...уже не человек.

      На Астральном плане, где время замирает и ничего не может измениться, ты едва ли осознавала собственное тело, но теперь резкая сокрушительная головная боль настигает тебя, как мощная приливная волна. Пошатываясь, ты пятишься назад, неловко натыкаясь на деревянные бочки, поскальзываешься на влажной земле и летишь в воду, обрывая хлипкие канатные перила пристани. Неожиданно ледяная вода моментально приводит в чувство, ноги кое-как находят покрытое илом дно и ты глубоко, прерывисто вздыхаешь, заставляя себя успокоиться.       Всё в порядке. Ты больше не ощущаешь, как скручивает от боли суставы и мышцы, кожа не горит адским огнём, рассеивается мутная пелена перед глазами, даже руки больше не дрожат. Но теперь, когда неотвратимая катастрофа твоего тела замерла, повинуясь твоей воле, в этом затишье ты особенно отчётливо осознаёшь: там, в маленькой тесной клетке твоего черепа, что-то происходит прямо сейчас — стремительно, агрессивно и совершенно безжалостно. Ты знаешь, что это не первый раз, когда личинка перестраивает твой мозг, но никогда прежде ты этого не ощущала.       Ты быстро смываешь с себя пот и грязь, ополаскиваешь лицо и волосы, а после выбираешься на берег, мелко дрожа от лёгкого ночного ветерка. Прислушиваешься и, конечно же, улавливаешь со стороны вашего лагеря всё те же звуки лютни, весёлого смеха и нестройного пения; да, тебя не было больше часа, но для твоих друзей и мгновения не прошло. Ты чувствуешь себя почти нормально, но праздничного настроения так и не появилось, всё это кажется каким-то пустым, бессмысленным, лишним. Ты тихо хмыкаешь, трёшь воспалённые глаза и опускаешься на один из ящиков, обхватывая колени руками. Мысли возвращаются к Горташу. Завтра, повторяешь ты про себя, и это слово целиком заполняет твой разум, отрезая тебя от ночной прохлады, звуков чужого веселья и собственной нестерпимой головной боли. Завтра в твоих руках будут все три нетерийских камня. Завтра ты крепко стиснешь в пальцах свою булаву и заставишь эрцгерцога ответить за его преступления: за безумный план с Абсолют, за Железный трон, за беженцев под стенами города. За пылающее сердце Карлах… за унизительное пленение Императора.       За этими размышлениями ты не сразу замечаешь, как сквозь туман проступает чья-то фигура, и только знакомый голос заставляет встрепенуться и поднять голову.       — Тав? — Шэдоухарт скорее взволнована, чем подозрительна. Похоже, она заметила, как ты выбежала из лагеря, и поспешила следом — убедиться, что с тобой всё в порядке. Кутаясь в чёрную шёлковую накидку, девушка подходит ближе, и почти сразу на её лице отражается облегчение. — Ты выглядишь намного лучше. Так бы и сказала, что решила искупаться… Хотя, на мой взгляд, уже совершенно не сезон.       Ты слабо улыбаешься в ответ, хотя на самом деле ощущаешь растерянность и беспокойство. Появление Шэдоухарт не входило в твои планы: ты совершенно не представляешь, что ей говорить и как объяснять своё поведение. Император сказал бы, что «тебе незачем делиться со своими союзниками, они ничем не сумеют тебе помочь»; формально это было бы правдой, разумным аргументом, но нет никакого смысла в этой скрытности, ведь твоё время на исходе. Тебе нужен надёжный тыл, нужен тот, кто не обнажит меча и встанет на твою сторону, когда придёт время. Тебе нужна страховка. Тебе нужен... форпост.       В конце концов, это Шэдоухарт: близкий друг и самый верный союзник. Умная, чуткая Шэдоухарт, которая слишком проницательна для дешёвой лжи, и только подлинная искренность откроет для тебя эту дверь. В конце концов, жрица имеет право на правду больше, чем кто бы то ни было. Она доверила тебе свои самые сокровенные секреты, даже не рассчитывая на понимание, и ты встала на её сторону. Ты можешь рассчитывать на взаимность. Да, Шэдоухарт наверняка не поймёт тебя и не поддержит твой выбор, но ты точно знаешь, что она никогда не пойдёт против тебя.       — А ты разве не хочешь повеселиться с остальными? — на всякий случай спрашиваешь ты, всё ещё улыбаясь. — Кажется, вечеринка в самом разгаре.       — Достаточно преждевременное веселье, — жрица морщится и качает головой. — С двумя камнями мы не одолеем Абсолют, а я лично не представляю, как подобраться к Горташу. Мы уничтожили его механическую стражу, но он, вообще-то, эрцгерцог. Стены его крепости неприступны, а её залы полны вооружённых Кулаков…       — Мы убьем его завтра, — будничным тоном произносишь ты, не дожидаясь, пока Шэдоухарт сгустит краски ещё больше. Встретив её потрясённый и недоверчивый взгляд, ты добавляешь: — Мы должны убить его завтра. Послушай… Мне нужно кое-что тебе рассказать.       — Так… — вздыхает Шэдоухарт и закусывает губу. Выражение твоего лица обеспокоило её ещё сильнее, чем твой недавний болезненный вид. — Полагаю, разговор будет не из лёгких и явно не для посторонних ушей. Дай мне минутку, я скоро вернусь, — она разворачивается и быстрым шагом устремляется в сторону лагеря.

***

      Когда Шэдоухарт возвращается, ты видишь в её руках бутылку вина и два бокала, а через локоть перекинут тёплый шерстяной плед, который она тут же протягивает тебе. Ты накидываешь его на плечи и благодарно киваешь, тронутая этой заботой, а вот от вина отказываешься: тебе хочется сохранить свой разум чистым и ясным, ты не можешь позволить себе отвлечься и забыться.       — Кажется, Гейл заметил, как я стащила эту бутылку из сундука с припасами, — хихикнув, произносит Шэдоухарт, которая, в отличие от тебя, до краёв наполняет свой бокал. Ты тоже улыбаешься, а затем зачаровываешь бутылку, чтобы она светилась ровным голубоватым светом, тускло освещая небольшое пространство вокруг вас. Сейчас ты не сможешь ощутить эмоции Шэдоухарт и тебе особенно важно видеть её лицо. — И я почти уверена, что он решит, будто у нас с тобой здесь свидание. Слухи быстро разнесутся по лагерю… — она едва заметно вздыхает, и ты чувствуешь укол грусти. Ты знаешь, что Шэдоухарт бы этого хотела: до сих пор ты изредка ловишь на себе её мечтательные, но печальные взгляды, и тебе неловко это замечать, ведь ты не чувствуешь того же к ней. Не чувствуешь уже очень давно. — Зато никто не рискнёт нам помешать. Что ж, — девушка поудобнее устраивается на ящиках и делает глоток из бокала, — я вся внимание.       Этот рассказ даётся тебе нелегко: за последнее время ты слишком привыкла передавать свои воспоминания и ощущения целиком, тебе давно не приходилось искать для этого слова. Ты выкладываешь всё как есть, от причин и до плана действий, старательно обходя слишком личные темы, тесно переплетённые с происходящим, и избегая излишних подробностей своего скверного состояния: это совершенно лишнее, ведь ты всё ещё лидер свей группы, а лидер не должен казаться слабым. Шэдоухарт слушает тебя, сжав губы в плотную линию; она молчит, но вовсе не потому, что лишилась дара речи, нет , ей явно с трудом удаётся не перебивать. Когда ты наконец заканчиваешь, она всё так же молча отставляет в сторону бокал и делает несколько основательных глотков прямо из бутылки, а затем с грохотом ставит её обратно. Ты стискиваешь зубы, стараясь не морщиться от звука.       — Ты говоришь, что всё это началось потому, что ты якобы велела паразиту… начать тебя изменять? Тав, это полнейший вздор. Ты хоть сама себя слышишь? — в голосе Шэдоухарт явственно слышится гнев. — Мозгоед просто обманывает тебя. Не удивлюсь, если он сам всё и устроил, он только этого всегда и хотел! — она не просто возмущена, она, похоже... разочарована твоей наивностью и чрезмерной, совершенно нездоровой лояльностью к Императору.       — Он в принципе не мог ничего «устроить», — устало отвечаешь ты, получив ровно ту реакцию, которую и ожидала. Любой человек ответил бы гневом и протестом; в конце концов, ты и сама поначалу продиралась сквозь отрицание и недоверие собственного разума. Ты понимаешь, что быстро не получится ни убедить Шэдоухарт, ни объяснить ей что-либо. Нужно попытаться быть терпеливой и надеяться, что твой голос будет звучать убедительно, ведь примириться с твоими словами практически невозможно. — Личинка неспособна вызвать цереморфоз без приказа, мы сами столько раз в этом убеждались. Защита астральной призмы никуда не делась, ведь с тобой всё в порядке. Здесь нет другого объяснения и нет ничьей вины. Похоже, — ты слабо вздыхаешь, отлично осознавая, как это звучит для собеседницы, — я действительно захотела этого сама.       — Я тебе не верю, — Шэдоухарт качает головой и насколько возможно отстраняется от тебя. В её голосе проскальзывают надрывные нотки, и ты видишь, как тяжело ей даются попытки на тебя не кричать. — Какое-то безумие, невозможно этого хотеть. Развитие… эволюция? У тебя, должно быть, совсем размылись границы разумного, — сердито выплёвывает жрица. — Мы ведь говорим о свежевателях разума. Совершенно противоестественные, уродливые создания со всеми этими ужасными щупальцами, зубами и жутким взглядом — ты ещё не забыла? И ты правда хочешь превратиться в это? После всего, через что мы прошли, чтобы избавиться от паразитов?       Ты не отвечаешь, только смотришь на неё своими абсолютно непроницаемыми чёрными глазами, которые в этом тускло освещённом полумраке отчётливо выделяются на твоём лице. Какое-то время Шэдоухарт пытается прочесть их выражение, затем сдаётся; взгляд её рассеянно блуждает по открытым участкам твоего тела, испещрённого чёрными прожилками, а потом девушка устало прикрывает глаза. Вспышка гнева быстро иссякла, а вместе с гневом её покинули и силы спорить с тобой.       — Ну конечно, ты ведь уже… какие вообще могут быть вопросы, — она тихо, обречённо вздыхает. Вы так и не поговорили после встречи с Императором там, под Ривингтоном, когда твоё тело обрело эти новые черты: ты пыталась совладать с новой для себя реальностью, а Шэдоухарт похоже, попросту тебя избегала. Твой поступок выбил её из колеи. Она приняла это, научилась не замечать, но до сих пор так и не сумела понять. Может быть, если бы ты нашла для неё слова тогда… но ты даже не попыталась. — Я всегда подозревала, что мозгоед тебя погубит. Просто надеялась… что, может, тебе хватит остатков силы воли побороться за контроль над своей жизнью. Ты знаешь, ты… была такой красивой, — вдруг говорит Шэдоухарт, и ты удивлённо смотришь на неё, сбитая с толку неожиданной сменой тона. — Неужели ты ни разу не сожалела… об этом? — она неловко указывает рукой на твоё лицо.       — Это... просто внешность. А я никогда по-настоящему не придавала значения таким вещам, — после коротких раздумий отвечаешь ты. Облачённая в полный латный доспех, ты порой напрочь забывала, как выглядит собственное лицо, а жизнь, посвящённая служению клятве, приучила тебя смотреть глубже, за приятной внешностью и красивой улыбкой распознавать натуру и находить настоящих чудовищ. Ты думаешь о том, что Шэдоухарт нравится тебе за её силу духа и верность, Гейл — за обширные знания и великолепное чувство юмора, Карлах — за доброту и искренность, а Уилл — за честь и чувство долга. Для тебя неважно, каким мужественным и внушительным выглядит Хальсин, или насколько изысканна и изящна красота Астариона. Важна лишь суть: их моральные качества, незаменимые свойства их личностей, без которых всё, чего вы достигли, стало бы невозможным.       Затем ты думаешь об Императоре. На твой взгляд, это весьма иронично — обнаружить самое красивое, что ты когда-либо встречала, под маской того, что принято считать чудовищем. И нет, тебе не приходят на ум «ужасные щупальца» и «жуткий взгляд», хотя, стоит признать, — ты и это находишь для себя привлекательным. Стремление к свободе и умение выживать, нечеловеческое терпение и способность ждать, колоссальный интеллект и жизненный опыт, невероятная сила его эмоций. Неловкая, непривычная для него откровенность и искреннее беспокойство о тебе. Удивительная способность тебя понимать. Подумать страшно, что этого всего в твоей жизни просто могло не быть, если б ты не проникла своим взглядом дальше его лица.       — Что ж, мир устроен таким образом, что для большинства внешность всё же имеет первостепенное значение, — несколько ядовито произносит Шэдоухарт, неудовлетворённая твоим ответом. — Ты ведь потому и не появляешься вне лагеря без своего шлема: никому не понравится твой нечеловеческий вид. А ты думала, как будешь жить, когда… превратишься? — это слово звучит через силу, будто Шэдоухарт старательно подавляет рвотные позывы. — Неужели ты собираешься уйти в Подземье и поселиться в грибных рощах? И ведь даже там свежеватели разума не в почёте.       — Я никуда уходить не собираюсь, — отвечаешь ты чуть более вызывающе, чем стоило бы. Сложно до конца осознать и понять, как сильно изменится твоя жизнь после цереморфоза, сложно пытаться строить планы и загадывать дальше сегодняшнего дня, который вполне может оказаться для тебя последним. Но этот город всегда был и всегда будет твоим домом, поэтому если всё же повезёт пережить битву с Абсолют, ты ни за что не сменишь его на другой.       — Очень мило, — отзывается Шэдоухарт всё тем же тоном, и демонстративно хмыкает. — Значит, останешься во Вратах Балдура. Тоже будешь прятаться в подвале, скрывать своё лицо, лгать, манипулировать, а потом поработишь высокопоставленное лицо, чтобы пользоваться его влиянием и проворачивать собственные делишки? Знаешь, герцог Рейвенгард отлично подойдёт! Я… прости, — вдруг у неё пропадает весь запал, когда она понимает, что в порыве своей желчности сболтнула откровенную глупость. — Конечно же, я не думаю, что ты так поступишь.       Ты молчишь. Нетрудно понять, на что намекает Шэдоухарт, но эта тема никого не касается. Ты не собираешься говорить о Белинн — больше ни с кем. Никогда. Ты не собираешься никого осуждать или оправдывать — тебе достаточно того, что это было нечто очень личное и болезненное для близкого тебе существа, и ты до сих пор ощущаешь отголоски его искренней глубокой печали. Когда-нибудь, может быть, если Император захочет, а для тебя это всё ещё будет иметь значение, он расскажет тебе, что на самом деле произошло между ним и его бывшей союзницей. Ты подождёшь.       — Но подумай хотя бы о том, что тебе придётся питаться мозгами, — почти шёпотом говорит девушка, как будто речь идёт о чём-то не просто омерзительном, но и откровенно неприличном. — Убивать людей самым отвратительным на свете способом…       — Ну, после того, как мы неделями грабили погреба, перебирая гнилую морковь и тухлый сыр… — шутка совершенно неуместна, но всё же тебе удаётся добиться слабого смешка в ответ, и это слегка разряжает обстановку. Ты не уверена, что готова к подобному обсуждению. Когда ты думаешь о том, что тебе предстоит делать, представляешь живой мозг, медленно пульсирующий под тонкими оболочками, то испытываешь противоречивую смесь из тревоги, беспокойства, напряжения и даже стыда, сквозь которые слабо, но ощутимо прорывается странное лихорадочное возбуждение. Тело резко пробивает дрожь, ты медленно выдыхаешь горячий воздух сквозь пересохшие губы и сглатываешь вязкую горячую слюну. Кутаешься в плед, пытаясь взять себя в руки и вытеснить эти совершенно непонятные тебе, неестественно сплавленные между собой чувства, одновременно принадлежащие и тебе, и кому-то совершенно иному.       Когда всё это проходит, ты тяжело вздыхаешь, а потом произносишь:       — На этом свете убивают кого-то ежедневно: люди, эльфы, дворфы, кто угодно. Убивают много, часто, и порой — совершенно отвратительным способом. Уверяю, ты и представить неспособна, как это бывает. Убивают ради личной выгоды, мести, интереса или просто удовольствия, упиваются беспомощностью, мольбами и страхом. Это паршиво, но никого на свете нет хуже нас, — конечно же, кому, как не паладину клятвы возмездия, об этом знать. — Мы стольких существ заклеймили монстрами, но кто здесь точно монстры — так это мы.       — Не могу поверить, что ты говоришь об этом серьёзно, — кривится Шэдоухарт и отворачивается. — Звучит так, будто ты просто оправдываешь…       — Необходимость есть? Стремление выжить? — с грустной улыбкой уточняешь ты. Вы обе какое-то время молчите. Потом Шэдоухарт, всё так же не глядя на тебя, спрашивает — и это, похоже, самый значимый для неё аргумент:       — А душа, Тав? Общеизвестно, что цереморфоз лишает души.       — Да, мы как-то говорили об этом с Иссохшим, — ты вспоминаешь, как ваш таинственный союзник неожиданно поднял эту тему после победы над Тормом. Тогда ты была измотана долгим сражением и подавлена открывшейся правдой о Старшем мозге, а потому не придала этому вопросу особого значения, но теперь задумываешься: Иссохший редко удостаивал вас вниманием, и ни одно его слово ещё не было сказано просто так. Быть может, уже тогда твой путь неизбежно вёл тебя к этой трансформации. — Но знаешь… я считаю, что ценность души преувеличена, — ты ощущаешь иррациональную тревогу от этой мысли, словно оспариваешь основы мироздания, выходишь за границы дозволенного, и нарочито небрежно пожимаешь плечами, будто это позволит почувствовать себя увереннее. На самом деле ты никогда особо не понимала, чем ты с душой будешь объективно отличаться от себя без неё. Лишь раз ты решилась задать своему храмовому мастеру этот вопрос, но тот, исполненный нешуточного раздражения, велел уделять своё время тренировкам, а не глупым и непомерно вопиющим вопросам.       — Душа — самая большая ценность, которая у нас есть, — с осуждением возражает Шэдоухарт. — Без души было бы недостижимо воскрешение. Без души у тебя не будет никакого посмертия. Без души…       — …невозможны сделки с дьяволами, — с кривой усмешкой заканчиваешь за неё ты, намекая на одного-единственного конкретного дьявола, чересчур в вас заинтересованного. — Иными словами, душа — это валюта, разменная монета, которую носишь в кармане, надеясь не потерять ко времени, когда она пригодится, — Шэдоухарт, похоже, оскорблена таким сравнением и даже не находится с ответом. — Здесь и сейчас для тебя нет никакой разницы, лежит ли в твоём кармане эта монета. Жизнь — вот что имеет настоящую ценность.       — Но ты отказываешься и от жизни, — с нажимом произносит жрица. — Ты умрёшь, а твоё место займёт существо, которое поглотит твой разум, твою память и твои эмоции. Оно продолжит жить, не ты.       — А разве с душой не происходит то же самое? — приподняв брови, интересуешься ты, очевидно вызывая ещё большее недовольство Шэдоухарт очередным возмутительным сравнением. — Тело умирает, а душа сохраняет личность и продолжает существование в иной форме... и никто почему-то не сомневается, что это тот же человек. Ведь мы и есть наша память, знания и эмоции. Я останусь собой, — ты не уверена в этом так, как хочешь показать. Ты не уверена в том, какую память сумеешь сохранить. Но твой выбор уже сделан и в его правильности ты не сомневаешься. — В любом теле я останусь собой, — повторяешь ты, так сжимая край пледа, что белеют костяшки пальцев. Конечно, личинка уже поглотила и преобразовала большую часть твоего мозга и продолжает делать это прямо сейчас, но, несмотря на все изменения, ты до сих пор ощущаешь себя собой, даже сильнее, чем когда-либо. Твоя иллитидская сущность — такая же неотъемлемая часть тебя, как и то, что было до неё. Ты останешься собой.       — В лучшем случае — будешь помнить, кем ты была, — качая головой, хмуро поправляет тебя Шэдоухарт, а в её взгляде ты видишь безысходную грусть. — Император, несомненно, помнит, что был Балдуром, но давно не считает себя им… Я не понимаю этого, Тав. Ты так легко готова отказаться от своей прошлой жизни. Неужели в ней совсем не было того, чем ты дорожишь, что стоит сохранить?       — Считаешь ли ты жизнью годы, проведенные в служении Шар? — вопрос звучит несколько резко, даже грубовато, и подруга морщится от этого неприятного напоминания.       — Ты не можешь всерьёз сравнивать культ Шар и свой путь паладина, — говорит она, а в голосе снова слышится осуждение. Конечно, ты знаешь, что Шэдоухарт не отказалась бы ни от одного своего воспоминания даже о самых неблаговидных своих поступках, но она действительно осознаёт, какому злу была посвящена её жизнь — и её искренне возмущает, что ты приравняла к этому и себя. — Ты сделала немало добра, ты служила справедливости…       — …Я убила сотни грешников, — продолжаешь ты за ней, криво улыбаясь. Шэдоухарт вздрагивает, и ты понимаешь, насколько, наверное, жутко выглядит эта улыбка на твоём искажённом лице. — Их было так много, что я не помню ни имён, ни лиц, ни даже их преступлений. «Закон есть закон, и нет прощения для нечестивых, только точный удар меча», — цитируешь ты слова, что много лет управляли твоей жизнью. Даже сейчас, когда ты отказалась от клятвы, когда пошла другой дорогой, всё ещё жжётся. В наказание за предательство. — Это не то, чем я горжусь… теперь. Любые, даже самые высокие идеалы можно извратить, если отравлена твоя собственная душа.       — Но уничтожение «нечестивых» трудно назвать злым деянием, — резонно замечает Шэдоухарт. — Не представляю, как это можно извратить.       — Всё очень просто, — отвечаешь ты и прикладываешь холодные пальцы к горящему лицу. Тебе трудно найти слова. Тебе не хочется в этом каяться, не хочется чувствовать это в себе. Ты бы хотела вычеркнуть это из своего прошлого, из своей памяти, ты бы хотела стать тем, кто не делал того, что делала ты. — Я поклялась воздавать по заслугам. Всем до единого, не зная покоя, не помня о милосердии, не давая шансов на искупление. И мне было это по душе. Лучше всех эту клятву исполнит тот, кто сам жаждет отмщения.       — Кого ты потеряла? — спрашивает Шэдоухарт. Ей, бывшей жрице Госпожи Утрат, не составило труда тебя понять.       — Всех, — чеканишь ты и отворачиваешься. Пытаешься представить лицо матери — безуспешно. Остался только образ высокой белокурой эльфийки с венком из красных маков. Тебе кажется, будто ты помнишь, какими мягкими и тёплыми были её руки, её переливчатый заразительный смех, слабый травяной запах её духов… но, быть может, ты просто придумала себе всё это, пытаясь наполнить образ деталями, которые можно было бы помнить.       Одинаковые дни твоей прошлой жизни слились в единый кровавый след, но ты очень хорошо помнишь тот день, с которого всё началось.       — Они пришли после заката, некромант и его свита. Они убивали и поднимали трупы в виде нежити, а потом новообращённые сами убивали своих родных. Помню этот безумный хохот, — ты прикрываешь глаза и воспоминание о той ночи тут же предстаёт перед твоим внутренним взором: прозрачная вечерняя прохлада вытесняется удушающим жаром, яркие звёзды скрываются за плотным серым дымом — это пылают высокие заросли сухой травы, а рыжие искорки кружатся в затейливом танце; обугленные балки деревянных домов с треском рушатся и рассыпаются чёрной пылью. Ты бежишь, спотыкаясь о корни, придерживая руками длинный подол покрытого сажей платья и не можешь узнать среди окружающих развалин собственное жилище. Ты слышишь крики, плач и стоны умирающих, голоса которых уже невозможно узнать. Слышишь глухой перестук костей скелетов, упорно ковыляющих вперёд сквозь град стрел и вспышки заклинаний. Вдруг ты останавливаешься. Тебя окутывает золотистое сияние, и нынешняя ты хорошо знаешь это заклинание — «щит веры». Ты слышишь, как кричат твоё имя. Как мама умоляет тебя бежать и захлёбывается на середине фразы. Высокий статный эльф в кожаных доспехах поворачивается к тебе, кожа на его лице слезла от ожогов, а глаза горят неестественным зелёным огнём. Его лицо ты помнишь отлично. Лицо твоего отца.       — Они вырезали всех, Шэдоу, всю деревню, — продолжаешь ты бесстрастным тоном, будто всё это происходило с кем-то другим и вовсе тебя не касается. Шэдоухарт легонько сжимает твою ладонь, а во взгляде её ты видишь тихую печаль. Она слушает молча и внимательно, не перебивает. — Моя семья, мои друзья, наша часовня, наше древо. Не осталось ни одного целого дома. Не осталось даже трупов, чтобы захоронить. А я убежала. Я бежала прочь, не разбирая дороги, через лес, к Чионтару. Мне повезло наткнуться на послушников из балдурийского храма — там я и выросла...       «Мне жаль», — раздаётся в твоих мыслях; впервые с возвращения на материальный план ты снова слышишь голос Императора и явственно ощущаешь его присутствие. Это хороший знак: ты действительно в порядке, насколько это для тебя возможно. Конечно, ты не хотела показывать иллитиду это воспоминание, да и сама предпочла бы забыть — этот водораздел между жизнью, которая у тебя могла бы сложиться, и той, которую ты прожила. Ты не ищешь сочувствия и, по правде сказать, не знаешь, что с ним делать, но тебе приятно, что ему не всё равно.       — Я не помню имён своих родителей, не помню названия нашего селения. Спустя годы я вернулась туда, но там давно всё заросло — я не нашла ни руин, ни даже пепла от них, природа замела все следы. От той жизни у меня не осталось ничего, сохранилось только кольцо, что было на мне в ту ночь, — ты поднимаешь перед собой ладонь. На тонком золотом ободке — круглый щиток, а на нём — искусная гравировка восходящего солнца.       — Латандер, — понимающе произносит Шэдоухарт, рассмотрев рисунок. — Вот почему ты так рвалась за этой булавой…       — Помню, в часовне был красивый витраж в его честь, — говоришь ты и слегка улыбаешься, тоже рассматривая рисунок в тусклом свете от почти опустевшей зачарованной бутылки. Это, впрочем, не будит ни эмоций, ни узнавания. Просто кольцо на пальце, что напоминает тебе о доме. Ты даже не уверена, что оно вообще твоё. — Наверняка кто-то молил его о помощи, когда пришла нежить. Поначалу постоянно думала, почему он не ответил и не спас этих людей.       Впервые за много лет ты поделилась с кем-то этим воспоминанием. Ты думала, что сумеешь разделить с Шэдоухарт боль от потери близких и ужас от пережитого, но ты больше их не ощущаешь, ты ощущаешь… покой, почти безучастность. Ничего больше не болит, это просто память — то, что делает тебя тобой, но тобой не управляет. Больше нет. Может быть, годы одержимости местью подчистую вытравили из тебя любовь, а может, твоя личинка просто прожевала и выплюнула эти эмоции, как что-то ненужное — уже неважно. Прямо сейчас, в эту минуту ты способна оглянуться назад и посмотреть на свою жизнь чистым, ясным, рациональным взглядом.       — Да, я понимаю, что все те, кого я убивала, заслуживали своего наказания, — продолжаешь ты, возвращаясь к началу, и радуешься, что на самом деле не помнишь. Ты спасала людей, которых некому было спасти, которые не могли ответить на причинённое им зло, — растерянных, загнанных жертв ужасающих преступлений. Виновные не заслуживали того, чтобы их помнили. А может, просто ты не хотела, чтобы у них были имена и лица. Так легче выполнять свой долг. — Но, знаешь, это никогда не было легко, даже спустя годы, — оставаться судьёй, не превращаясь в убийцу. А теперь я думаю — была ли вообще разница?       Да, ты действительно верила, что поступаешь правильно, ты считала, что каждая встреченная тобой жертва зла заслуживала возмездия: никто не вступился за твою деревню, но за этих несчастных было кому отомстить. Но давай ты будешь до конца с собой честна: ты хотела заполнить пустоты в собственной душе. Каждая отнятая у нечестивца жизнь была кормом для внутреннего зверя, который не получил собственного возмездия — и который никогда бы не смог насытиться.       Раньше тебе не приходилось сомневаться в своей морали, ведь твои поступки никогда не были твоими собственными решениями, не были следствием твоих собственных эмоций: справедливый суд взвешивает лишь зло и добро, ничего более; ты беспристрастна, ты просто меч, коротким и точным ударом исполняющий приговор. Но сейчас ты знаешь, чем на самом деле было то, что в мире принято называть справедливостью. Ты видишь сквозь всю эту высокопарную словесную шелуху вроде «расплаты», «правосудия» и «приговора», ты видишь сквозь свои добрые побуждения, стремление защищать людей и веру в собственные принципы — и видишь всего лишь убийство, видишь, как раз за разом, год за годом платишь злом за зло. И чем больше ты думаешь, чем глубже проникаешь логичным взглядом сквозь эти слои собственной морали, мотивов и заповедей, тем больше тебя ужасает, что ты никогда раньше этого не замечала. Теперь ты видишь просто факты. И делаешь из них простой вывод.       Твоя клятва не была целью или смыслом, а служила лишь оправданием. Это всегда были бессмысленные убийства, совершённые во власти болезненных эмоций. Шэдоухарт боится, что ты превратишься в монстра, но на самом деле ты всегда им была.       — Может, ты многих убила, но и спасла не меньше, — убеждённо заявляет Шэдоухарт, крепче сжимая твою руку и поближе наклоняясь к тебе. Она не знает о чём ты думаешь, и это хорошо: ты никогда не сумела бы оправдать подобную истину в её глазах. — Это ведь ты захотела помочь беженцам в Изумрудной роще, хотя у нас и своих проблем хватало с головой. А помнишь, как мы разгромили гоблинских главарей? Они уж точно заслуживали наказания, даже Астарион назвал их подлыми и мерзкими тварями. Ты не дала Уиллу убить Карлах, раньше всех разглядев её светлую натуру. А «Последний свет»? Если бы мы не вмешались, всех постигла бы ужасная участь. А сколько ты сделала для нас, не попросив ничего взамен? Ты не прошла мимо там, где остальным было наплевать, — с жаром произносит жрица, а потом неожиданно грустнеет и опускает голову. — Когда-то… но ты изменилась. До того, что иногда и вовсе не узнать.       Ты чуть склоняешь голову набок и молчишь, ожидая продолжения. Ты не знаешь, когда личинка по-настоящему взялась за твой разум, когда ты решила впустить её и сделать частью себя, — но, может быть, это заметила Шэдоухарт.       — Это случилось давно, ещё до… этого, — она коротким кивком головы указывает на твоё лицо, так и не сумев подобрать слова для коснувшихся тебя перемен. — До Лунных башен, до шаритского храма. Ты стала такой... расчётливой и спокойной. Куда-то подевались сострадание и отзывчивость, в тебе стало больше холодности, отстранённости, логичности. Я уже и забыла, когда видела у тебя на лице искреннюю улыбку и слышала твой смех, когда ты позволяла себе шутки и разговоры не по делу, когда в последний раз Шкряб подбегал к тебе, чтобы поиграть! — это осознание заставляет тебя замереть. Ты ведь и не заметила, что пёс, которого вы однажды приютили, действительно давно начал тебя сторониться. Когда-то дружеская привязанность Шкряба имела для тебя немалую ценность, но ты даже по ней не скучаешь, как будто и не было вовсе этих чувств. Ты ожидаешь отыскать в своём сердце сожаления или тоску, но внутри так ничего и не шевельнулось. — Зато треклятое иллитидское чудовище только и крутится возле тебя, — неприязненно морщась, добавляет Шэдоухарт.       — Мы просто благодарен, что я не бросила его в клетке, — с показным равнодушием ты слегка пожимаешь плечами, хотя глупо отрицать — вы с пожирателем интеллекта действительно очень быстро привязались друг к другу. Ещё свежи воспоминания о первом вечере после Лунных башен: вот твой новый питомец запрыгивает тебе на колени, а ты, даже не задумываясь, совершенно естественным и привычным жестом, будто это любимый котёнок, с улыбкой и лёгкой снисходительностью перебираешь пальцами пульсирующие извилины, хорошо ощущая исходящие от существа вспышки интереса, веселья и доверчивой радости. Ты ловишь на себе недоумённый взгляд Карлах, замечаешь отвращение на лице Лаэзель, а Шэдоухарт просто разворачивается и уходит в свою палатку, не сказав ни слова. Почуяв всеобщую неловкость, Мы пытается вывернуться из твоих рук и убраться прочь, но ты мягко удерживаешь его на месте. Тебе всё равно, что они думают. Это тоже твой друг, и кажется, будто так было всегда.       — Я долго не придавала всему этому значения, ведь мы видели и пережили ужасные вещи, — отмахивается Шэдоухарт, глядя сквозь тебя. Похоже, её слова звучат уже не для тебя. Это её отчаянная исповедь, запоздалое покаяние в своих грехах. — А стоило вмешаться. Стоило остановить тебя, когда ты впервые захотела использовать эти свои псионические силы: я же видела, как ты сомневаешься! Может, если бы я меньше думала о том, как угодить своей богине, я бы смогла помешать твоему саморазрушению. Паразит изменил тебя ещё тогда, и это наша вина… моя вина.              — Здесь нет ничьей вины, — с упором на последнее слово говоришь ты. Нечестно, что подруга мучает себя тем, за что несёшь ответственность только ты. Неправильно, что она видит ошибку там, где было решение. — Это мой выбор.       — Выбор, — не то презрительно, не то насмешливо повторяет за тобой Шэдоухарт. — Такой же выбор, как в тот раз, когда ты приняла у Императора астральную личинку? Я была там, я видела, что ты не колебалась, даже не обернулась, чтобы узнать наше мнение. Ты хоть знала, на что идёшь? — к концу этой тирады её голос совсем срывается.       — Да, я знала, — отвечаешь ты и переносишься мыслями в тот день. Как сейчас видишь: Император гарантирует тебе сохранение независимости, но не скрывает, что физически ты изменишься — впрочем, тебя это не останавливает. Да, ты не колеблешься, ведь масштабы происходящего вызывают панический ужас и ты рада любой помощи, готова на любые жертвы ради успеха в вашей войне с Абсолют. Ты уже почти не вспоминаешь, что на кону и твоя собственная свобода. Ты не уверена, что вообще идёт речь о свободе. Тогда ты и не подозревала, но сейчас отчётливо видишь, как под всеми слоями причин и оправданий скрыто ещё не осознаваемое, но неотделимое от тебя стремление учиться новому, чувство азарта, вдохновения и даже удовлетворения… собой?       Ты протягиваешь руку, и в раскрытую ладонь опускается крошечное нежное существо, окутанное слабым сиреневым свечением. Разум личинки открыт для тебя, она тянется навстречу, и ты без труда погружаешься в её мысли и желания. С тобой щедро делятся знанием, и ярко вспыхивают пугающе чёткие образы того, что произойдёт с твоим телом, какие возможности тебе откроются, чего ты лишишься и что приобретёшь. Ты понимаешь, что этот выбор — дорога в один конец. Но какая разница, если некуда возвращаться? Там, в прошлом, не было тебя. А там, в будущем — есть.       — И всё равно сказала «да»? Ты полностью уверена, что это действительно было твоё решение? Не внушение мозгоеда или влияние твоего паразита, а именно твоё собственное?       Ты продолжаешь вспоминать, и многие вещи, которые тогда были скрыты от твоего разума, сейчас видны чётко и ясно, как будто ты остановила мгновенье и получила возможность рассмотреть со всех сторон всё, что его наполняло: мысли, эмоции, побуждения, сомнения… ментальное присутствие вокруг тебя и внутри тебя. Ты чувствуешь интерес Императора, который наблюдает за происходящим в твоём разуме, — кажется, будто он никогда в жизни не видел ничего более захватывающего, но он не вмешивается и ничего не говорит: это должен быть твой добровольный шаг. Ты чувствуешь, как твоя личинка тянется навстречу этим изменениям, чувствуешь возбуждение и восторг, готовность к росту… но это её, не твое: ваши мысли переплетены, но не смешаны, ты всё ещё хозяйка своего тела и разума. Ты можешь отказать, но не хочешь. Это то, что тебе нужно. Всё, что происходило с тобой до этого, всё, что ждёт тебя впереди, все твои поступки, решения, скрытые желания и стремления, приводят тебя к этому выбору. Твоему выбору.       — Абсолютно, — говоришь ты, вкладывая в этот ответ всю силу убеждения, на которое ты сейчас способна. Ты чувствуешь себя медленной и откровенно беспомощной, не имея возможности просто передать собеседнице весь пережитый момент целиком, со всеми эмоциями и ощущениями. Ты чувствуешь себя удивительно слабой и ограниченной, вынужденная пользоваться одними только словами, в то время как могла бы просто заставить Шэдоухарт поверить, внушить ей спокойствие и терпимость, и в объяснениях вообще не было бы необходимости. Ты замираешь. Заставить? Внушить? Неужели ты…       Сначала тебя накрывает тошнотворная паника, а затем и отвращение к себе самой. Ты задаёшься запоздалым вопросом: действительно ли ты заставляла своих друзей себя слушать, поступать так, как ты считала правильным? Сколько раз ты это делала, даже не отдавая себе отчёта? Да, ты не считаешь, что манипуляции скверны сами по себе: ты ведь столько раз напрямую руководила другими людьми, — и даже не всегда это были абсолютисты! — выпытывая информацию, пытаясь избежать лишнего кровопролития или вынуждая принять нужное вам решение, но это твои друзья! Те, кто доверился тебе, те, кто шёл за тобой, те, кто дорог тебе! Неужели ты действительно изменилась настолько, что это стало в порядке вещей, настолько, что ты даже не замечала?       «Ты не делала это намеренно, если тебя это волнует, — в мыслях снова звучит голос Императора: он понимает, насколько для тебя важен этот разговор, и потому предпочёл бы не вмешиваться, но и оставить без внимания твои судорожные мысли тоже не может. — Таковы свойства нашей псионики, особенности нашего общения. Ты вкладываешь желание убедить другого, если он не согласен — противостоять внушению несложно. Я не раз убедился, что разумы менее развитых существ подчиняются почти неосознанно. Не твоя вина, что твои союзники отказались от своего потенциала».       Тебя не успокаивает это объяснение, не устраивает такое оправдание. Ты медленно осознаёшь весь размах катастрофы и невольно сжимаешь кулаки, скрывая охватившую руки дрожь. Сколько же решений, — чужих решений в чужих жизнях! — было принято, когда ты посчитала нужным вмешаться?       Ты помнишь скрытую в недрах Царства теней темницу девы Эйлин. Помнишь решительный взгляд Шэдоухарт, отчаянную мольбу довериться ей, позволить завершить испытание. Она заносит для удара своё ритуальное копьё, и ты видишь, как глаза девушки затуманены преданностью своей тёмной богине, они полны благоговения и предчувствия такой долгожданной награды! В порыве отчаяния ты велишь остановиться. С недоумением Шэдоухарт смотрит на тебя, на пленённую аасимар, на копьё в своей руке — и выбрасывает оружие прочь.       Ты помнишь, как во дворце Касадора Астарион стоит над телом своего поверженного хозяина, как искажено презрением его лицо, а налитые кровью глаза горят холодной ненавистью. Помнишь, как твёрдо эльф смотрит на тебя и просит помочь завершить ритуал, который подарит ему столь желанную силу — и утолит жажду мести. Ты знаешь, как давно и как сильно Астарион этого хочет, и почти не веришь, что сумеешь сорвать его планы, что все твои логичные аргументы достигнут его ушей. Ты почти требуешь себя услышать. И это работает.       Ты помнишь тёплый солнечный вечер, когда в вашем лагере появляется Мизора со своей свитой, помнишь, как с обольстительной улыбкой дьяволица ставит Уилла перед невозможным выбором, вопросом без правильного ответа. В глазах Клинка Фронтира — безысходность и боль, ты явственно чувствуешь, как сталкиваются внутри него страстное желание избавиться от контроля и почти утраченная надежда спасти своего отца. Ты не имеешь никакого права выбирать за него, но убеждена, что все живые существа в первую очередь должны бороться за свою свободу, для тебя это невыносимо очевидно — и даже одной этой мысли уже достаточно, чтобы подтолкнуть его к решению. Уилл действительно верит, что оно было его собственным.       Конечно, ты желала своим друзьям только добра, но это было твоё добро, твоя мораль и твои принципы, твоё понимание хорошего и плохого. Хотели ли они сами, чтобы их истории повернулись именно так? Не придётся ли им жить с последствиями твоего выбора?       «Ты бы не смогла заставить никого из них поступить так, как они на самом деле не хотели, — тебе не нужно формулировать вопросы, чтобы Император мог на них ответить, он всё так же находит в потоке мыслей то, что волнует тебя сильнее всего. И это хорошо, потому что тебе банально страшно задавать эти вопросы, так ты почувствуешь себя ещё хуже. — Пока что — не смогла бы, тебе не хватает объёма мысли. Именно поэтому ты не убедила никого из спутников использовать силы, которые дают их личинки. Для них это вопрос свободы, буквально инстинкт выживания. Это было бы непросто преодолеть даже такому, как я».       Ты понимаешь, что иллитид прав: все те, на чьи решения ты невольно повлияла, глубоко внутри сомневались в том, чего они на самом деле хотят. Шэдоухарт разрывалась между врождённой добротой и воспитанной в ней верностью Шар. Астарион колебался между свойственными ему желанием власти и возможностью сохранить себя. Уилла раздирали противоречия между сыновьей верностью и, быть может, единственным шансом исправить ошибку юности. Любой из них мог выбрать любой из этих путей самостоятельно. Конечно, ничего, в сущности, не изменилось: эти решения — всё ещё твои решения, но всё же тебе становится немного свободнее дышать.       Ты знаешь, что если бы ты сейчас убедила Шэдоухарт так, как привыкла это делать, она бы тебе поверила: она ведь на самом деле очень хочет тебе поверить. Все её вопросы, возмущения, возражения и едкий сарказм — лишь попытка понять, что ты действительно понимаешь, на что идёшь, что это действительно твой выбор — и больше ничей. Для неё, полуэльфийки с украденной жизнью, свобода воли важнее всего на свете.       «Неужели я больше никогда не смогу разговаривать с людьми, не заставляя их подчиняться моему разуму?» — с тоской спрашиваешь ты, ощущая какое-то… странное неудовлетворение или даже разочарование. В себе? Нет. В том мире, который тебя окружает. В людях.       «Это всё ещё будет возможно, — Император знает это смутное чувство очень хорошо, он, в конце концов, живёт с ним много лет. — Но тебе придётся постоянно ограничивать себя, если ты хочешь общаться с ними на равных. Этому нетрудно научиться, гораздо сложнее с течением времени продолжать хотеть».       Твоё беспокойство понемногу выцветает, стирается из сознания. Присутствие Императора умиротворяет, ты тянешься к этому пониманию, этой схожести, как к единственному верному ориентиру в стремительно меняющейся для тебя реальности. Погружённая в свои лихорадочные мысли, ты даже не сразу замечаешь быстрое движение рядом с собой: Шэдоухарт не знает, что происходит на самом деле, но улавливает твоё состояние, улавливает, насколько тебе нужна поддержка — и заключает тебя в крепкие объятия. Застигнутая врасплох, ты неловко прижимаешь её к себе, с тоскливым чувством вины думая, что ты этого не заслуживаешь.       — Я бы так хотела тебя спасти, как ты спасла меня, — глухо произносит девушка, уткнувшись тебе в плечо. — Удержать от страшнейшей ошибки в твоей жизни, как ты удержала меня. Я не хочу тебя потерять. Не хочу, чтобы ты потеряла себя.       — Клянусь, я никуда не денусь, — ты отстраняешь её от себя, держа за плечи, и стараешься заглянуть в глаза. — Это всё ещё буду я.       — Всё ещё кто? — с грустной улыбкой уточняет Шэдоухарт. — Мы стали по-настоящему близки, уже когда ты не была в полной мере собой. Но именно эта ты — мой лучший друг. Я не могу тебя понять, но могу поверить — этой тебе не нужно никакое спасение. Ну что ж… ты без оглядки вошла за мной в Дом Печали, и я отвечу тебе тем же. Я поддержу любое твоё решение.       — Спасибо, — тихо, почти шёпотом отвечаешь ты и сжимаешь её руки. Да, ты ничего другого от неё и не ждала. Это же Шэдоухарт, и, несмотря на прозвище, у неё очень светлое и чистое сердце. Но почему тогда ты испытываешь такую радость и облегчение?       — Конечно, пока ты не съешь мой мозг, — неловко шутит подруга. — Там у меня уже не будет выбора…       — Обещаю, я выберу кого-то другого, — ты слегка улыбаешься в ответ, понимая, что это её попытка разрядить собственную напряжённость. А потом вспоминаешь кое-что. — Когда-то Астарион спрашивал, кого из нашей компании я бы предпочла, если бы была вампиром.       — Как иронично, — хмыкает Шэдоухарт. Но всё же, хоть она и пытается выглядеть равнодушной, ей интересно. — И что же ты ответила?       — Я думала о Лаэзель, — ты с трудом припоминаешь тот далёкий-далёкий вечер на заре вашего приключения, ещё когда искренне считала Астариона заносчивым и высокомерным мерзавцем, с которым невозможно уживаться в одном лагере. Ты думаешь, что это было где-то в прошлой жизни, а может быть, вообще не с тобой. Ведь не могло же на самом деле казаться, что Абсолют — просто новое злое божество с безумными фанатиками и ничего более? Разве можно было думать о спасении совершенно незнакомых тифлингов, забыв о собственной беде? Мог ли существовать мир, в котором личинка в твоей голове — лишь твоя проблема и за этим ничего не стоит? Ты слегка улыбаешься этому воспоминанию. Смутная картинка из далёкого прошлого, красивая наивная сказка. — Мне показалось, что это весьма экзотично.       — Уверена, ты бы попросту отравилась, — громко фыркает Шэдоухарт.       «Необычный выбор», — звучит в твоей голове. Кажется, Император действительно удивлён, но ты не можешь понять, чем именно: твоим ответом, или тем, что ты вообще согласилась о подобном задуматься.       «Неужели? — ещё шире улыбаешься ты. — Думаешь, гитьянки невкусные? А кого бы ты выбрал?»       «Ты всегда была самой заманчивой, — признается иллитид, и в его словах угадываются почти мечтательные нотки. — Но ты нужна мне исключительно живой и довольной, так что… Гейл, может быть? Любопытство, неуёмные амбиции, немного высокомерия и бесконечность уникальных знаний… Да, этот разум однозначно привлекателен».       «Очень надеюсь, что его разум всё же останется при нём», — вздыхаешь ты про себя. Тебе как-то резко перестаёт быть весело: ты боишься, что однажды не сможешь себя удержать и кто-то из твоих друзей по твоей вине погибнет.       «Это не большая зависимость, чем у тебя сейчас — от тарелки супа», — говорит тебе Император. Это звучит совершенно невозмутимо, даже равнодушно, и ты хорошо чувствуешь его недоумение: для него странно, что кто-то может настолько переживать из-за еды.       Подобного рода вещи всё ещё кажутся чужеродными, нездоровыми и даже абсурдными. Тебе кажется едва ли не чудовищным, что ты в принципе способна думать и говорить об этом настолько спокойно, что ты способна это понять. В надежде отвлечься ты поднимаешь глаза к небу, на котором не видно звёзд, ведь оно плотно затянуто тучами. Земля уже совсем твёрдая и холодная, а листва на верхушках деревьев давно пожелтела и теперь медленно опадает, кружась в потоках ветров. Ты думаешь о том, что Побережья мечей уже коснулась настоящая осень, а ты даже не заметила: одержимая поиском камней, ты не давала себе отдыха, не находила времени посмотреть по сторонам; очарованная звёздами астрального моря и сияющими среди них фиолетовыми глазами, ты и не нуждалась в настоящих небесах, где понемногу тускнело и охлаждалось солнце. С тех пор, как ты проснулась на наутилоиде, должно быть, прошёл уже целый сезон… Ты ложишься на спину и тянешь Шэдоухарт за собой.       — И всё-таки, меня поражает спокойствие, с которым ты принимаешь своё будущее, — говорит она после недолгого молчания. — Когда я пытаюсь себе это представить, то ощущаю протест, панику и даже ужас, а ведь всё вообще происходит не со мной, — она бросает взгляд на опустевшую бутылку и вздыхает. — Я не знаю, как мы сумеем помочь тебе, когда всё случится. Я очень боюсь, что ты… просто останешься со всем этим одна.       — Об этом беспокоиться не стоит, — тут же заверяешь её ты с мягкой, нежной улыбкой, а твоё сердце сладко сжимается от всплеска этого неведомого чувства, не имеющего названия. — Я не останусь одна. Больше никогда.       Ты не воздействуешь на Шэдоухарт псионической энергией, но эти эмоции, с которыми ты в очередной раз не сумела совладать, так сильны, что она улавливает их и без этого. В твоём тихом голосе есть что-то совершенно гипнотическое, он излучает убеждение, глубокое удовлетворение, чистый восторг. Взгляд подруги подозрителен, в нём читается замешательство и немой вопрос, а потом медленно проступает понимание. Она глубоко вздыхает и прикрывает глаза. Потом произносит:       — Да, конечно. Стоило начать с этого. Конечно, всё дело в нём.              Наверняка Шэдоухарт замечала, как порой ты по вечерам сидишь в отдалении от всех, молча рассматривая астральную призму в золотистом свете факелов. Как по утрам на твоём сонном лице появляется эта загадочная, едва заметная улыбка, для которой, казалось, нет никаких причин. Как иногда ты вообще не слушаешь обращённые к тебе слова, как будто говоришь в это время с кем-то другим. Наверное, твоя чуткая проницательная подруга единственная из всех о чём-то догадывалась, но отмахивалась от этих мыслей, потому что попросту не могла, да и не особо хотела поверить в подобную неестественную связь. Но сейчас ей ничего уже не кажется невозможным.       — Знаешь, а вы с ним теперь очень похожи, — снова вздыхает Шэдоухарт, и ты не можешь точно определить, есть ли в этом вздохе неодобрение, — она и сама этого не знает. Но вот что в нём есть совершенно точно, так это горечь. — Логика, рациональность и все мысли только о деле. Не представляю, как во всём этом вообще нашлось место эмоциям, — она окидывает тебя насмешливым взглядом и с заметным пренебрежением уточняет: — Ты ведь попытаешься меня убедить, будто он знает, что это?       — Он действительно способен чувствовать эмоции, и они могут быть очень сильными, — ты не обращаешь внимания на это проявление враждебности. Ты не ищешь одобрения и даже не надеешься изменить её отношение: того, кто не хочет, никогда не переубедить. Ты лишь излагаешь факты. — Просто они другие. Я не всегда могу найти им название, но обычно нетрудно понять, в чём их содержание.       — И ты полностью доверяешь этому? — Шэдоухарт скептически приподнимает брови. — Эмоциям, которые даже до конца не понимаешь?       — Я и собственные теперь часто не понимаю, — признаёшься ты, слегка пожимая плечами, и Шэдоухарт плотнее сжимает губы от очередного напоминания о том, насколько вы теперь с ней разные. — Но связь, что между нами сложилась, не требует понимания, не требует названий и слов. В голове просто… есть это знание.       — Ты не ответила, — настаивает жрица. — Ты доверяешь тому, что он показывает тебе? Он свежеватель разума, Тав, — напоминает она, повысив голос. — Ты никогда не можешь быть абсолютно уверена, что он тобой не манипулирует.       — Нет, я ответила. Просто ты не услышала, — возражаешь ты. Долго собираешься с мыслями, пытаясь подобрать слова, но потом сдаёшься: невозможно найти доказательства для того, что в них не нуждается, а человеческий язык попросту не способен передать всю глубину вашей с Императором связи и всю суть ваших обоюдных, совершенно нечеловеческих чувств. — Это не вопрос доверия, это абсолютное знание. Это нельзя внушить и нельзя подделать.       Шэдоухарт долго смотрит на тебя, и все мысли сейчас ярко отражаются на её лице; чтобы в них разобраться, больше не нужна никакая псионика. Чем сильнее ты теряешься и путаешься в собственных эмоциях, чем меньше понимаешь, что именно творится в твоей голове, тем очевиднее становятся одномерные, незамысловатые эмоции твоих друзей, намного более простые, чем те, что бушуют в тебе. Ты вновь чувствуешь неприятный укол разочарования. Да, ты всё ещё на них похожа, но вы не равны.       — Согласна, это сложно осмыслить. Ещё сложнее поверить в его искренность. Поэтому, прошу тебя: просто доверься мне, — говоришь ты, а потом осознаёшь, что это именно то, чего всегда хотел от вас Император. Довериться ему, не требовать слишком много объяснений, просто делать, что он скажет: ведь он видит и знает намного больше, чем вы в принципе способны понять. Сложно объяснять очевидные для тебя вещи на чужом языке для существ, чей разум устроен совсем иначе. Ты снова думаешь о том, сколько лет он пытался жить среди людей, пытался мыслить, как они, чтобы добиваться своих целей, как это должно было выматывать, даже ломать. Ты надеешься, что с тобой всё проще. Во всяком случае, ты ощущаешь его покой и расслабленность, когда ты рядом, и это очень для тебя ценно.       — Хорошо, — уступает Шэдоухарт. Вот так просто — «хорошо». Конечно, она до сих пор не понимает ничего из того, что ты сказала, но не задаёт больше вопросов и не излагает сомнений. Она видела Императора лишь несколько раз и знает о нём только отдельные факты. Она думала, что знает тебя, но ты постоянно меняешься, и за этим нелегко уследить. Всё, что остаётся — действительно, просто поверить. Шэдоухарт сумела принять твоё стремление к «эволюции», так что, пожалуй, сумеет принять и это. Ты знаешь, что сумеет — со временем. — Кто бы мог подумать, что даже монстрам не чужда любовь.       — Любовь — это абсолютно человеческое понятие, и применимо оно только к людям. Это… просто слово, обозначающее непроизвольную связь двух случайных существ, — отвечаешь ты, а затем недоумённо сощуриваешься: эта мысль оказалась совершенно неожиданной, и прозвучала она с высокомерной снисходительностью, почти пренебрежением. Ты с трудом подавляешь пронзительную вспышку липкого страха, и дрожащей ладонью проводишь по лицу, смахивая выступившие горячие капельки пота. Нет, твоё тело до сих пор в порядке, ты всего лишь очень остро сейчас осознала, что ещё совсем недавно это слово было самым сильным, что ты знала.       — Ого. Стало быть, себя ты человеком уже не считаешь, — произносит Шэдоухарт каким-то безжизненным тоном. Несомненно, она обращает внимание на твоё состояние, и ты замечаешь, как в её глазах промелькнуло беспокойство, даже паника. Её откровенно пугает то, как у неё на глазах изменяется и искажается твой разум, как быстро и как заметно это происходит. Ты почти уверена, что Шэдоухарт вот-вот спросит «ну как, это всё ещё ты?», но она просто смотрит на тебя и молчит, старательно сохраняя спокойствие: видит твоё замешательство и не хочет навредить ещё сильнее. Потом медленно вздыхает и просто продолжает разговор. — Что же тогда применимо к вам? Что для вас определяет эту связь?       — Выбор, — вырывается у тебя прежде, чем ты вообще успеваешь задуматься над вопросом. Сейчас, в этот момент, ты вдруг поняла нечто необыкновенно важное, и с лёгкой торжествующей улыбкой ты медленно повторяешь: — Выбор. Феномен бытия, привычный для всех людей, но совершенно недостижимый для большинства иллитидов. У них нет ни возможности, ни необходимости выбирать, — ни индивидуальности, чтобы этот выбор осмыслить. Но вместе с обретением свободы обрываются все связи, сознание оказывается в изоляции и можно годами искать существо со схожими взглядами, которого готов по своей воле впустить в свой разум. Разум, Шэдоу, самое сокровенное, самое ценное, чем мы обладаем, — ты серьёзно смотришь на неё, надеясь, что она понимает всю значимость твоих слов. — Всё, что мы есть, всё, что скрыто от посторонних глаз: наши мысли, секреты, воспоминания и мечты. Позволить по-настоящему разделить с тобой эту ценность можно лишь тому, кого ты выбираешь осознанно.       Вновь возвращаясь в памяти ко дню вашей первой встречи, когда наконец были сброшены все маски, ты понимаешь: предлагая тебе эволюцию, со спрятанной глубоко внутри крошечной искоркой надежды, Император не рассчитывал на твоё согласие, и именно тогда он впервые испытал искреннее восхищение другим существом… тобой. Он присматривался к тебе, изучал, понимал и нашёл — не марионетку, не солдата, верного союзника или даже друга, но то самое родственное существо со схожими взглядами, отыскать которое даже и не думал. Он позволил тебе подойти ближе. Он впустил тебя так глубоко в собственный разум, что ты могла бы увидеть любое его воспоминание, если бы захотела, любое чувство, мысль или желание.       Ты, странное существо, получеловек, полуиллитид, существо с так впечатляющей его сильной волей, искренне готовое прийти к совершенству, отбросив страх и предрассудки. Ты — его выбор. И сейчас, впервые полностью это осознав, ты буквально тонешь в переполняющих тебя чувствах: радости, ликовании, гордости, упоительной эйфории. А где-то в недрах твоего разума твоей внутренней улыбке вторит и Император. Ты почти видишь, как он медленно склоняет голову и прикрывает свои яркие фиолетовые глаза, совершенно не скрывая глубокого удовлетворения от того, что ты поняла.       Он ничего не говорит. Этот момент слишком важен, чтобы разрушать его излишними словами.       — Звучит очень расчётливо, — тем временем произносит Шэдоухарт, а в голосе её на этот раз явно слышится неодобрение. — Но уж тебе-то было из кого выбирать. И ты выбрала… его? — ты чувствуешь в этом обиду, которую она, может быть, даже и сама не осознаёт. Это очевидно. Ты выбрала иллитида — совершенно чуждое, пугающее существо, заставляющее инстинктивно хвататься за оружие или бежать без оглядки, иллитида, один только вид которого внушает ужас и отвращение, иллитида… а не её. Она не понимает, чем именно он заслужил твои тёплые и нежные чувства, а ты никогда не сможешь объяснить.       Тебе кажется чем-то невозможным то, что ты сумела, что захотела рассмотреть под личиной свежевателя разума что-то большее, чем обычного «монстра»: личность со своей индивидуальностью, чувствами, стремлениями, даже мечтами. Это ты ещё тогда, ещё давно сделала самый первый, самый важный шаг ему навстречу: ты доверилась ему, вопреки тому, кем он является, невзирая на подозрения, предупреждения и предубеждения всех, кто тебя окружал. Ты приняла все его приглашения и протянула свою руку в ответ. Никто из людей не волен выбирать, кого любить, но ты действительно уже не человек.       — Да, — коротко отвечаешь ты и смотришь на неё. Ваши взгляды на какое-то время пересекаются, потом она опускает глаза.       — Твоя доброта всегда поражала меня, — говорит Шэдоухарт, похоже, окончательно примиряясь с этой реальностью. Ты видишь, как ей больно, как в своём отчаянии она до сих пор пытается апеллировать к тому, чего у тебя, наверное, никогда на самом деле и не было — но ничего не можешь с этим поделать. — Ты приняла Гейла с его взрывоопасностью, Астариона и его вампирскую сущность… смогла принять меня с моей верой в Шар и желанием стать тёмным юстициаром, — поверь, очень немногие проявляли столько понимания. Не стоит удивляться, что в конце концов ты смогла принять и свежевателя разума. Мне кажется, ты способна понять и принять даже самого дьявола… если, конечно, речь не о Рафаиле, — спешит уточнить девушка, хорошо помня о том, как ты разозлилась из-за той сделки с орфическим молотом. — Для такого нужно большое сердце. Вижу, даже иллитида это впечатлило.       — Иллитида куда больше впечатляет мой разум, — чуть смущённо улыбаешься ты. В твоей прежней жизни, оказывается, не бывало очень многих вещей: ни столь глубоких отношений, ни столь крепкой дружбы, в которой можно было делиться подобными секретами. Невольно тебе приходит в голову, что это ваша с Шэдоухарт прощальная вечеринка, может быть, ваш последний, самый важный откровенный разговор. — Для него превыше всего ментальные качества. Красота мышления, страсть к познанию и развитию личности. Целеустремлённость и здравомыслие, сила воли и рациональность, — ты обращаешь лукавый внутренний взор в глубины астральной призмы, откуда за тобой с молчаливым интересом наблюдает Император, и отправляешь ему тёплую волну беспредельного восторга от того, что он видит тебя такой. Ты на самом деле понимаешь, почему он выбрал тебя.       — Наверное, ничего другого и не стоит ожидать от расы телепатов, — Шэдоухарт пожимает плечами. Похоже, она не особо прониклась. — Жизнь в ментальном пространстве, единение разумов и прочее… Интересная форма близости. Но я бы предпочла старый добрый приземлённый секс.       — Единение разумов гораздо лучше, чем секс, — убеждённо заявляешь ты. У тебя-то, в отличие от собеседницы, была возможность пережить и то, и другое. — Впрочем, знаешь, одно другого вовсе не исключает.       Воспоминания одно за другим наполняют твою голову вместе с мыслями и чувствами, и ты попросту не в состоянии остановить эту лавину, полностью вытесняющую тебя из реальности. Чем дальше, тем больше ты утрачиваешь способность мыслить по-человечески, но твой мозг по-прежнему не умеет правильно обрабатывать твои новые мысли, ты путаешься и теряешься в них. Ты вспоминаешь и переживаешь ту ночь всю и сразу, от начала и до конца в одном мгновении, как будто это вновь происходит с тобой прямо сейчас, и ты не можешь отличить настоящее от прошедшего.       Ты вспоминаешь, как сквозь осторожные слова и фразы, с тщательно скрываемой, но всё же ощутимой для тебя неуверенностью Император понемногу подбирается к самому главному — тому, чего ты сама так мучительно желаешь, но что никогда и ни за что не решилась бы ему предложить. Его шаг к тебе был сродни выходу на эшафот: сейчас, уже зная своего партнёра намного лучше, ты хорошо считываешь настороженность и беспокойство, что владели им тогда, словно он ожидал, что ты в любой момент можешь отказать ему, оттолкнуть или даже оскорбить. Этого не будет никогда, говоришь ты Императору из прошлого, и чувствуешь, как нынешний, вместе с тобой вспоминая вашу первую ночь, отвечает тёплой, осязаемой благодарностью.       Ты помнишь, как он предлагает принять знакомый тебе гуманоидный облик Хранителя, — Император хорошо понимает, кто он и кто ты, понимает, насколько заметны различия между вами и насколько сильный диссонанс ты можешь ощущать, но получает решительные возражения: ты не допустишь между вами никаких иллюзий, тебе не нужно, чтобы было проще. Император нравится тебе таким, какой он есть. Ты хочешь его таким, какой он есть. Ты помнишь, как слегка расширяются от неожиданности и изумления его глаза, а потом твоего разума касается его мягкая улыбка. Никто прежде не принимал его, иллитида, настолько искренне и безусловно.       Без привычного массивного доспеха его тело выглядит совсем хрупким и тонким, а кожа в голубоватом свечении небесных туманностей — почти прозрачной. Ты медленно протягиваешь руку, как будто проверяя, осторожно кладёшь на широкую грудь свою резко вспотевшую дрожащую ладонь — и с трудом подавляешь мимолётный импульс отшатнуться, ощутив, какая наощупь его кожа: холодная и влажная. Непривычно. Не только тебе: физически ощущается инстинктивная напряжённость иллитида от этого простого прикосновения. Всё это кажется нереальным, это кажется сном, который вот-вот жестоко оборвётся, стоит тебе позволить себе слишком много. Ты смотришь на Императора почти умоляюще, и тот склоняет голову набок, отвечая спокойным и серьёзным взглядом: он тебя не отпустит, ни за что не позволит проснуться раньше времени. Эта звёздная ночь, эта столь желанная вами обоими симфония близости будет длиться столько, сколько вы захотите.       Страх угасает, сменяясь восторгом и предвкушением. Ты абсолютно не представляешь, что делать, и позволяешь интуиции вести себя, вновь проживаешь взволнованность и интерес, когда твои пальцы осторожно сжимают длинное мощное щупальце. Помнишь, как перехватывает дыхание, когда ты робко касаешься его губами и медленно проводишь языком по гладкой скользкой коже, пахнущей ванилью и чесноком, как всё внутри сжимается от трепета, когда ты осознаешь, что твой партнёр тянется навстречу этим ласкам. О боги, ты отдашь всё на свете, ты сделаешь что угодно, лишь бы заставить его снова издать этот тихий стон! Тебя накрывает волной горячего торжеств, когда понимаешь: это не просто эхо твоих эмоций и реакций — он действительно способен ощущать, всей кожей, всем телом, гораздо сильнее, чем ты способна себе представить!       Тебя захлёстывает волной его удовольствия, его возбуждения, того тепла и радости, что заполняют его изнутри. Это придаёт тебе смелости: твои пальцы зарываются в тонкую блестящую слизь, достигая мягкой кожи, скользят по груди и спине, перебирая выступающие рёбра и позвонки, — пока ещё неловко и смущённо, осторожно и с любопытством, с лёгкой опаской сделать что-то не так. В разуме Императора ты ощущаешь отражение этого любопытства, как будто он сам не знает границ того, что способен почувствовать, а каждый поцелуй и каждое твоё нежное прикосновение отдаётся уже в твоём сознании короткими вспышками его наслаждения. Непривычного и нового для Императора чувства, такого острого, невыразимо мучительного и болезненно-сладкого, такого упоительного и такого дурманящего. Может быть, это самое значимое, что ты когда-либо получала в своей жизни: возможность вот так к нему прикасаться, возможность заставить его пережить нечто подобное.       Ты видишь, как неуклонно расплываются границы его мыслей, но даже сейчас Император не позволяет себе утратить контроль над собственным разумом. Ты чувствуешь его безотчётный страх. Так много лет прошло с тех пор, как в последний раз рядом было существо, которого хотелось настолько впустить в свою жизнь, существо, в котором было настолько много смысла. Ты остро ощущаешь его уязвимость, болезненную открытость и первобытный ужас перед ней — он такой яркий, что почти ослепляет тебя. Ты легко находишь причину и всю силу своей воли, своего убеждения вкладываешь в один-единственный посыл: я никогда тебя не предам. И Император верит тебе. Нет, конечно же нет… он знает. Это истинное и совершенно неоспоримое знание, единственное, на что в этой вселенной действительно можно полагаться.       Ты прижимаешься к нему, пряча лицо в клубке его щупалец, пока они, медленно извиваясь, оплетают твою голову, шею и плечи. Ты ощущаешь, как твёрдые зубы касаются твоей головы — и по спине пробегает холодок. Тело инстинктивно стремится вырваться, но ты удерживаешь себя на месте, ни на миг не сомневаешься в своей безопасности: он может сделать это с кем угодно другим, но только не с тобой, даже если прямо сейчас, — ты знаешь это наверняка, — он думает о том, как непременно восхитительна на вкус кора твоего мозга. Эти мысли, эти размытые горячие фантазии о скользящих по извилинам кончиках щупалец удивительным образом распаляют вас обоих; твои руки начинают мелко подрагивать, дыхание сбивается окончательно, а сквозь плотно стиснутые зубы прорывается протяжный глухой рык. Это самый волнующий момент твоей жизни: в нём соединяются твоё доверие и его обещание, твоё бесстрашие и его благодарность, чувство угрозы бесследно растворяется в абсолютной защищённости... Истончаются, почти стираются все границы, полностью открывая друг для друга ваши разумы, делая невозможными никакие секреты, — но ты и не хочешь иметь от него тайн, не хочешь скрыть ни единой мысли. Никогда.       Ты прикрываешь глаза и резко, прерывисто выдыхаешь, когда его руки ложатся на твои бедра. Щупальца приятно холодят пылающую кожу, сбрасывая с твоих плеч кожаные ремни комбинезона, а затем — спускаясь ниже и лёгкими осторожными движениями изучающе касаясь груди, спины и ягодиц. Император никуда не спешит, он любуется тобой, твоим обнажённым разумом, насквозь пропитанным лихорадочным возбуждением и хаотичными острыми эмоциями, разумом, наполненным спутанными мыслями и желаниями, сейчас полностью созвучными с его собственными. Даже он, пожалуй, уже не уверен, где его чувства и ощущения, а где — твои. Он окончательно сдаётся. Вслед за тобой он смыкает веки, скрывая за ними свой затуманенный рассеянный взгляд, и полностью отдаётся ощущениям. На твоём лице горит безумная, абсолютно счастливая улыбка, чужими ушами ты слышишь собственный исступлённый смех, сквозь который прорываются хриплые стоны — или, может, это его?.. Ты не чувствуешь ни собственного веса, ни холода, ни времени, ничего этого здесь нет, есть только он.       — Тав, — зовёт тебя Шэдоухарт, о существовании которой ты совершенно забыла, как и о том, что ты лежишь на старых ящиках в доках, кутаясь в чужой плед. Ты здесь, в реальном мире, а не под звёздами астрального неба, и твоей руки касается твоя взволнованная подруга, а вовсе не щупальца твоего иллитида. Ты ощущаешь какое-то сожаление и даже чувство утраты от того, что этот невероятный момент снова закончился. Совсем как наутро после той ночи, когда Гейлу едва удалось растолкать тебя к завтраку, а ты порадовалась, что он не заметил твоих прокушенных до крови губ и дрожащих пальцев, судорожно стиснутых в кулаки. — Ты… покраснела, — тихо произносит она, вглядываясь в твоё лицо со смесью ужаса, недоверия и смущённого интереса. Ты и не знала, что всё ещё способна краснеть. Должно быть, выглядит нелепо. — Это было настолько хорошо? Как вы вообще… как он… я просто не могу поверить, что ты… — она в растерянности не находит слов и в конечном счёте замолкает.       — Брось, заняться сексом с Хальсином в форме медведя было бы куда сложнее, — уклончиво отвечаешь ты, рассеянно проводя рукой по волосам. Да, это было хорошо. Так хорошо не бывало ещё никогда в жизни. Ты соскальзываешь с ящиков на землю, перегибаешься через уже оборванные перила пристани и обеими руками зачёрпываешь мутную речную воду, чтобы хоть как-то освежить лицо. Ты всё ещё ощущаешь себя несколько оглушённой, настолько резким вышел перепад между твоими мысленными образами и реальностью. Кажется, что голова стала болеть ещё сильнее, хотя, казалось бы, это попросту невозможно; вдруг резко бросает в жар, а по телу прокатывается мелкая дрожь, и ты плотнее заворачиваешься в плед. Ты сжимаешь зубы, поднимаешь голову и смотришь на Шэдоухарт, которая, похоже, усиленно размышляет, какая из представившихся ей сцен хуже, поэтому не замечает, что ты определённо не в порядке. — Хальсин и правда предлагал. Я, разумеется, отказалась.       — А я уж было подумала, что ты решила перепробовать всю экзотику Фаэруна, — хмыкает Шэдоухарт с демонстративным облегчением. Потом наконец обращает внимание на твоё состояние и быстро оказывается рядом. — Посмотри на меня. Что такое? Я могу помочь? Мои заклинания...       «Она почти закончила, — одновременно с этим ты слышишь тихий голос Императора. Он сдержан и сосредоточен, — вглядывается в твой разум, оценивая масштабы бедствия. — И я не знаю, сколько ещё времени у тебя есть. Может быть, не больше нескольких часов. Тебе нужно поспешить».       — Я буду в порядке, — обещаешь ты, стуча зубами, но сама в это не очень веришь: тебе кажется, что ты буквально чувствуешь, как личинка вгрызается в мозговое вещество, а взбудораженная нервная система в панике хаотично рассылает по телу нервные импульсы. Тебе кажется, что ты забыла, как одновременно двигать пальцами обеих рук, как-то странно и неправильно ощущается гравитация, челюсти немеют, будто вовсе принадлежат не тебе, язык во рту кажется чем-то исключительно чужеродным… А потом всё неожиданно прекращается, ты вспоминаешь, что прожила с этим телом не один десяток лет, и испытываешь недоумение: как вообще можно было подумать, будто ты не умеешь им распоряжаться?       «Чем сильнее изменяется твой мозг, тем больше он перестраивается на управление другим телом, — говорит Император прежде, чем ты успеваешь задать вопрос. Ты не ощущаешь в нём беспокойства: это просто факт, естественный ход вещей. Всё идёт своим чередом. — Но пока что это исключительно субъективное ощущение. Сосредоточься на камне».       Ты киваешь этим словам. Пусть ты не можешь удержать личинку от пожирания твоего мозга и безжалостной перекройки твоего разума, ты всё ещё помнишь о своей задаче и всё-таки владеешь своим телом. Этого достаточно, чтобы завершить начатое.       — Клянусь тебе, всё в порядке, — заверяешь ты, надеясь, что твой неожиданно охрипший голос звучит достаточно убедительно. Затем поднимаешься на ноги, окидываешь Шэдоухарт тяжёлым мрачным взглядом и с нажимом произносишь: — Мы убьём Горташа сегодня.       Она смотрит на тебя несколько бесконечно долгих мгновений. Да, сейчас ты не слышишь её мысли, но достаточно хорошо знаешь её саму, чтобы догадаться, что у неё на уме. Она переживает за то, что вы не успеете и твоя трансформация начнётся в самый ответственный момент. Она сомневается, что Император действительно не может тебе помочь. Она подумывает о том, чтобы прямо сейчас рассказать обо всём остальным. И даже о том, не разумнее ли будет отдать камни кому-то другому.       Но также она достаточно хорошо знает тебя, чтобы понимать заранее, как ты ответишь на любую из этих вещей. Она видит в тебе холодную решимость обречённого, который обязан победить. Она достаточно верит в тебя, чтобы дать шанс. Глубоко вдохнув и резко выдохнув, Шэдоухарт принимает решение.       — Тогда не будем отвлекаться от дела, — говорит она и тоже поднимается с земли. — Не будем медлить и достанем последний камень. Смотри, уже светает. Давай займёмся завтраком.       — Разведу пока костёр, — отвечаешь ты, не в силах избавиться от ощущения, что Шэдоухарт, может быть, отчаянно это отрицая, боится. Боится тебя: ещё не иллитид, но уже и не человек, и она очень хорошо это чувствует. Боится за тебя: ещё живая, но уже почти призрак, смутное воспоминание о себе самой. Да, она смирилась с твоим «выбором», — не по своей воле, лишь повинуясь неотвратимости твоего будущего, — но ещё никогда в жизни ей не было так невыносимо больно, как сейчас. И она знает, что совсем скоро станет ещё больнее.       Когда ты уходишь достаточно далеко, Шэдоухарт поднимает глаза к небу, где на горизонте сквозь серые тучи упорно пробивается розоватое сияние рассвета, складывает ладони у подбородка и тихо произносит:       — Да хранит твою душу Владыка Зари.