, что перестала ощущать его присутствие ещё на улицах Нижнего города, вскоре после того, как вы выбрались на поверхность. Но тогда эта необычная тишина не показалась тебе чем-то странным: мир вокруг расплывался цветными пятнами, ты ощущала, будто рассыпаешься на части, в твоём разуме царил хаос из перемешанных фрагментов мыслей и эмоций, и ты едва могла во всём этом отыскать себя — не то что ощутить его. И всё-таки, ожидание вашей предстоящей встречи поддерживало тебя всё это время. Может быть, это единственная причина, почему ты до сих пор жива.       — Я не слышала, — отвечаешь ты и огорчённо опускаешь плечи. Ты хорошо помнишь тот вечер, когда в «Ласке Шаресс» вам повстречался Рафаил, и вы с Императором на несколько десятков минут оказались полностью отрезаны друг от друга. Хорошо помнишь его досаду, неудовольствие и встревоженность, которые обрушились на тебя, стоило выйти за дверь заведения. Тогда ты была просто ценным союзником, может быть, даже другом, но с тех пор между вами многое изменилось. Сейчас лишиться возможности знать, где ты и что с тобой — это не просто утрата контроля над ситуацией, не просто неожиданная помеха. Ты всё ещё ощущаешь отголоски панического страха иллитида, его мучительной беспомощности, которые только-только улеглись, когда ты оказалась здесь, в безопасности и у него перед глазами. Эта пара часов была выматывающим испытанием не только для тебя. — Мне очень жаль, — тихо произносишь ты и устало потираешь виски. Голова больше не болит, но ты отчётливо осознаёшь, что там, внутри, что-то неуловимо изменилось. — Ты знаешь, почему наша связь прервалась?       «Фактически она существует и до сих пор», — произносит Император, внимательно рассматривая твоё лицо, будто тоже ища эти невидимые изменения. Он, впрочем, почему-то уже не выглядит обеспокоенным, в потоке его эмоций ты с некоторым удивлением ощущаешь… удовлетворённость? Может, даже радость? Тебе сложно понять это чувство, оно не похоже ни на какое другое, что тебе доводилось переживать. Сейчас, оказавшись рядом с тобой и вновь получив доступ к твоему разуму, Император обнаружил там что-то, полностью погасившее страх. Это успокаивает и тебя. Ты доверяешь ему, даже когда не можешь доверять себе. — «Но ты инстинктивно отключилась от неё. Там, на материальном плане, я не смог пробиться к твоим мыслям».       Ты с недоумением смотришь на иллитида: для тебя совершенно непонятно, о чём он говорит. Ты ничего не делала и очень сомневаешься, что подобные фокусы вообще могут быть в твоей власти. Император тем временем не спешит давать какие-либо пояснения. Ты видишь, что он намеренно уходит от этой темы, но не торопишь: очевидно, для этой уклончивости есть причины. Здесь, на Астральном плане, у тебя есть время подождать.       «Ваш лагерь защищён чарами, и я не смог забрать тебя оттуда, — продолжает Император, и ты вспоминаешь, что Гейл действительно накладывал какие-то заклинания после того, как головорезы Орин похитили Лаэзель. Но эта маленькая деталь напрочь вылетела из твоей головы. — Пришлось дождаться, пока ты выйдешь за его пределы. Хорошо, что тебе хватило на это ума».       «Хорошо, что ты не заставила меня беспокоиться слишком долго», читаешь ты где-то глубоко в его мыслях. Кажется, ты должна была бы ощутить укол вины или хоть какие-то сожаления, но на лице невольно проступает почти незаметная улыбка.       — А как насчёт моего тела? — осторожно уточняешь ты, пытаясь восстановить в памяти то место, где ты видела себя в последний раз. — Получается, осталось лежать где-то на улицах Нижнего города? Не то чтобы для Врат Балдура это было чем-то необычным, но…       «Нет, я забрал тебя сюда целиком, — на этот раз иллитид обращает внимание на твою нервную шутку и звучание его голоса в твоих мыслях становится мягче, теплее. Ему очень нравится, что ты чувствуешь себя абсолютно свободно в его компании, нравится твоя расслабленность и совершенно нерушимое бесстрашие. — Через портал. Ни в коем случае нельзя было оставлять тебя там. Твоё тело, — напоминает Император в ответ на немой вопрос. — Ты ведь ещё помнишь, что оно несколько… не в порядке?»              Ты хмуришься и прикрываешь глаза. Сейчас, когда ты здесь и тебя переполняет безмятежность и лёгкость, когда ты почти не ощущаешь собственного веса, а сердце стучит размеренно и спокойно, почти невозможно поверить, что всего несколько минут назад ты думала, будто умираешь. Почти невозможно поверить, что ты не могла заставить себя сосредоточиться на самых простых движениях, а собственное тело казалось бесформенным тесным коконом, в котором ты задыхалась и плавилась заживо. Почти невозможно поверить… и совершенно невозможно забыть.              Ты поднимаешь на Императора глаза ровно в тот момент, чтобы успеть поймать взгляд, а в нём — уловить какое-то глубокое и сильное чувство. В твой разум проникает эхо его мыслей, а вместе с ними оживают и твои собственные воспоминания: в них почти нет образов, ведь ты буквально ослеплена болью, нет звуков, ведь всё заглушает шум крови, есть только ощущения, но они удивительно острые, будто ты вдруг научилась воспринимать мир всем телом сразу. Ты лежишь, сжавшись в комок, на холодных влажных камнях, и вдруг кто-то осторожно касается руками твоих плеч, легонько, чтобы не напугать. Тебе кажется, что ты ощущаешь чужое замешательство и колебания; ты не уверена, ведь даже собственные чувства беспощадно перемешаны. Сомнения сменяются решением, и эти руки, которые ты безошибочно узнаёшь даже сейчас, бережно поднимают тебя над землёй и прижимают к груди. Сквозь шум крови впервые проступает что-то ещё: биение сердца, тревожное, но постепенно затихающее биение сердца близкого тебе существа.       Сейчас, глядя в эти фиолетовые глаза, ты ощущаешь что-то похожее на растерянность. Император не ожидал, что ты сумеешь это вспомнить, и опасается того, что ты можешь не одобрить подобное нарушение личных границ, — ведь это была его неодолимая потребность в физическом контакте, и он не спрашивал позволения. Ты мягко смеёшься в своих мыслях, напоминая, что в одну из ваших встреч вы позволили себе куда больше, чем простые объятия, — но натыкаешься на странный дискомфорт, который вспыхивает так ярко, что ты ощущаешь его как свой собственный. Ты пытаешься донести мысль о том, что для выражения чувств не требуется разрешение, но потом останавливаешься, поражённая внезапным озарением. Он не знает. Как бы не была сильна ваша ментальная связь, этого всё равно недостаточно, всё равно остаются границы. Даже теперь, когда ты прошла частичный цереморфоз, ваши разумы отличаются и не могут стать одним целым, вы не чувствуете одинаково, не считываете желания друг друга неосознанно и все разом, поэтому предсказать твою реакцию на свои поступки и порывы Император попросту неспособен.       Ты ощущаешь короткую волну безмолвного протеста и мысленно поднимаешь руки, согласно отступаясь от этой темы. Не сейчас, так не сейчас.       — Это удивительно, — уже вслух произносишь ты, задумчиво рассматривая, как переливается под звёздным светом силовой щит вокруг каменной пещеры. — Целый разговор, умещённый в одно мгновенье — мыслями, эмоциями, образами… Ни на что не похоже. Вы, иллитиды, всегда так общаетесь?       «Не имел удовольствия испытывать подобное, — сдержанно отвечает Император и тебе сразу становится неловко за этот вопрос. Конечно, разве нужна вообще какая-то коммуникация в обществе, построенном на тотальном контроле… — Мои контакты с другими были несколько ограниченными. В колонии у Абсолют ни у кого из нас даже не было голоса», — ты чувствуешь, что эта тема странно болезненна для него. Пожалуй, иллитиды — исключительно социальная раса, а он так давно был один, даже там, среди себе подобных! Быть может, ты первая за очень долгое время, с кем он может, наконец, поговорить почти на равных. Почти.       «И всё-таки, я не думаю, что подобная степень ментальной близости доступна большинству из нас, — продолжает Император, и в этих словах слабо чувствуется что-то похожее на усмешку. — Особенности нашего вида делают практически недостижимым подобное... партнёрство», — ты почти открыто смеёшься про себя над тем, как мучительно собеседник подбирает слово. Неожиданно именно в этот момент ты хорошо понимаешь, насколько нелегко ему постоянно всё вербализировать, находить для тебя слова, — существу, привыкшему общаться образами, напрямую передавать чувства, смыслы и идеи. Для него слова — это бесполезный пережиток, давно утративший свою значимость, неэффективный, неполноценный инструмент. И тебе хотелось бы всегда общаться с Императором на его языке, но тебя не хватает, это ускользает от тебя, это невозможно осмыслить, ты просто не понимаешь, как.       Твоё веселье, как ни странно, забавляет Императора, а это, в свою очередь, радует тебя. Обычно он выглядел хмурым, задумчивым и собранным, но в последнее время тебе открывается намного больше. Это приятно.       — Когда-то мои отношения с некоторыми спутниками были вполне партнёрскими, — говоришь ты, припоминая начало вашего совместного пути, когда тебе ещё было интересно сближение. Ты помнишь большие тёмные глаза Шэдоухарт и её красивую улыбку, помнишь, как порой ворочалась без сна на жёсткой лежанке и представляла, какая на ощупь её белая кожа. Как думала, что отдала бы всё на свете за один её поцелуй… Как же это было давно. Ваш лёгкий роман так и не перерос во что-то большее, и это полностью твоя вина: это ты закрылась и отдалилась от неё, это ты решила, что между вами выросла непреодолимая пропасть. Ты «влезла в это иллитидское дерьмо», и не захотела впутывать в него никого из друзей. Шэдоухарт действительно винит в этом тебя — в том, что ты не дала ей шанса. Но ты не рассчитывала выжить, сжигала мосты, что связывали тебя с прежней жизнью, и этот оказался первым из них. — Но у нас никогда не случалось такого лёгкого обмена мыслями, а ведь мы все связаны.       «Таковы особенности вашего мышления, — поясняет Император, а голос звучит так, будто он пожимает плечами. — Неспособность обработать больше одной мысли за раз и нормальная для гуманоидных видов потребность объяснять смыслы словами. Ваши разумы биологически непригодны для постоянных псионических нагрузок. Но ты… — иллитид ненадолго замолкает и ты ощущаешь его задумчивость. Он столкнулся с непростой логической задачей и теперь очень тщательно подбирает слова. То, что происходит, и то, как ты отреагируешь, выходит за рамки его контроля, а ты уже поняла, что контроль ситуации — его третье «‎я»‎ после желания выжить. — Тебе в последнее время это давалось поразительно легко, не правда ли?»       — Это так, — тихо соглашаешься ты и думаешь о том, как же легко получается проникать в чужие мысли: тихо и незаметно ты выведываешь секреты, вкладываешь в беспечные разумы нужные тебе мнения, а порой и вовсе нужно сказать лишь твёрдое властное слово — и жертва выполнит приказ, не оказав никакого сопротивления. Ты думаешь о том, как быстро стало чем-то привычным передавать друзьям собственные воспоминания и как порой нервировала их замедленная реакция. Ты постоянно ощущаешь, как в тебе бурлит эта энергия, готовая сметать ментальные барьеры и ломать разумы. Её непросто сдерживать, не поддаваясь искушению. Непросто хотеть её сдерживать, уважать чужие границы, которые для тебя теперь просто формальность.       «Я впечатлён твоими успехами, — произносит Император так же тихо. — То, как ты расправилась с Орин, было почти искусством».       В памяти легко воскресают эти образы. Вот измотанное долгим боем чудовище падает наземь, ползёт, оставляя на шершавом чёрном камне кровавые следы. Шэдоухарт замахивается копьём для последнего удара, но ты резко вскидываешь руку, останавливая её. Ты ощущаешь странное возбуждение, почти азарт, и невольно складываешь губы в недоброй предвкушающей улыбке. Мгновение смотришь этому уродливому созданию прямо в глаза, бездонные провалы, полные ненависти и ослепительной боли, находишь и на лету хватаешь, останавливаешь его стремительную мысль. Заклинание? Молитву? «Нет. Ты не превратишься обратно. Я не позволю. Разбитая беспомощная гора плоти — вот достойный тебя конец». Каждым словом ты клеймишь его извращённый разум, сознание в безысходности ищет выхода, спасения, но повсюду натыкается лишь на твой пронзительный, парализующий волю холодный взгляд: вы обе знаете, что Баал не ответит. Для Орин Красной уже всё кончено. Но ты ещё не закончила.       Это ещё никогда не давалось тебе так легко: свежевать её разум мысль за мыслью, словно сдирать кожу слой за слоем, оголяя все её жестокие фантазии, все воспоминания о самых искусных убийствах, что она любовно посвящала своему безобразному божеству. Ты неторопливо разматываешь клубок её пропитанной кровью жизни, заставляя прочувствовать на себе каждый из этих моментов, заставляя многократно переживать ужас и отчаяние её жертв, напоминая, что всё это было зря. А когда всё, чем когда-то была Орин Красная, уже выпотрошено, разорвано в клочья и выброшено, когда она оставляет борьбу, а в глазах не отражается уже ничего, можно, наконец, подарить этому существу смерть. Ты концентрируешься, сосредотачивая внутри недавней противницы свою ментальную энергию, она копится, сжимается в плотный сгусток…       …ты резко разжимаешь кулак и удерживаешь себя от того, чтобы закрыть глаза. Ты должна достойно встретить свой поступок. Тело рвется на куски и рассыпается, последние капли крови и плоти орошают собой эти тёмные залы. Ты знаешь, что всё это заняло считанные мгновения. Ты знаешь, что твои спутники не поняли, что ты сделала — и хорошо, что это так.       — Это было чересчур жестоко, — произносишь ты, отворачиваясь. Жестоко, омерзительно, грязно. И это ты сделала. Ты позволила себе так поступить. Ты, бывший паладин клятвы возмездия, вынесла свой самый страшный в жизни приговор. — Я не просто убила её. Это было совершенно бессмысленное насилие над разумом.       «Но ты не жалеешь об этом», — это утверждение, не вопрос. Конечно, Император знает все твои мысли, они такие громкие, что удивительно, как твои спутники не услышали. Ты открываешь рот, чтобы оправдаться, возразить, но понимаешь, что возразить нечего. Этот поступок был худшим в твоей жизни — и хотелось бы сказать, что ты в ужасе, что чувствуешь стыд и отвращение к самой себе, но ты… Помнишь, что ощущала раньше. Знаешь, что должна ощутить. И — ничего не ощущаешь сейчас. Ты действительно не жалеешь о том, что сделала: это далеко не первое убийство на твоём счету, и так ли важно, каким оно вышло? Ты покарала стольких грешников, но Орин, несомненно, превзошла их всех и заслужила соответствующего наказания. Тебе не за что себя осуждать. — «А то, что ты зовёшь «насилием над разумом», уже давно куда более естественное твоё оружие, чем щит и булава».       На это тоже нечего возразить: всё чаще твоё оружие остаётся висеть на поясе бесполезным грузом. Оно тебе не нужно, противник даже не может добраться до тебя: обворожённый, оглушённый, отброшенный прочь псионической волной, лишённый возможности читать против тебя свои заклинания — теперь ты обладаешь исключительно обширным арсеналом средств, и даже не представляешь, как могла обходиться без этого всю свою предшествующую жизнь. Тебе уже не приходит в голову хвататься за оружие, ты больше не калечишь тело, чтобы вырвать победу в сражении, ты бьешь точнее и вернее. Чужие разумы — вот твоя цель, и ты неизменно достигаешь её.       «Твой потенциал намного больше, чем я ожидал, когда предложил развить твою личинку, — произносит Император, и в его голосе ты слышишь совершенно неприкрытую гордость. — Признаюсь, я с изумлением наблюдал, как быстро ты учишься новому, как находишь всё новые пути применения своим способностям. Сейчас ты гораздо больше похожа на меня, чем на любого из своих спутников», — наконец вы встречаетесь взглядами, и ты вздрагиваешь от того, что видишь в его. Император абсолютно не сожалеет о том, что происходит, и этого не скрывает, но его искренне беспокоит понимание того, что тебе придётся пережить, потому что он тоже через это проходил когда-то давно и всё ещё помнит. Ты смотришь на него застывшим немигающим взглядом. Ты уже всё поняла, ведь там, в материальном мире, ты узнала эти странные ощущения. Боль, жар, неподконтрольный разуму ужас и чужеродное присутствие, угрожающее раскроить пополам твою голову — всё это ты уже переживала однажды. Ты… даже не удивлена. Наверное, ты с самого пробуждения на наутилоиде была готова к тому, что это однажды всё-таки произойдёт. Император ещё несколько мгновений молча впитывает твой взгляд, потом медленно кивает. — «Да, это цереморфоз».       Ты молчишь, стиснув зубы, неловко сжимая в кулаки дрожащие пальцы. Не можешь поймать мысли: они разбегаются, расплываются, рассыпаются на отдельные слова, не имеющие никакой связи, не имеющие никакого смысла. Короткими вспышками ощущаются мимолётные эмоции, и в этом потоке ты не можешь ни задержать, ни осознать ни одну из них: ни бессильную злость, ни горькую обиду, ни усталую обречённость или сокрушительную безысходность… Тебе кажется, будто ты одно за другим вспоминаешь, перебираешь эти знакомые чувства, которых стоило бы ожидать, но которые так и не приходят; тщетно примеряешь их на себя и с каждым разом чувствуешь себя всё более сбитой с толку. Ты не знаешь, что происходит в собственном разуме. И… твой ли он теперь вообще?       — Но это… это… нелогично, — наконец ты находишь подходящее слово. Ты обращаешься к фактам — это единственная константа в энтропии твоей вселенной. — Ни с кем из моих друзей этого не случилось. Твоя защита ещё ни разу не давала сбой, даже когда мы были в шаге от Абсолют. Так почему?..       «Я действительно делаю всё, чтобы защитить тебя», — произносит Император с упором на последнее слово, и ты знаешь, что это правда. Возникни необходимость — и он без сожалений пожертвует остальными, чтобы сохранить в безопасности твой разум. Тебе не нужны извинения или оправдания: ты можешь ничего больше не знать о себе, но никогда не сомневаешься в нём. Ты чётко знаешь: Император не виноват. Он на твоей стороне. Он и есть твоя сторона. Ты чувствуешь, как прохладные скользкие пальцы осторожно касаются твоей руки, а разум заполняет нежная признательность и едва-едва ощутимая тихая радость. Для Императора непривычна столь искренняя преданность: подобное было в его жизни настолько давно, что уже почти забылось. — «Но я не могу защитить тебя… от тебя».       Ты закрываешь лицо руками, отключаясь от внешнего мира, и пытаешься понять, осмыслить его слова. Буквально чувствуешь, что где-то на границе твоего сознания уже давно существуют все ответы, но никак не можешь добраться до них, не можешь перейти какую-то невидимую черту. Это защитная реакция твоего разума, его последняя попытка закрыться от невозможного знания, которое тебя уничтожит. Глупое суеверное убеждение в том, что пока ты не задумываешься о причинах и последствиях, этого как будто не происходит на самом деле. Ты хорошо осознаёшь, насколько это бессмысленно, но бесполезно бороться с этим неумолимым отрицанием. Человеческий разум слишком ограничен.       «Да, это непросто будет принять, — соглашается Император, с сочувствием наблюдая за этими мучительными процессами внутри тебя. Ему всё это хорошо понятно, ведь в его собственном прошлом происходило подобное, и воспоминания эти никуда не делись. Но это не значит, что ему удастся найти для тебя подходящие слова: их попросту не существует. — Тяжело будет отказаться от твоих привычных представлений о себе, из-за которых ты сейчас так страдаешь. Но послушай меня, — он кончиком щупальца приподнимает твой подбородок, заставляя снова встретиться с ним взглядом. — Происходит именно то, что должно. Именно то, чего ты сама желаешь».       — Я… желаю… превратиться… в свежевателя разума? — ты произносишь это медленно, с паузами, почти через силу, ведь подобные слова — абсолютный вздор, нечто неприемлемое, немыслимое и совершенно нелепое. Ты думаешь, что должна была бы разозлиться на столь возмутительное заявление, или, может, рассмеяться Императору в лицо, но этих эмоций нет, ты сохраняешь спокойствие, как будто больше не способна на искренние эмоциональные проявления, как будто ты можешь только помнить, какими они должны быть, но больше не можешь ощущать. Вместо этих бесполезных, непродуктивных реакций ты обдумываешь слова Императора, в твоих мыслях одна за другой выстраиваются логические цепочки, пытаясь увязать в единое понимание разрозненные кусочки ощущений и воспоминаний. Ты глубоко вздыхаешь, потом, продолжая избегать по-прежнему неудобной правды, почти требуешь:       — «То, что должно»… Объясни.       «Это было биологически неизбежно, — говорит Император. Голос его звучит нейтрально, но своего удовлетворения он совершенно не скрывает. Он поражён тем, что происходит, и он буквально в восторге от тебя прямо сейчас. — Ты не просто пользовалась теми силами, что личинка могла дать. Не остановилась, достигнув предела её возможностей. Ты открыла ей свой разум, ты позволила ей себя изменить. Физически преобразовать твой мозг, установить миллионы новых нервных связей, чтобы достичь большего. Ваш симбиоз превратился в эволюцию».       — Но почему сейчас? Почему эта «неизбежность» происходит именно сейчас?       «То, как ты уничтожила Орин, было действительно псионикой высокого уровня, — Император пристально смотрит на тебя, и в этом взгляде ты видишь безмерное уважение. — Твой мозг претерпел колоссальные изменения, чтобы достичь подобных возможностей — но они требуют и колоссальной энергии, которую твоё нынешнее тело обеспечить больше не может. Ты потратила так много сил, что отключилась даже фоновая ментальная связь, — напоминает он и подытоживает: — Трансформация началась, потому что просто пришло время».       — Выходит, это никак уже не остановить, — тихо констатируешь ты, не видя никакого смысла спрашивать: ответ очевиден даже тебе. И в этой ситуации некого винить, кроме себя. Все говорили, что заигрывание с этими силами до добра не доведёт, но ты отмахивалась и продолжала, не думая о том, какую цену потребуется уплатить. Ты смотришь на свою тонкую ладонь со светлой кожей, зарываешься ею в копну волос, задевая аккуратное остроконечное ухо, медленно проводишь по бедру, пытаясь представить, какой ты станешь совсем скоро, когда от привычного тела останутся лишь смутные воспоминания. Почему-то эта мысль не вызывает ожидаемого отвращения и неприязни, скорее наоборот — чувство гармонии и какой-то правильности.       «Это не то, о чём стоит горевать, Тав, — убеждённо произносит Император, ощущая необходимость каким-то образом выразить поддержку. — Тело существует лишь затем, чтобы гарантировать выживание разума, — ты с горькой усмешкой думаешь о том, как, должно быть, легко заявлять подобное тому, кто своё тело утратил давным-давно, но получаешь в ответ лишь подчёркнутую невозмутимость. Конечно, вспоминаешь ты, он ведь говорил, что не жалеет о произошедшем. — Тебе потребуется совсем немного времени, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Я почти сразу обнаружил, что цереморфоз — не случайность, а следствие твоей собственной безграничной потребности в развитии».       Какое-то время ты молчишь. Снова возвращаешься к этой мысли, старательно сосредотачиваясь на содержании и сути, больше не используя слова; может, без этого ненадёжного посредника ты сумеешь найти ответы, прийти к согласию с собственным разумом, вынужденным подчиняться непригодным для него законам человеческой биологии?       Всё так же осторожно ты думаешь о том, действительно ли хочешь стать свежевателем разума, и не ощущаешь никакого протеста или страха. Ты понимаешь, что не просто хочешь — тебе это нужно, совершенно необходимо, ведь только это позволит тебе получить то, чего ты так сильно желаешь, то, к чему ты добровольно шла навстречу с того самого дня, как впервые решилась попробовать свои новые способности и ощутила себя кем-то иным, кем-то… настоящим и действительно живым. Остаётся лишь один шаг до вершины, и ты наконец-то готова его сделать. Последний шаг — окончательно принять себя.       Ты помнишь своё отторжение и полное отрицание, когда впервые увидела себя в зеркале после взаимодействия с астральной личинкой. Пустые, абсолютно чёрные глаза, неспособные теперь ни выражать чувства, ни слезиться, ни, казалось, даже моргать. Пожалуй, уже почти не удаётся вспомнить, какого цвета они когда-то были. Ты медленно проводишь подушечками пальцев по своему лицу, угадывая знакомые очертания, перебитые густой сеткой припухших почерневших вен, что теперь оплетают всё тело, как липкая ажурная паутина. На людях ты больше не снимаешь шлем, избегая неудобных вопросов, но на самом деле ты быстро привыкла к новой себе. Ты начала нравиться себе такой намного больше, чем раньше. Всё равно больше не было той правильной остроухой девчонки, ведомой слепой верой и чувством долга, которой подходило то, старое лицо.       Ты чувствуешь, как твои друзья пытаются не обращать внимания на эти изменения, напоминая себе, что за всем этим до сих пор скрываешься ты. Их неловкость и тревога буквально витают в воздухе, изредка прорываясь нервными шутками, и ты знаешь, о чем они думают: никто из них не решился на этот извращённый, немыслимый поступок. Все они мечтали избавиться от паразита и как можно скорее вернуться к прежней нормальной жизни, без страха потерять себя и превратиться в монстра. Но не ты. Разве есть за твоей спиной какая-то жизнь, о которой стоит жалеть? Ты сирота, выросшая в храме на окраинах большого города. Вся твоя жизнь прошла в служении клятве, в спасении невинных, в уничтожении зла — ты была настолько одержима и фанатично предана своему делу, что в тебе почти не осталось ничего от тебя самой. Странно и страшно признавать, но заражение иллитидской личинкой стало самым ярким событием твоей жизни, оно буквально создало тебя, заставило очнуться от этого наваждения и наконец увидеть бессмысленность и жестокость законов, что правили твоей жизнью. Ради собственного выживания ты отказалась от клятвы, отбросила запреты и ограничения, отвергла традиции и постулаты. На краю бездны ты вспомнила, что такое жизнь.       Да, ты нравишься себе сейчас, потому что впервые за долгие годы это действительно ты. Да, ты хочешь выйти за рамки, стать чем-то лучшим, совершенным, идти вперёд, больше не оглядываясь на своё безликое прошлое, окутанное кровавым туманом. Ты не желаешь возвращаться к прежней жизни.       Ты смотришь на Императора и думаешь о том, как быстро он стал для тебя самым духовно близким существом из всех, кого ты знала когда-либо. Ты не испытываешь никакого страха перед ним, ведь он не противоестественная аберрация, а кто-то похожий на тебя, и с каждым днём — похожий всё больше. Совершенно незначимы физические различия, ведь тело действительно лишь резервуар для разума, разум — вот, что важно на самом деле. Ты не видишь «типичного мозгоеда», как уничижительно отзывается о нём Шэдоухарт, ты видишь Императора, каков он есть. Ты понимаешь его цели, мотивы и причины его поступков. Ты чувствуешь его скрытые желания и суть его невероятных эмоций. Ты позволила себе измениться настолько, что сумела увидеть в этом красоту. То, что можно полюбить… то, что нельзя не полюбить.       — Ты предполагал, что это может случиться? — почти по инерции спрашиваешь ты. Потом закрываешь глаза и медленно выдыхаешь, качая головой. Понимаешь, что ответ неважен. Даже если бы знал, даже если бы предупредил — ты бы не остановилась. Псионика стала настолько неотъемлемой частью тебя, настолько естественным и необходимым способом общения с миром, что этот выбор настолько же невозможен, насколько и несущественен.       «Этого не должно было случиться, — качает головой Император и ты абсолютно уверена в его искренности. — Я мог не опасаться твоей трансформации, потому что знал: ты хочешь избавиться от паразита и ради этого готова на всё. Но ты очень быстро от недоверия и страха пришла к полному принятию изменений. Я тебя недооценил».       В этих словах звучит уже не просто уважение — ты слышишь в них обожание. Может быть, никто и никогда прежде не восхищал Императора так, как ты сейчас. Ты буквально завораживаешь его, очаровываешь, и он абсолютно неприкрыто передаёт тебе эти мысли — может быть, он больше не позволит себе таких сильных чувств, но сейчас он просто пылает ими, как факел. Тебя насквозь прошибает эта тёплая мощная волна, выражение его потребности быть с тобой откровенным, и эти чувства так сильны, что перехватывает дыхание, ты напрочь лишаешься способности думать, действовать, говорить, ты можешь только ощущать. Ты не знаешь, что это. Твой разум тщетно пытается понять и осознать, перебирает один за другим знакомые образы и эмоции, ищет в воспоминаниях хоть что-то, позвóлящее найти для этого подходящее слово — но не находит. Для этого не существует названия ни в одном из языков Фаэруна, есть только значение, смысл, содержание, и даже по тем отголоскам, что твой мозг всё же сумел воспринять, ты безошибочно считываешь их.       Сейчас, даже говоря на разных языках и всё ещё находясь по разные стороны эволюции — вы понимаете друг друга, и определённость между вами осязаема, как никогда.       «Приношу свои извинения, — тихо звучит в твоих мыслях, и всё вдруг прекращается. Ты словно падаешь с большой высоты в ледяную воду, вздрагиваешь от неожиданно острого чувства внутренней пустоты и делаешь резкий вдох. Ощущаешь себя совершенно вымотанной, обессиленной, и почти падаешь на массивный валун, потому что дрожащие ноги уже не держат. То, что ты сейчас переживала, было необъяснимым и необъятным, но это мгновение было таким сладким — и теперь, когда оно закончилось, тебе больно. — Это было неосмотрительно с моей стороны. Твой разум всё ещё слишком человеческий».       Ты всё ещё не пришла в себя и не можешь сосредоточиться даже на самых простых вещах, поэтому смотришь на Императора молчаливым растерянным взглядом. Даже сохранивший свою память, иллитид физически лишён возможности испытывать привычные и понятные тебе эмоции, он чувствует и привязывается совсем иначе. Но и твоё к нему чувство не имеет ничего общего с тем, что способен ощутить обычный человек, это намного глубже, значимее, обширнее, чем ты когда-либо раньше могла любить, чем вообще можно осознать. Тебе больше не хватает обычных слов и жестов, чтобы ответить на это признание, но и на его языке ты всё ещё не умеешь говорить, это знание невозможно объять и вместить. Сейчас ты особенно сильно ощущаешь, что уже не та, кем была раньше, но ещё не та, кем должна быть. Ощущаешь себя незавершённой.       «Ты сможешь это сделать, когда завершится твой цереморфоз, — с лёгкой улыбкой обещает Император и смотрит на тебя, конечно же, зная, о чём ты думаешь. Потом добавляет: — Сможешь ответить».       Ты глубоко и прерывисто вздыхаешь. Откладывать этот вопрос больше некуда. Несмотря на собственное внутреннее спокойствие, несмотря на невозмутимость Императора, явно знающего больше, чем он говорит, тебе тревожно. Недостаточно знания и ощущения, ты всё равно нуждаешься в словах, которые смогут внятно объяснить, что происходит. Твой разум действительно всё ещё слишком человеческий, и ты чувствуешь неожиданно острое неудовлетворение.       — Почему ты так уверен, что мои память и чувства переживут эту трансформацию? — осторожно спрашиваешь ты. — Что я вообще смогу вспомнить этот город, своих друзей… тебя?..       «А почему ты помнишь всё это до сих пор? — Император отвечает вопросом на вопрос. Садится рядом с тобой. Какое-то время задумчиво рассматривает твоё недоумевающее лицо, как будто на самом деле ждёт, что ты ответишь. — Цереморфоз — это не только и не столько изменение тела, Тав. В первую очередь это преобразование мозга».       — Да, я знаю. Личинка поедает мозг, заменяет его собой и прочее, — чуть нетерпеливо произносишь ты, до сих пор отлично помня, как Гейл в красках расписал вам биологию процесса, да и Лаэзель в стороне от дискуссии не осталась. Мысли об этом давно не вызывают ни отвращения, ни ужаса — всё это уже стало привычным, чем-то совершенно будничным... «Любите же вы нагнать жути», прокомментировала Шэдоухарт с довольно скучающим видом — но вряд ли, конечно, она сохранит это спокойствие, когда всё это случится с тобой. — И что?       «В норме это преобразование занимает до нескольких часов, — поясняет Император, уже не глядя на тебя, а всё тем же задумчивым взглядом рассматривая далёкий космос. Некстати приходит в голову, что он сейчас вспоминает процесс собственного цереморфоза, и тебе становится неловко за эту мысль, как будто ты без спросу влезла в чужую душу. — Несколько часов от полного благополучия до полностью иллитидского разума, — он чуть усмехается: конечно, в его случае что-то пошло не так с самого начала. – И лишь затем начинается трансформация тела».       — Но ты сказал, что мой мозг… — начинаешь ты и запинаешься. Начинаешь что-то понимать.       «Да, постепенно изменяется уже несколько недель, — согласно кивает Император. — Это происходит почти незаметно для тебя, но, тем не менее, цереморфоз начался давно».       Ты чувствуешь в его голосе лёгкую досаду. Занятый планированием борьбы с Абсолют, отслеживанием её приказов, вашей защитой — он до последнего ничего не замечал. Он, всецело увлечённый тобой, лишь сейчас обнаружил, что именно с тобой происходит. Это неприемлемо. Из-за его невнимательности и рассеянности ты могла пострадать. Весь ваш план мог оказаться под ударом. На мгновение Император закрывает глаза, оттесняя эти запоздалые мысли на периферию сознания, потом продолжает:       «Личинка давно и основательно встроилась в твою нервную систему, стала неотделимой её частью. Она преобразует мозговую ткань участок за участком, и нетронутых с каждым разом остаётся всё меньше. А ты продолжаешь жить. Думать, чувствовать, общаться, принимать решения. Накапливаешь новые знания и воспоминания — ваши общие с личинкой знания и воспоминания, записанные в уже преобразованные ею нервные клетки».       — Общие с какого момента? — напряжённо уточняешь ты, когда Император делает паузу и смотрит на тебя — убедиться, что ты всё понимаешь.       «Этого я не знаю, — с сожалением признаётся иллитид. — В самом благоприятном случае — с момента заражения. С нашей первой настоящей встречи — когда ты пришла ко мне на помощь здесь, в призме — наверняка».       — А… более ранние? — интересуешься ты, хотя ответ уже не столь важен. В твоей прошлой жизни нет практически ничего, что тебе действительно важно сохранить. Какие-то вещи — жестокие и тягостные, какие-то — болезненные и горькие, какие-то — настолько малозначимы, что уже и сами стёрлись во времени. Ты почти не можешь различить отдельных событий в бесконечной череде одинаковых дней, не за что ухватиться и не за что держаться. Может, пожирая твой мозг, личинка уже всё это уничтожила? Нет, отвечаешь ты сама себе. Ты просто не хочешь помнить. Не хочешь стыдиться и не хочешь сожалеть.       Самое значимое случилось в твоей жизни за эти короткие несколько недель. Самое ценное и дорогое появилось уже после того, как ты разделила разум с иллитидской личинкой. Эти воспоминания и эти чувства — вот что действительно важно. Именно это определяет тебя и то будущее, которое тебя ждёт.       «Этого я тоже не знаю, — неохотно признаётся Император. Конечно, сложно что-то предсказывать, когда имеешь дело с процессами, в которые грубо вмешалась чужеродная незаконная магия. — Твои собственные, прежние воспоминания, вероятно, будут в основном утрачены. Возможно, это произойдёт не сразу. Забудется постепенно, как ты наутро забываешь свои сны…»       — А другие Верные? — зачем-то спрашиваешь ты. — Те, кто уже превратился в иллитидов. Могла ли у них остаться какая-то память? Ведь мы просто убиваем их.       «Задумываться об этом нет никакого смысла, — с некоторым пренебрежением отвечает Император. — Все до единого Верные с самого начала находились под влиянием Абсолют. Если им и удалось сохранить воспоминания, то лишь о том, как они выполняли её приказы и прославляли её имя — всё, чем они по-настоящему когда-то были, давно уничтожено. Это не заслуживает сочувствия, — добавляет иллитид, поймав твой взгляд. – Многие из них служили Абсолют по своей воле».       Ты думаешь о том, что и тебя могла постигнуть та же участь. Всё ещё свеж в памяти тот далёкий летний вечер, когда Абсолют почти удалось добраться до вас. Закусив губу, ты на мгновение представляешь, как в качестве безмолвного раба служишь на каком-нибудь наутилоиде, или как стоишь над открытой капсулой, равнодушно поднося извивающуюся личинку к глазу очередного несчастного, безучастная к умоляющим взглядам. А ведь этот риск отныне всегда будет преследовать тебя. Став свежевателем разума, ты всегда будешь искать за спиной тень Старшего мозга, способного в одно мгновение полностью подавить твою личность.       — Что ж, теперь главное — не потерять астральную призму, — с невесёлой усмешкой, тихо, почти шёпотом произносишь ты, и вдруг морщишься. Внутри что-то болезненно шевелится, будто какие-то остатки твоей доброты и сострадания прогрызают себе дорогу через сердце. Тебе ведь даже в голову не пришло, что после победы вы освободите принца гитьянки. Ты давно воспринимаешь Орфея лишь как безмолвный источник силы, ты не видишь в нём живое существо, столетиями пребывавшее в заточении, лидера, способного привести свой народ к процветанию. И даже всё равно, что думает об этом Лаэзель, которую ты так лицемерно всё ещё называешь своим другом.       Конечно, ты могла бы оправдать себя тем, что гитьянки воинственная и недружелюбная раса, склонная к насилию и нетерпимости, или даже тем, что вмешательство в чужую политику часто приносит больше вреда, чем пользы. Но ты не чувствуешь необходимости в оправданиях, ведь астральная призма необходима для выживания, а выживание — превыше всего. Ты удивленно моргаешь, осознав эту непривычную, но в то же время совершенно очевидную для себя мысль. Ты с легким замешательством обнаруживаешь, что не можешь отыскать в своей душе ни печаль, ни стыд, ни даже вину. Там абсолютно пусто.       «Не самая высокая плата за свободу», — так же тихо звучит в мыслях голос Императора — нет, ему тем более нет никакого дела до Орфея, но ему искренне жаль, что нечем тебе помочь. Император видит, что происходит внутри твоей головы, видит, как разворачивается этот внутренний конфликт, и гораздо лучше тебя представляет, насколько ему предстоит усугубиться совсем скоро. Но вы оба понимаете, что это неизбежное следствие изменения мозга, и всё, что остаётся — лишь дождаться, пока оно завершится.       — То, что она делает со мной там, — ты коротким кивком головы указываешь на землю, намекая на материальный мир, — можно хоть как-то замедлить? Остался лишь один избранный, Старший мозг вот-вот вырвется из-под контроля. У нас нет времени на остановки.       Ты думаешь о том, что неожиданное превращение в свежевателя разума очень сильно осложнит вам попытки добраться до Горташа. Ты одновременно лишишься и возможности свободно передвигаться по улицам, и, вероятно, поддержки своих спутников, не готовых к такому повороту событий. К тому же, никто из вас не имеет ни малейшего представления, где искать Абсолют. А город трясёт всё чаще.       «Вот поэтому я и выбрал довериться именно тебе, — вдруг произносит Император, глядя на тебя с нескрываемым любованием. — Тогда, ещё давно. Ты чётко ставишь задачи. Прежде всего думаешь о деле, не позволяя эмоциям собой управлять. Ты исключительно рациональна и в этом всегда была похожа на меня».       Ты сдержанно улыбаешься. Из уст иллитида это, наверное, один из самых сильных комплиментов.       «Жизненный цикл этих личинок безвозвратно нарушен вмешательством нетерийской магии, – напоминает он. — Я не уверен насчёт того, как поведёт себя твоя. Но да, возможно, удастся выиграть немного времени, если ты, — он испытующе смотрит тебе в глаза, — сумеешь отдать ей верный приказ».       — Приказ? — непонимающе переспрашиваешь ты, подаваясь вперёд. — В каком смысле «приказ»?       «Эти личинки неспособны вызвать цереморфоз, пока не получат приказ от Старшего мозга, — ты это помнишь, а потому быстро киваешь, призывая Императора продолжать. — Но, тем не менее, на этом жизненном этапе единственной их биологической функцией остаётся развитие. Я предполагаю, — он особенно выделяет это слово и делает непонятный жест щупальцем, который ты интерпретируешь, как пожимание плечами, — что в долгое отсутствие приказов от Абсолют твоя личинка восприняла как приказ твоё желание развиваться».       — Ты хочешь сказать, что я заставила её это сделать силой мысли? — недоверчиво уточняешь ты и почему-то начинаешь нервно хихикать. Абсурдность ситуации окончательно тебя добивает.       «Кому, как не нам с тобой, знать, насколько мощной силой бывает мысль, и насколько действенным инструментом бывает воля, — иллитид полностью игнорирует этот приступ болезненного веселья и выразительным взглядом приглашает тебя вернуться к разговору. – А теперь слушай меня внимательно: ты должна сделать две вещи. Если сработает — это отсрочит трансформацию тела до момента, когда мозг будет преобразован полностью. Да, это остановить невозможно. И да… это ты ощутишь в полной мере».       Ты дёргаешься, как от удара, и резко прерываешь смех. В этих словах и в этом выразительном серьёзном взгляде ты видишь предупреждение. Но Император на этом не останавливается, ты лишь ощущаешь тень его сожаления. Это — то, с чем он никак не сумеет помочь, то, что тебе предстоит пережить самостоятельно.       «Первое: полностью отказаться от любых псионических манипуляций, — произносит он. Как же чуднó повернулась история — Император так убеждал тебя принять свой потенциал ради победы, а теперь он же предлагает от этого отказаться. — Не позволяй своему разуму испытать нехватку ресурсов. Сражайся, как человек. Ты всегда была хорошим бойцом, и это никуда не делось».       — От любых? — взволнованно, встревоженно переспрашиваешь ты, когда в полной мере осознаёшь сказанное. — А как же… наша мысленная связь? — ты испытываешь беспредельный ужас перед перспективой оказаться в оглушительной бездонной тишине. Ты уже не представляешь, как это — не слышать его голос, не ощущать его присутствие. Жизнь, в которой этого не было, кажется далёкой и чужой, принадлежащей кому-то совершенно другому.       «Подобная мысленная связь — далеко не только псионика, Тав, — в этих словах ты слышишь тёплую улыбку. Императору знакомо то, что ты чувствуешь, для него тоже нежеланна эта тишина. Он прожил в ней много лет, но слишком быстро, слишком легко привык к своей новой реальности. Это слишком естественно. — Она не требует усилий, лишь снова открыть свой разум. Это случится само собой, когда ты приведёшь своё состояние в порядок», — ты отмечаешь это «когда» — он не допускает мысли, что у тебя может не получиться, и тебе допустить не позволит: слишком многое на кону. Ты прикрываешь глаза и медленно киваешь. Тебя это успокаивает.       Да, ты можешь это сделать, вновь вернуться к верной булаве и крепкому щиту, выступать в авангарде, непреодолимой преградой возвышаясь между врагом и своими друзьями. Тебе только кажется, будто это сделает тебя беспомощной, у тебя всё ещё есть боевые рефлексы, физическая сила и остатки твоих божественных способностей. В конце концов, ты делала это всю жизнь.       «Второе: сосредоточиться на последнем нетерийском камне, — продолжает Император, удовлетворённый твоей реакцией. — От камня зависит ваше с личинкой выживание, а самосохранение — её первоочередная жизненная цель».       Ты снова киваешь и фиксируешь в своих мыслях эти образы: белокаменная Змеиная крепость на скале, ухмыляющееся лицо Горташа, преисполненного собственного превосходства и уверенного в своей недосягаемости, сверкающий фиолетовый кристалл в оправе его перчатки — спрятанный у всех на виду ключ к вашей победе. Да, ты хочешь сорвать эту перчатку с его окоченевшей руки, у тебя есть очень, очень веские причины желать смерти этого человека. Да, сосредоточиться на этом, захотеть этого сильнее всего на свете будет нетрудно.       — А что будет потом? — через какое-то время тихо спрашиваешь ты. — Когда преображение мозга закончится? На наутилоиде мы видели, как человек буквально за мгновения превратился в иллитида. Это было… — ты не можешь подобрать подходящего слова и обрываешь фразу. Ты очень хорошо запомнила, как на прозрачное стекло капсулы брызнула фонтаном кровь, последовал хруст, мощный удар, и рядом охнула Лаэзель, первой увидев, как сквозь красные мутные разводы проявились тусклые оранжевые глаза и четыре гибких щупальца, а затем о толстое стекло с глухим стуком ударилась четырёхпалая ладонь. Совсем непохоже на то, что описывал тебе Гейл, рассуждая о цереморфозе, занимающем неделю. Ты тяжело сглатываешь, с большим трудом изгоняя образы этих мучительных конвульсий — теперь это не просто неприятное воспоминание, это очень яркое мгновение твоего собственного, уже свершённого будущего. Ты вдруг ощущаешь, как острая боль пронзает твои кости, а враз онемевшее тело словно скручивает жгучей судорогой, хотя ты по-прежнему здесь, в безопасности Астрального плана и ничего ещё не происходит на самом деле. Неестественно спокойным голосом ты спрашиваешь: — Со мной ведь будет так же?       Но почему-то это совсем не звучит как вопрос. Ты всё отлично понимаешь. И тебе страшно, так страшно, как никогда ещё не бывало. Обычный человеческий страх перед болью и перед смертью, такой привычный и понятный, но теперь насквозь нелогичный и бессмысленный. Совершенно бессознательный и абсолютно неизлечимый.       «Одна капля нетерийской магии против тысяч лет эволюции, — прикрыв глаза, произносит Император и слегка качает головой. От него, конечно, не укрылись ни твои эмоции, ни твои ощущения — пусть фантомные, но от того не менее реальные. — Да, это произойдёт почти мгновенно. Все клетки твоего тела станут чем-то иным, всё, чем ты была, разрушится и воссоздастся заново. За минуты. Ты поймёшь, что ничего не знаешь о боли. Но послушай меня, — он склоняется к твоему лицу, заглядывая в глаза, медленно обвивает прохладным щупальцем твою руку, а в голосе слышится небывалое воодушевление — и это лишь отчасти попытка тебя утешить, — муки рождения всегда болезненны, это справедливо для всех живых существ. И это того стоит. Ты станешь лучше, чем когда-либо была, лучше, чем ты сейчас. Ты станешь совершенством».       Его слова логичные и правильные, это приводит тебя в чувство. Ты вглядываешься в себя и обнаруживаешь, что в этой пучине бесконтрольного страха ярко ощущается… предвкушение? Может, даже возбуждение? Ты не уверена, ты не поспеваешь за собственным развитием: эмоции становятся всё более обширными и многомерными, всё более недоступными для понимания всякий раз, как ты пытаешься их осознать. Теперь уже собственное воодушевление заполняет твою душу, и ты неожиданно торжествующе улыбаешься. Так и есть. Здесь совершенно нечего бояться. Ты переживёшь несколько мучительных минут — но это ничто по сравнению с тем, что в результате приобретёшь. Ты абсолютно готова.       Ты хочешь этого. Но сначала ты должна позаботиться о выживании.       — Завтра, — произносишь ты одно-единственное, но очень значимое слово. У тебя нету подходящего свидетеля, чтобы принять клятву, у тебя нету никакого права давать новые обещания на обугленных руинах старых, но ты фиксируешься на этой мысли, концентрируешься на этой цели, позволяешь ей наполнить себя до краёв чистой энергией веры. В конце концов, формальные слова клятвы — это лишь старая традиция и красивый ритуал, всего лишь форма, в которой принято воплощать то, ради чего ты готов сражаться. Ты несла колоссальную ношу долгие годы своей жизни. Тебе ничего не стоит выдержать последний день и выполнить последнее обещание.       Завтра ты всё это закончишь: получишь третий нетерийский камень и заставишь голос Абсолют умолкнуть навсегда.       «Твой разум исключительно силён, — негромко говорит Император с глубоким уважением, а ты вновь ощущаешь его восхищение тобой — намного более сдержанное, как он и обещал. — Это уникальное событие — то, что ты оказалась на том корабле».       — Без сильной воли невозможно следовать клятве, — ты чуть улыбаешься в ответ и вновь трёшь виски, пытаясь понять, удалось ли вам с личинкой прийти к консенсусу, удалось ли выторговать у неё ещё немного времени? Она, конечно, не отвечает, но тебе кажется, будто ты ощущаешь какое-то согласие с самой собой, и это невольно заставляет тебя расслабиться. — Пожалуй, я готова вернуться обратно, — ты поднимаешься с валуна, не отпуская обвивавшее руку длинное щупальце. Необходимость уйти вызывает у тебя острое сожаление, тебе хочется задержать это столь редкое для вас настоящее прикосновение. Окинув иллитида долгим взглядом, ты слегка тянешь сжатое в пальцах щупальце на себя.       Император понимает приглашение без слов — он быстро, плавно привлекает тебя к себе, и ты ощущаешь неровный перестук его сердца и его тихий восторг. Ты слабо вздыхаешь, ощутив, как его ладонь ложится на открытую кожу твоей спины сильным, но осторожным движением. Прижимаешься щекой к холодным щупальцам, что оплетают твои плечи, и прикрываешь глаза, растворяясь в чувствах, что сейчас безраздельно владеют вами обоими. Безопасность. Умиротворение. Единство. Естественность. Здесь, на Астральном плане, время течёт совсем иначе, и ты не знаешь, как долго вы стоите вот так, не желая отпускать друг друга, распространяя вокруг волны беспокойного трепетного тепла.       «Я тебя люблю», — тихо шепчешь ты в его мысли, и это слово почти теряется в океане щемящей нежности, что разливается внутри тебя. Ты ощущаешь неодолимую потребность найти слово для невыразимого чувства, что живёт внутри тебя, но у тебя есть лишь это. Самое сильное слово, которое ты знаешь — и его недостаточно. В отчаянии ты распахиваешь глаза и смотришь на Императора с тоскливой беспомощностью.       Щупальца на твоих плечах сжимаются чуть сильнее, и ты ощущаешь в ответ мягкую снисходительную улыбку. Император знает. Он понимает значения того, у чего не существует названий. Совсем скоро ты тоже научишься и вам больше никогда не будут нужны слова.       Наконец, он взмахом руки плавно отстраняет тебя от себя, и ты ловишь эхо его неудовлетворения, созвучного с твоим. Да, пора возвращаться. Ещё одним взмахом руки Император создает круглый сияющий портал и указывает на него кивком головы. Ничего не говоря, ты на миг задерживаешь на иллитиде взгляд, а потом проходишь этот водораздел. Сиреневое свечение затухает, сменяется серой туманной мглой, через которую проступают бледные желтоватые квадраты далёких окон, тусклые масляные фонари, запах мокрого дерева, рыбы и морской свежести. Ты дома.