Единство и цельность

      Какое-то время ты лежишь, не открывая глаз, и впитываешь беззвучие Астрального плана. Всё, что ты можешь вспомнить — это отпечатанный в сознании кроваво-красный взгляд Абсолют, но он уже понемногу меркнет, пока не гаснет окончательно. Ты медленно выдыхаешь, стараясь по кусочкам восстановить последние мгновенья, но это отчего-то неожиданно тяжело, как будто ты пытаешься осмыслить что-то из чужой жизни, чужого опыта, что-то на другом языке, который когда-то знала, но давно забыла. Ты морщишься, прижимая к вискам сжатые кулаки, будто это каким-то образом может помочь.       Камни… В твоём кулаке до сих пор крепко сжаты нетерийские кристаллы, соединённые в трёхлучевую звезду. Сейчас они холодные и не излучают былую силу, но ты рада, что не оставила их в пещере. Для вас они, похоже, бесполезны, но и с короной соединиться не должны.       Пещера… ты помнишь, как падаешь на колени, обхватывая руками голову, которую нестерпимо разрывает от боли. Помнишь, как закипает твоя кровь, как мучительно ноют челюсти и как ты не можешь вдохнуть, как будто твой мозг забыл, для чего тебе лёгкие. Ты делаешь глубокий вдох, затем ещё один. Ощупываешь волосы, прикладываешь пальцы к носу, проводишь языком по зубам — не все на месте, но всё еще человеческие. Ты до сих пор прежняя, только тело ощущается неловким и неудобным, как будто не твоим. Впрочем, ты ещё помнишь, как с этим управляться. Рискуешь открыть глаза. Всё до сих пор мутное и нечёткое. Проклятье, здесь слишком светло.       Сиреневый свет… сиреневый портал. Разум резко пронзает паническая мысль. Император!       «Я здесь», — тут же звучит рядом, и ты чувствуешь, как успокаивается грызущая тебя тревога. Услышав слабое шевеление твоих мыслей, иллитид, до сих пор парящий неподалёку к тебе спиной, разворачивается, окидывает тебя пристальным изучающим взглядом, и ты ощущаешь, как он осторожно, с некоторой обеспокоенностью исследует твой покорёженный разум — а затем отступает, очевидно, в достаточной степени удовлетворённый увиденным. Вероятно, чего-то такого он и ожидал. — «Твоё состояние временно и связано с биологической несовместимостью тела и мозга, — сообщает Император, плавным жестом поднимая тебя на ноги. Твёрдо стоять на земле кажется неестественным, почти неприятным, и ты неосознанно перекатываешься с носков на пятки и обратно. — Схема тела не соответствует действительности… не хватает энергетических ресурсов на всю широту умственных процессов, системы регуляции не обеспечивают должной связи… — он замолкает, поняв, что размышления о твоей нейробиологии интересуют тебя всё же в не первую очередь. — Ситуация требовала моего вмешательства, — поясняет Император, для которого не составило труда понять твой взволнованный и одновременно с этим осуждающий взгляд. — Было сложно сформировать стабильный портал в этой псионической буре. Я едва успел».       — Это было очень рискованно, но… спасибо, что вытащил меня, — тихо произносишь ты, сглатывая. Ты не до конца понимаешь, как работает сила Орфея, но ты лишь однажды видела Императора снаружи призмы, и тогда Абсолют была уже очень далеко от него. Тебе страшно представить, что могло бы с тобой случиться, если бы он промедлил хоть на секунду, потому что псионическая мощь Абсолют могла буквально размазать тебя по пещере, а ты была в совершенно беспомощном состоянии. Но ещё страшнее было представлять, как Император лишается защиты и снова возвращается к служению Старшему мозгу. Ты чувствуешь болезненную вспышку горькой вины. Он рискнул всем: своей свободой, жизнью, вашей победой — из-за тебя, твоей неудачи, твоей слабости.       «Не из-за тебя, — поправляет иллитид, и ты считываешь недосказанное: «ради тебя». Одно из его щупалец, плавно изгибаясь, гладит тебя по щеке. Ты грустно улыбаешься, накрываешь его рукой и только потом понимаешь причину своей грусти, когда осознаёшь, что тебя физически тянет переплести с ним собственное — но у тебя его нет. Твоя трансформация прервана, и ты как никогда ощущаешь себя незавершённой. — Без тебя не будет иметь ценности ни наша победа, ни моя свобода».       Он смотрит на тебя долгим серьёзным взглядом, и в этом взгляде ты чувствуешь страх — бесконтрольный, мучительный, липкий ужас, чувство, совершенно незнакомое для него, не поддающееся контролю. Это чувство невозможно заглушить или подавить, невозможно физически изолировать или удалить, потому что оно повсюду внутри него и связано не с ним самим, а с другим существом — близким существом, настолько значимым, что без него вообще немыслимо дальнейшее существование. Он чувствует страх потерять тебя. За время вашего знакомства ты много раз рисковала жизнью, вы уже думали о том, что можете не пережить сражение, но только теперь, когда ты действительно оказалась рядом с Абсолют, когда оказалась на волосок от гибели — в полной мере это осознал. Ты знаешь, что он бы всё равно открыл этот портал для твоего спасения, даже если бы не было шансов уцелеть при этом самому — как бы это ни было нерационально, как бы ни был силён инстинкт самосохранения. И хотелось бы сказать, что всё дело в нетерийских камнях, но вы оба знаете, что это не так.       Ну что ж. Вы выбрали друг друга, связали свои разумы и сердца, теперь придётся считаться с последствиями. Эмоции, даже такие, — неизбежный продукт свободы воли, к которой Император так стремился, и это её проявление Абсолют не может ни просчитать, ни использовать. Этот язык ей незнаком.       Ты не можешь вытеснить страх иллитида из его разума, в тебе самой его слишком много, и безмятежность Астрального плана не способна это приглушить: мысли о том, как стирается в твоём сознании его присутствие, оставляя за собой лишь тишину, как безвозвратно рвётся ваша связь, без которой ты себя уже не мыслишь, и остаётся лишь память о нём, которая со временем так же померкнет, как твоя память о прошлой себе. У тебя не было кошмара страшнее этого. По правде сказать, раньше ты вообще ничего не боялась.       Ты знаешь, что этот страх не утихнет никогда.       Ты знаешь, что для тебя не будет иметь ценности твоя жизнь, если ты не сможешь разделить её с ним. Ни одна победа в мире этого не стоит.       «Выбирать плохие моменты для взаимных признаний уже начинает становиться дурной привычкой, — говорит Император, в глубине мыслей которого, вопреки поразившей вас подавленности, ты ощущаешь проблеск тёплой радости и даже искорку веселья. Ты протягиваешь руку и осторожно кладёшь ладонь туда, где под пластинами доспеха бьётся его сердце — в такт твоему, тревожно и быстро. Там, у водоёма Изменений, вы пережили один из страшнейших моментов ваших жизней, и его эхо затихнет нескоро. — Что ж, слияние разумов имеет и непредвиденные последствия. Этот любопытный феномен мы с тобой исследуем в другой раз. А теперь послушай меня, — кончик щупальца соскальзывает ниже и приподнимает твой подбородок, заставляя тебя встретиться с Императором взглядом. — В этой неудаче нет твоей вины. Ты сделала всё правильно. Но если бы я знал то, что знаю теперь — мы бы действовали совсем иначе».       — Что именно ты узнал? — подобравшись, спрашиваешь ты — похоже, у него действительно есть какой-то план и сдаваться он не собирается. Особенно теперь. Ты вдруг понимаешь, что Император и не просчитывал свою жизнь дальше, чем этот момент, чем встреча с Абсолют и окончательная победа над угнетателем, угрожающим его свободе. Это было всем, к чему он стремился. До тебя. И сейчас, где-то под всеми слоями возможных путей достижения этой победы, рождаются смутные и несмелые мысли о том, что могло бы ждать вас после. Он не позволяет этим мыслях всплывать на поверхность и отвлекать от дела, но ты достаточно глубоко в его разуме, чтобы их увидеть.       «Абсолют намного сильнее, чем должен быть Старший мозг, — говорит Император, а ты неотрывно следишь за тем, как слегка шевелятся кончики щупалец, когда он ими не управляет. Кажется, ты замечала подобное и за Омелумом. Неосознанно ты поглаживаешь свой подбородок, и думаешь, как странно ощущать части тела, которых на самом деле у тебя ещё нет. — Её амбиции гораздо обширнее, чем может себе позволить любой другой лидер колонии, озабоченной собственным выживанием. Великий замысел, — напоминает иллитид, заметив твой вопросительный взгляд. — У неё есть средства, чтобы достичь успеха — впервые за тысячелетия».       — Корабли и армия, — понимающе киваешь ты. Пожалуй, ты бы не удивилась, узнав, что в подчинении у Абсолют сейчас больше свежевателей разума, чем проживает во всём Подземье. Но разве хватит этого, чтобы противостоять гитьянки? Впрочем, даже без разницы, кто победит, ведь для Торила это одинаково плохо закончится. Ты предпочла бы, чтобы эта война велась как можно дальше от твоего родного мира. Иллитиды в своей массе злы и властолюбивы, а мирные расы Фаэруна для них лишь пища и рабы, — но и для высокомерных эгоистичных сородичей Лаэзель чужие жизни не представляют никакой ценности. Ты вспоминаешь разорённый гитами храм Латандера на горном перевале близ проклятых земель, и это воспоминание особенно тебе неприятно.       «И корона Карсуса, — Император кивает в ответ, и ты чувствуешь в его мыслях что-то схожее с насмешкой: столь презираемая иллитидами магия теперь вплетена в песню их грядущего триумфа. Как иронично. — Даже без камней корона обладает огромной мощью, а Абсолют носила её годами. Она не просто использовала нетерийскую магию, чтобы изменять своих личинок, она изменилась и сама. Избранные не сумели бы снова взять над ней контроль, даже если бы уцелели все трое. И ты бы не смогла. Я недооценил ситуацию, и это моя ошибка».       Он прячет эту мысль в глубине своего сознания, но ты всё же видишь: на самом деле он считает ошибкой то, что переоценил себя, позволил себе поверить в то, что способен переиграть Старший мозг, не сумел отыскать двойное дно. Император винит себя в высокомерии и самоуверенности, которые едва не стоили тебе жизни, а вам всем — последнего шанса на спасение. Но он исправит эту ошибку.       Нет, мягко поправляешь ты и разливаешься внутри него тёплой волной утешения. Мы исправим.       «У нас по-прежнему есть всё для победы, — Император подплывает к краю обрыва, откуда открывается величественный вид на сверкающие осколки силового щита, что некогда окружал каменный череп, в центре которого был заточён Орфей. — Но мы упустили свой лучший шанс. Теперь прорываться к Абсолют придётся с боем: она сделает всё, чтобы ты дошла до неё без камней, и, что гораздо важнее, без астральной призмы».       — Вряд ли я одна выстою против целой армии, — с сомнением произносишь ты, вспоминая, что твои спутники, твоя личная маленькая армия, сейчас где-то очень далеко отсюда, в подземельях Змеиной крепости.       «О тебе одной речь и не шла. Пойдём», — Император манит тебя за собой, взмывает ещё выше в воздух и отправляется в полёт к центральной пещере, ловко уворачиваясь от пролетающих астероидов и преодолевая внушительное расстояние за какие-то несколько секунд.       Какое-то время ты смотришь ему вслед, думая о том, как естественно и непринуждённо у него это получается. Ты скучаешь по этому ощущению свободы, объёмного пространства вокруг, которое можно легко покорить одной лишь силой своей мысли. В несколько медленных шагов ты подходишь к краю и заглядываешь за него: под тобой, насколько хватает взгляда — бескрайнее астральное море, облака тумана из звёздной пыли, лениво омывающие обломки серых безжизненных скал, что когда-то откололись от своих родных миров и навеки затерялись в этом междумирье. Под лучами бесчисленных светил море мерцает всеми оттенками неба, от рассветного бледно-розового до глубокого синего, бездонного, как безлунная ночь. Здесь нет богов и дьяволов, нет времени и материи, нет даже порядка и хаоса — только звёзды и тишина. Ты никогда не видела ничего прекраснее.       Ты снова смотришь на каменный череп, в недрах которого тебя ждёт Император. Больше нет нужды себя ограничивать, и ты делаешь шаг с обрыва, раскидывая в стороны руки. Тело повинуется тебе беспрекословно, свободно скользя в пространстве: сквозь потоки сверкающих облаков, мимо звёздных скоплений и разбитых скал. Может, тебе только кажется, но в кружащихся пылинках, в искорках света ты будто слышишь музыку: тонкую, звенящую, эфирную музыку бесконечности. Теперь ты понимаешь Лаэзель, которая с таким вдохновением говорила о том, чтобы здесь оказаться. Ты понимаешь иллитидов, которые хотят снова сюда вернуться. Сейчас, будто впервые увидев астральное море своим новым взглядом, ты думаешь, что это место — воплощение гармонии и совершенства. Ты думаешь, что быть здесь, дрейфуя меж звёзд — это и есть настоящее величие.       Полёт длится несколько мгновений, и почти сразу ты ощущаешь, как твои ступни мягко касаются твёрдой земли. Последний раз ты была в этой пещере в ночь перед прибытием в Ривингтон, но здесь, конечно, совсем ничего не изменилось, даже трупы гитьянки лежат там же, где вы их и оставили. Ты не успеваешь сделать и шага, как кто-то, звеня кольчугой, уже сжимает тебя в крепких объятиях. Ты узнаёшь этот слабый цветочный запах: Шэдоухарт. Но как?..       — Слава богам, я так рада, что он успел тебя вытащить! — подруга не спешит тебя отпускать, и тебе кажется, что её руки слегка дрожат, а дыхание до сих пор неровное. — Мы всё видели. Император показал нам.       — Отпусти уже её, она едва на ногах стоит, — слышишь ты бархатистый голос Гейла, и Шэдоухарт разжимает свою хватку. Какое-то время рассматривает тебя, и ты осторожно проникаешь в её разум, чтобы увидеть себя её глазами: на бледных щеках и скулах застыли потёки крови, она пропитала собой спутанные волосы, запеклась на губах, вокруг ноздрей и в уголках глаз. Глаза, такие же большие и непроницаемо чёрные, как и раньше, теперь слегка мутные, будто покрыты полупрозрачной белёсой плёнкой. В остальном твоё лицо выглядит как обычно, но Шэдоухарт смотрит на тебя почти с опаской.       — Что-то в тебе сильно изменилось, — тихо, тоскливо произносит она. — Что-то внутри. Этого не видно, просто… я это чувствую.       — Моя душа всё ещё при мне, — ты помнишь об излишней на твой взгляд обеспокоенности Шэдоухарт вопросами загробной жизни и стараешься её успокоить, но она лишь качает головой и делает шаг назад.       — Откуда ты знаешь? Ты ведь никогда не видела разницы, — хмыкает жрица, и ты молча отводишь взгляд: на это тебе нечего возразить. Да, тебя не очень-то интересуют вопросы души, но ты почему-то ощущаешь замешательство и смятение, когда думаешь о том, что могла её лишиться, могла безвозвратно утратить ту часть себя, которая роднила тебя с теми, кто тебе дорог. Затем ты останавливаешь себя от этих абсурдных идей и вытесняешь неуместные эмоции из своего сознания. Не душа делает тебя той, кто ты есть, наделяет способностью мыслить и чувствовать. Не душа определяет твоё отношение к миру, мотивы твоих поступков и решения, которые ты принимаешь. Всё это здесь — в твоём разуме и твоей памяти. Да, ты никогда не видела разницы — потому что её на самом деле никогда и не было.       — Как вы сюда попали? — спрашиваешь ты, поворачиваясь к Гейлу и Астариону. Замечаешь, что Шэдоухарт как будто старается не встречаться с тобой взглядом. Вероятно, она находит тебя чем-то совершенно противоестественным. — Я думала, Горташ вас запер.       — Да, он тоже так думал, — ухмыляется Астарион, судя по всему, весьма довольный собой. — Но знаешь, у меня всегда есть отмычки, даже если отобрали последнюю рубашку…       — О, ради богов, не трать наше время на красочные детали, — Гейл закатывает глаза и пристально смотрит на тебя. — Давай я просто покажу.       Ты знаешь, какие усилия ему нужно прилагать, чтобы сосредоточиться на нужных воспоминаниях. Ты хочешь увидеть всё в деталях, без потерь и домысливаний, которые неизбежно происходят в человеческой памяти даже с течением небольшого времени. Поэтому ты не ждешь, пока тебя пригласят, и, мысленно извинившись, быстро, почти требовательно входишь в его разум.       Перед внутренним взором предстаёт тёмная тесная камера с коваными решётками, в ней холодно и сыро, а где-то под полом слышен подозрительный шорох и писк. Гейл разминает пальцы, явно сдерживая порыв просто вынести решётки звуковой волной ко всем чертям, Шэдоухарт нервно прохаживается из угла в угол, а Астарион пристроился у двери, в перерывах между патрулями охраны пытаясь сломать тяжелый стальной замок. Горташ, не иначе как оказав своим пленникам высокую честь, выделил им клетку аккурат около каморки, где отдыхала его стража. Впрочем, может быть, всё дело в том, что тюрьму действительно «недавно разгромили» и остальные камеры до сих пор непригодны для использования по назначению.       — Ну чего ты так долго, — в очередной раз ворчит Гейл, заглядывая эльфу за плечо. — Дай мне. Одно слово, и…       — И сюда сбегутся все Пылающие кулаки в радиусе километра, — парирует Астарион, продолжая ковырять замок. — Благодарю покорно.       — Нас трое, и у нас нет оружия, — соглашается с ним Шэдоухарт. — Мёртвые мы Тав не поможем.       — Мы здесь уже сколько? Час? Два? — Гейл разводит руки в стороны, хотя на него никто и не смотрит. — Куда Горташ её увёл? Как мы вообще ей поможем, если…       Замок тихо щёлкает, и Астарион удовлетворённо хмыкает, оглядываясь на Гейла. Тот делает вид, будто совершенно не впечатлён, и начинает сплетать заклинание. Пара Кулаков проходят мимо их дверей примерно раз в три-четыре минуты, и сейчас, по подсчётам Гейла, как раз возвращается с другого конца длинного коридора. Выждав ещё пару десятков секунд, Астарион услужливо распахивает двери камеры, Гейл кладёт на каменный пол сторожевую печать с чарами сна, а Шэдоухарт сразу же прикрывает её сферой тишины. Застигнутые врасплох стражники попадаются в ловушку и спустя мгновение валятся друг на друга, не издавая ни звука.       Трое пленников тихо выбираются наружу, и Астарион подозрительно ловко, будто проделывал подобное уже десятки раз, затаскивает Кулаков в камеру, захлопывает дверь и подпирает её снаружи тяжёлой бочкой. Чары тишины ещё действуют, поэтому эти манипуляции не привлекают никакого внимания. Поблизости слышны невнятные разговоры и громкий смех: это другие стражники сели позавтракать и ещё не скоро заметят, что коридоры пусты и никем не охраняются. Ещё свежо в памяти расположение ближайших помещений, поэтому все трое, крадучись по стеночке, осторожно заглядывают за все соседние двери в поисках своего снаряжения. Почти сразу Шэдоухарт шепчет «сюда» и машет рукой из комнатки напротив караулки.       Быстро проведя ревизию ящиков, Астарион возвращает свои кинжалы и флаконы с ядом, а Шэдоухарт вновь надевает амулеты и зачарованные кольца. В углу, в куче каких-то небрежно сваленных невыразительных алебард и топоров, обнаруживается посох Гейла («Никакого уважения, они умудрились поцарапать кристалл!», — негодует волшебник) и Копьё Ночи, которое забирает Шэдоухарт. На цепи под потолком, подвешенная за рукоять, покачивается сияющая шипастая булава — твоя булава, Кровь Латандера! — явно пристроенная вместо факела («Вот это — неуважение! — гневно произносит жрица и резким движением копья перерубает цепь. Булаву в падении ловко ловит Астарион. — Это божественное оружие, а не чёртова лампа»).       — Тихо! — вдруг шипит Гейл, прижавший ухо к двери, и оба спутника замирают. Голосов и смеха снаружи больше не слышно, доносится лишь какой-то хруст, странный чавкающий звук, а затем крики, грохот и что-то похожее на стук падающих тел. В руках Астариона моментально оказываются кинжалы, а Шэдоухарт, аккуратно оттеснив Гейла в сторону, припадает глазом к замочной скважине. Спустя несколько мгновений она подаётся назад с выражением ужаса и отвращения на лице.       — Мозгоеды, — одними губами произносит она. — Двое.       — Здесь? Но откуда? — недоверчиво шепчет Гейл и тоже нагибается, чтобы посмотреть. И ему очень не нравится то, что он видит. — Новорожденные.       — Тогда, может, заткнёмся, пока не стали их обедом? — едко интересуется Астарион, за рукав оттаскивая Гейла подальше от двери.       — По-моему, они уже закусили вон теми бедолагами, — всё тем же шёпотом возражает Гейл, но поддаётся спутнику в его порыве отодвинуться от иллитидов подальше. — Проклятье, зачем Горташу превращать свою стражу в свежевателей…       Договорить он не успевает: на уровне дальней стены, прорезая насквозь древки сваленного у неё оружия, открывается круглый сиреневый портал. Император вплывает в и без того тесную каморку и оценивает обстановку быстрым взглядом, на миг задержав его на двери. Вне всяких сомнений, он почувствовал присутствие там своих сородичей, но его это ни удивило, ни обеспокоило.       «Горташ мёртв, — мысленно сообщает Император всем сразу. — Абсолют убила его. Приказ о превращении Верных отдаёт лично она, не Избранный».       — Отлично, я только подумал, как было бы хорошо спрятаться от иллитидов, а тут ещё один, — неудовлетворённо произносит Астарион, а потом до него доходит смысл сказанного. — Погоди, что? Абсолют убила?..       — Где Тав? — требовательно спрашивает Шэдоухарт, уже не особо заботясь о сохранении тишины. В отличие от Астариона, сохранность собственной шкуры беспокоила её далеко не в первую очередь. Как, видимо, и очевидный провал затеи с нетерийскими камнями.       «В безопасности, — отвечает Император, смерив жрицу равнодушным немигающим взором. — Чего нельзя сказать о жителях города. Я объясню, что произошло, но сейчас вы должны пойти со мной».       — Куда? — Шэдоухарт складывает руки на груди, отвечая довольно враждебным взглядом. По-видимому, она не собирается двигаться с места, пока не выяснит, где ты и что с тобой случилось. Похоже, её отношение к Императору после вашего вчерашнего разговора только ухудшилось.       «Туда, где у меня будет время ответить на твои вопросы, — иллитид никак не реагирует на враждебность: разумеется, ведь для него это привычная реакция. — Туда, где Тав сумеет убедить тебя, что я не враг, если моих собственных действий до сих пор недостаточно».       Не дожидаясь от Шэдоухарт очередной колкости, он разворачивается и скрывается в портале.       — Что ж, отлично, — Астарион радостно потирает руки, а вид его не выдаёт обеспокоенности, но ты уже достаточно хорошо его знаешь, чтобы уловить во взгляде панику. — Вперёд, навстречу свежевателям разума и Тав, которая, как обычно, примет весь удар на себя. Всё как я люблю, — он оглядывается на Гейла, криво усмехается и первым шагает в портал. Закатив глаза, волшебник следует за ним.       Ты наблюдаешь, как твои спутники оказываются здесь, в каменной пещере в виде черепа. Как Император показывает им самые важные моменты твоей встречи с Абсолют. Ты не всматриваешься в эти картины, тебе совершенно не хочется снова видеть своё неизбежное бессилие и её безусловный триумф, снова переживать отчаяние и растерянность Императора, осознавшего, что вся его война была только частью чужого плана. Ты останавливаешься лишь однажды, почувствовав в его воспоминаниях пронзительную вспышку страха, когда вслед за бездыханным телом Энвера Горташа падаешь на землю и ты, а теперь уже Нетерийский мозг разливает повсюду волны псионической энергии, грозящей превратить стены этой пещеры в пыль.       Ты смотришь, как раз за разом иллитид очерчивает в воздухе широкий круг, как появляется перед ним бледный сияющий сиреневым портал — а потом расплывается, безвозвратно теряясь в пространстве. Ты чувствуешь, как он пытается прорваться сквозь плотную завесу псионики, искажённой чужеродной магией, чувствуешь, насколько это тяжело — будто плыть вверх по бурной горной реке, чувствуешь, насколько быстро это лишает его сил. Его глазами ты видишь, как корчишься на земле, захлёбываясь собственной тёмной кровью, как дрожащими пальцами сжимаешь триединый кристалл и в последний раз обрушиваешь на Абсолют свой гнев — с истошным яростным криком, в котором не помещается жестокая, нечеловеческая боль, пожирающая твоё тело. Ты чувствуешь в этих воспоминаниях, как разум Императора переполняется безотчётным ужасом от собственной беспомощности, и почти с восхищением смотришь, как, несмотря на это, он продолжает методично повторять заклинание, пока наконец перед ним не появляется устойчивый портал. Он проходит этот рубеж без колебаний.       Ты смотришь на саму себя, неподвижно лежащую на земле под астральным небом. Император знает, что ещё несколько минут ты будешь приходить в себя после пережитого, и у него есть время доставить для тебя твою армию.       — Так что произошло там, у озера? — спрашивает Гейл, как только Император заканчивает с воспоминаниями. — Камни и корона неразрывно связаны, их магия имеет единое происхождение, поэтому нет ни единой причины...       — Ты бы оставил нас гнить в тюрьме, если бы не нужна была наша помощь, верно? — перебивает его Шэдоухарт, как будто забывая о том, как они только что прекрасно справились с побегом. — Тав для нас не менее важна, чем для тебя. Мы не чёртов инструмент, мы её…       «Союзники, — заканчивает за ней Император, продолжая игнорировать неприязнь. Он не понимает этого негодования: не его вина, что ты отправилась с Горташем одна. Не его вина, что сейчас без них ты не справишься. В конце концов, их функция всегда была именно в том, чтобы помочь в сражении с Абсолют. Это для тебя они важны сами по себе, не для него. — Союзники помогают в битве, когда в них есть необходимость. Сейчас необходимость есть».       — Мы не союзники. Мы друзья, — с осуждением возражает Шэдоухарт. Её ты тоже способна понять: она ведь считает себя твоей защитницей. Твоим лекарем, твоей поддержкой, твоим щитом. Той, кто всегда встанет рядом, разделяя с тобой все риски, кто вдохновит или образумит, направит… или остановит. Она не хочет быть функцией, не хочет быть инструментом, который берут в руки лишь тогда, когда нельзя без него обойтись. Ей больно думать, что друзья тебе могут больше не понадобиться. Теперь. — Но ты умер слишком давно, чтобы понять разницу.       А тебе больно от того, что она права. Ты понимаешь, что она права, ведь ты ни разу не вспомнила ни о ком из них с того момента, как в последний раз обернулась в трапезной Горташа. Ни разу мысленно не обратилась к их образам у Водоёма Изменений, когда в волевом поединке решалась судьба Фаэруна. Да, ты хорошо помнишь имена, голоса и лица всех, кого когда-либо называла своими друзьями, ты помнишь, как была привязана к ним, помнишь, как они были важны. Помнишь. Но больше этого не чувствуешь. Ты не заметила, когда это изменилось, не ощутила никакой утраты.       Ты прерываешь контакт с разумом Гейла. Тот выглядит оглушённым и дезориентированным, но ты не видишь возмущения, лишь легкую озадаченность твоим вторжением и тем, что ты вообще позволила себе поступить столь нетактично и бесцеремонно — впервые на его памяти. Уже не обращая внимания на чувства спутника, ты оглядываешься на Императора: тот стоит спиной к вам, молчаливо рассматривая скрытого силовым щитом Орфея, и ты почти физически ощущаешь напряжённость его размышлений.       «Причина неудачи кроется не в камнях, — произносит он, ощутив, что ты закончила с воспоминаниями. — И не в воле того, кто ими обладает. Не в формулировке приказа. И не в месте, где всё произошло. Единственной причиной может быть то, что ты, — он поворачивается, быстро и плавно, и обращает на тебя твой взор, — недостаточно иллитид».       — Недостаточно? — Шэдоухарт почти задыхается от возмущения. — Какое это вообще имеет отношение к делу? Избранные даже не носили личинок!       «Нетерийский мозг обладает намного большей интеллектуальной мощью, чем любой из ныне существующих лидеров иллитидских колоний, — Император продолжает смотреть на тебя. За его внешней невозмутимостью ты видишь беспокойство и хорошо понимаешь его причины: момент, критически важный для вас обоих, практически настал. — Абсолют способна просчитать последствия любого выбора и любого действия ещё до того, как мысль оформится в твоей голове. Она всегда будет уклоняться от атак. Она всегда будет выстраивать верную защиту. Чтобы это преодолеть, чтобы её обмануть, нужно мыслить всеми возможными вариантами сразу, и все эти мысленные посылы должны быть одинаково мощны. Даже теперь твой мозг всё ещё на это неспособен».       — Может, если бы я позволила трансформации произойти раньше… — ты снова ощущаешь вину, но Император вскидывает руку и даже не даёт тебе закончить. Ему понятны твои чувства, но сейчас нет времени их переживать. Сейчас нужно действовать.       «…ты бы могла не суметь добыть последний из камней. Ты бы всё равно не знала, как именно нужно их использовать. Я повторяю: ты всё сделала правильно».       — Стало быть, чтобы подчинить мозг, нам всего-навсего нужен иллитид? — уточняет Астарион. — Как здорово, что у нас как раз есть один такой!       — Ты сейчас серьёзно? — разворачивается к нему Шэдоухарт. — Ты готов доверить могущественный артефакт свежевателю разума? — ты замечаешь её заминку и прекрасно понимаешь, что она хотела сказать на самом деле. Этому свежевателю разума. — А я-то думала, из всех нас в тебе глупости меньше всего!       — Это не глупость, а здравый смысл! — возражает эльф. — Поясни мне, зачем кому-то из нас становиться монстром — без обид, — он делает короткий полупоклон в сторону Императора, — если у нас в команде уже есть тот, кому задача по плечу?       — Ушам не верю, — потрясённо качает головой Шэдоухарт и даже не находится с ответом.       — Позвольте напомнить, что камни — не единственное наше оружие против Абсолют, — начинает было Гейл, но ты устаёшь слушать бесполезные споры. Всё уже давно решено. Ты пытаешься поймать взгляд Шэдоухарт, но она рассматривает свои руки и как будто не замечает твоих попыток.       «Тихо», — ты транслируешь просьбу прямо в их разумы, чтобы гарантированно привлечь внимание, а потом смотришь на Императора, который с достаточно равнодушным видом ожидает, пока все успокоятся: если для того, чтобы просто начать действовать, людям нужно попрепираться, понервничать и пометаться — что ж, он готов подождать, здесь на это есть время. Его реакции забавляют тебя и ты слегка улыбаешься. — Я полностью ему доверяю. И в любой другой ситуации я отдала бы камни безоговорочно. Но мы в этой ситуации, и он не просит довериться ему. Это сделаю я.       — Ты разве не слышала? — вскидывает брови Астарион. — Он же сказал, что только иллитид…       — Да, — киваешь ты и повторяешь: — Это сделаю я.       — Ты сейчас… ты… но зачем? — Астарион растерял все слова, и ты не уверена, чего в нём сейчас больше — недоумения, возмущения или разочарования. Конечно, его легко понять, ведь вы оба только что согласились, что нет никакого смысла в цереморфозе, когда есть Император, не меньше вас желающий поражения Абсолют. Астариона легко понять, ведь для него нет ничего ценнее собственной жизни, а ты на его глазах готова от этого отказаться.       — Не «сейчас», Астарион, — подаёт голос Шэдоухарт, наконец подняв на тебя чуть покрасневшие глаза, и ты видишь в её взгляде обречённость. И решимость. Она пообещала своей хорошей подруге, что останется с ней до конца. И она сделает это, как бы тяжело ни было примириться с этим концом. — Она не с нами уже очень давно. Но мы всё ещё твои друзья, — она запинается, а ты без труда угадываешь недосказанное: «…даже если для тебя это больше не так». — Да, время вышло и ничего уже не поделаешь, но, по крайней мере, мы имеем право на правду.       Конечно, ты знаешь, чего она на самом деле хочет. Попрощаться. Сейчас она в последний раз слышит твой голос и смотрит в твои глаза, в последний раз может ободряюще сжать твою ладонь и увидеть твою улыбку. Шэдоухарт убеждена, что трансформация безвозвратно уничтожит твою личность так же, как уничтожила твою душу, и то существо, которым ты станешь, не будет иметь ничего общего с тобой прежней. Ты думаешь о том, что тебя прежней уже не существует, и попрощаться с ней Шэдоухарт всё равно не сумеет, но, конечно, не скажешь об этом. Ты дашь им себя оплакать и тепло улыбнёшься напоследок, потому что им нужны эти бессмысленные ритуалы. Потому что они действительно заслуживают достойного прощания.       Ты позволяешь спутникам увлечь тебя в сторону от Императора и парящего рядом с ним тела Орфея. Иллитид снова сосредоточен на своём невольном пленнике, но ты всё равно ощущаешь его умиротворяющее присутствие в своём разуме и улыбаешься мысли о том, что действительно никогда больше не будешь одна.       — Ты не должна делать этого, — тут же произносит Гейл, как только вы оказываетесь на краю скалы снаружи пещеры. Его голос звучит глухо, будто теряясь в незримых волнах астрального моря, будто сами камни поглотили звук, оставив вам лишь его смутное эхо. — Никто из вас не должен делать этого. Позвольте мне использовать сферу. Это сработает быстро и безотказно. Никакая защита не спасёт Абсолют от разрушительной мощи нетерийской магии.       — Твоё предложение ничем не лучше. Ты всего лишь предлагаешь поменять одну жизнь на другую, — ядовито отвечает Астарион, абсолютно неудовлетворённый тем, насколько его спутники сегодня предрасположены к самоубийственным поступкам. И если твоим решением он всего лишь разочарован — теперь ты совершенно в этом уверена, — то слова Гейла вызвали настоящий протест и… обиду? — С той лишь разницей, что ты погибнешь начисто и от тебя даже иллитидского отродья не останется. И это ещё не говоря о том, что станет с городом.       — Ничего с ним не станет, — отвечает Гейл и окидывает эльфа почти раздражённым взглядом, как будто это уже неоднократно обсуждалось. Может быть, тебе стоило почаще сидеть с друзьями у костра, пока ещё была такая возможность. — Я телепортирую…       — Кого? — Астарион повышает голос, но пространство беспощадно гасит звук, сводя на нет весь эффект. — И куда? Не ты ли рассказывал, что взрыв сферы способен стереть с лица земли половину Побережья Мечей? Я думал, мы хотели спасти Фаэрун, а не разрушить! Хотя, конечно, это радикально обнулит иллитидское вторжение, не поспоришь…       — Вопрос сферы не обсуждается, Гейл, — категорично заявляешь ты, вставая между ними и заставляя Астариона прервать его обвинительную речь. — Я не позволю тебе совершить «глупость Декариоса», тем более, что в этом нет никакой нужды. Я стану иллитидом в любом случае, это уже происходит. Мой цереморфоз почти завершен.       — …что? — от неожиданности Гейл приоткрывает рот и переглядывается с Астарионом, который, похоже, даже забыл, что на него злился. — Когда это началось? Процесс необратимый? Погоди, а разве трансформация не должна была быть частичной? — вопросы сыпятся, как из рога изобилия, но в конце концов Гейл прерывает сам себя и с явным возмущением выдаёт самое главное: — Почему ты раньше не сказала?       — Ты тоже не сразу рассказал о нетерийской сфере у тебя в груди, — напоминаешь ты, выразительно приподняв брови.       — Мы были едва знакомы! — восклицает Гейл в праведном гневе. — Я не знал, как вы отреагируете, но теперь, после всего, что мы пережили, скрывать подобное…       — Это неправда, Гейл, — возражает Шэдоухарт, до сих пор молчавшая. Она подходит ближе и становится рядом с тобой — молчаливая поддержка, твоя защитница и опора. Как будто ничего и не менялось. Ты ощущаешь сильное и тёплое чувство у себя в груди — и хотя ты не можешь сказать, насколько оно настоящее, сейчас это совершенно неважно. — Ты скрывал до последнего, пока это не стало слишком опасно для нас.       Гейлу, наверное, очень хочется возразить, но на это возразить нечего. Он бы вообще не признался, если бы от его затруднительного положения не зависели ваши жизни и успех всей кампании. Ему было стыдно за свою ошибку, за своё высокомерие и амбиции, и он бы многое отдал — даже сейчас! — чтобы вы никогда не узнали его с этой стороны. Он настолько боялся, что вы начнёте презирать его, что бросите одного со всеми новообретёнными проблемами, что даже для признания выбрал момент, когда вы не сможете от него отделаться. Ты помнишь это, как сейчас: вы спускаетесь в подземелья гоблинского лагеря, за вашими спинами закрываются тяжёлые дубовые двери, со всех сторон подозрительно косится вооружённая гоблинская стража с символами Абсолют на груди, — определённо не тот момент, чтобы устраивать разборки.       — Что ж, теперь, когда наш волшебник покрыт заслуженным позором, давайте поднимем более важный вопрос, — подаёт голос Астарион, пользуясь возникшей тишиной. — Почему не сработала защита? Может, и у нас теперь тоже отрастут щупальца?       — С вами этого не произойдёт, — тут же заверяешь его ты и ловишь полувозмущённый-полунасмешливый взгляд Шэдоухарт. Конечно, Астариона волнует собственная безопасность, а не твоя жизнь — или, по мнению жрицы, твоя смерть, но разве когда-то бывало иначе? — Вас до сих пор защищает сила Орфея, но я… сама этого захотела.       — Стать свежевателем разума? — уточняет Гейл, приподнимая брови и хмуро глядя на тебя. Ты не видишь в нём ни осуждения, ни злости или отвращения. Ты не видишь удивления, но видишь тоску. Гейл огорчён твоими словами, но чего-то подобного ожидал уже давно: он помнит, с какой готовностью ты согласилась на частичный цереморфоз. Он, конечно, заметил, как быстро псионика стала неотъемлемой частью тебя, как и то, что ты единственная из всей группы никогда не говорила о своей жизни после освобождения от личинок, как будто это вовсе и не было твоей целью — Гейл понял это намного раньше, чем осознала ты. Но самого главного он всё же не понимает. — Но… почему?       Какое-то время ты молчишь. Медлишь. Для тебя твоя эволюция — это совершенно естественная необходимость, но ты не представляешь, как найти слова, чтобы это объяснить, человеческим языкам для этого недостаёт широты и возможностей. Ты заглядываешь Гейлу в глаза и просто делишься с ним образами, ощущениями, знанием: о способности понимать немыслимые ранее вещи, видеть красоту в устройстве окружающего мира, чувствовать тело и владеть своим разумом так, как никогда раньше не могла. О способности с лёгкостью в любой момент проникать за неприступные ранее барьеры и как на ладони видеть самое загадочное, что существует в природе: чужие мысли. О способности любить сильнее, чем вообще способен осмыслить человек… ты запоздало понимаешь, что сквозь эти образы невольно проник и ещё один: образ существа, заполняющего твой разум целиком, образ сверкающих, точно два аметиста, фиолетовых глаз, в которых чувствуется редкая для их обладателя улыбка — посвящённая тебе. А вместе с этими образами разум Гейла наполняет и чувство: восхищение и обожание, очарование и привязанность, нежность и влечение, тесно переплетённые между собой так, что невозможно понять, где заканчиваются твои чувства и начинаются его.       Ты резко прерываешь контакт, ощущая некоторое замешательство: ты не собиралась делиться чем-то столь личным, но тебе всё ещё не удаётся полностью контролировать полёт своей мысли. Гейл морщится и устало потирает виски, он явно оказался не готов к тому давлению, которое оказало на него твоё всеобъемлющее присутствие в его разуме. «Прости», — мысленно шепчешь ему ты, пытаясь подавить неуместное чувство вины за то, что не рассчитала воздействие. Это не твоя ошибка, ты просто больше не умеешь иначе.       — Жажда могущества и познания мира, — подытоживает Гейл, глядя на тебя со смесью теплоты и печали во взгляде. Он помнит, как яростно ты отговаривала его от присвоения короны Карсуса, как почти умоляла отдать её Мистре и не связываться с этими божественными играми, какую бы силу и знание они ни сулили. Когда-то. Гейл помнит, что ты давно прекратила с ним спорить, а ты даже не заметила, как его амбиции перестали казаться тебе чем-то пагубным. — Это я могу понять.       Он ещё какое-то время смотрит на тебя с лёгкой усмешкой, а потом произносит:       — Фаэрун перенаселён гуманоидными видами, а мы… выбираем иные сущности. Но, по крайней мере, — добавляет он с нескрываемой горечью, — твоя отвечает тебе взаимностью. Это чувствуется… здесь, — он стучит указательным пальцем по твоей голове, а потом отводит взгляд. Ты так и не сумела до конца вытравить из волшебника эту бессмысленную привязанность — Мистра всегда была холодным идеалом, не замечающим его жалких человеческих чувств. Гейл никогда не был и не станет равным ей, и ты чувствуешь в нём иррациональную, едкую зависть к тому, что ты — сумела. Пусть даже такой ценой. Может быть и он... если бы это только приблизило его к богине... он пошёл бы на всё.       — А мне неважно, почему ты это делаешь, — заявляет Астарион. Момент открытости и искренности закончился, остались лишь показные невозмутимость и беспечность, его привычная маска, за которой веками успешно скрывались настоящие чувства — но ты всё равно видишь в этом яркий след разочарования и тебе нетрудно понять его причину. Ты сделала всё, что было в твоих силах, чтобы каждого избавить от оков — от ложной веры, бывших хозяев, собственных амбиций и ошибок прошлого, а сама по доброй воле отказываешься от всего, что делает тебя тобой, от мирских удовольствий и своей красоты, от жизни, которую вы почти отвоевали ценой таких усилий. Он, вампирское отродье, знает всё о ненависти и страхе окружающих, знает всё о том, каково быть рабом своего голода и прятаться от солнечного света, лишь изредка позволяя себе выйти на улицы города. Он никогда не пожелал бы такого даже злейшему врагу, а уж хорошему другу и подавно.       Астарион не одобряет твоё решение, но не хочет лезть в твою душу и разбираться, что тобой движет. Впрочем, ты бы и не стала пытаться что-то ему объяснить: то, что оказалось так легко понять Гейлу, Астарион не поймёт никогда.       — Главное, что ты уже всё хорошо обдумала и тебе такая судьба по душе. И, ко всему прочему, при этом даже никто не пострадает! — Астарион чуть повышает голос и бросает короткий взгляд в сторону Гейла, но тот демонстративно не обращает внимания. — Как бы то ни было… если ты не беспокоишься о своей свободе, то кто мы, чтобы о ней горевать?       — А душа? — осторожно напоминает Шэдоухарт. — О ней не стоит горевать?       — Да и к чёрту её! — резко взмахнув рукой, восклицает Астарион и бросает на Шэдоухарт почти насмешливый взгляд. — Поверьте моему опыту, бывают вещи куда похуже, чем банальная утрата души. Порой бывает так, что сохранить её — страшнее любого проклятья.       — Но, послушай... — начинает жрица, но ты тянешься к её разуму умиротворяющим касанием, и её запал тут же иссякает. На самом деле ей совсем не хочется ни спорить, ни ссориться — сейчас ей хочется создать хорошие и тёплые воспоминания, о которых не придётся впоследствии жалеть. Ты чувствуешь её гнетущий удушающий страх перед твоей судьбой: теперь, когда всё происходит прямо сейчас, настолько по-настоящему, когда она лицом к лицу сталкивается с тем, что раньше старательно обходила в своих мыслях по касательной, Шэдоухарт чётко понимает, что совсем скоро вы вернётесь в пещеру и ты будешь потеряна для неё навсегда. Нет больше неизвестности, в которой буйным цветом могла бы зацвести надежда. Нельзя больше отмахнуться от происходящего, спрятавшись за насущными делами.       Она не знает, что сказать. Наверняка с вашего ночного разговора она десятки раз проигрывала в голове возможные варианты развития событий, продумывала свою речь со всеми оттенками эмоций, бушующих в её душе: от возмущения и злости до горечи и тоски, — а сейчас она просто тонет в этих словах, понимая, что все они бесполезны и никогда не смогут выразить ни любовь, ни безысходность, ни скорбь. Шэдоухарт молчит и беспомощно смотрит на тебя, закусив губу, и ты ощущаешь в ней пронзительную уязвимость и растерянность. Ты чуть склоняешь голову набок и мягко улыбаешься в ответ.       — Я знаю, — говоришь ты, прислоняясь лбом к её лбу, а потом осторожно её обнимаешь, такую хрупкую, родную и слишком человечную. Тебе не нужны слова, чтобы её понять, теперь ты воспринимаешь чужие мысли и чувства намного целостнее и полнее, чем когда-либо прежде. Ты ощущаешь между вами колоссальную пропасть, которой не было ещё вчера, когда вы ещё могли общаться почти на равных. Ты ощущаешь печаль от того, что Шэдоухарт неспособна по-настоящему тебя понять, как бы ни пыталась, и от того, что ты неспособна ничем ей помочь, как бы ни хотела.       Ты обнимаешь её, но это насквозь фальшивое, формальное утешение, и вы обе отлично это понимаете.       — Давайте покончим с этой историей, — резко отстраняясь от тебя и прерывая эти слишком короткие объятия, говорит Шэдоухарт и быстрым шагом возвращается в пещеру: она не хочет оттягивать момент, быть рядом с тобой ей тяжело. Ты не можешь с уверенностью сказать, относились ли слова к Нетерийскому мозгу или к твоей трансформации, которую она ненавидит куда сильнее, чем готова показать. Астарион следует за ней, но Гейл не спешит присоединиться к спутникам. Он касается твоей руки, привлекая к себе внимание.       — Честно признаюсь, меня восхищает твое бесстрашие, и восхищало с первого дня. И я хочу сказать, — Гейл склоняется к тебе и понижает голос, — что я всегда понимал его причину. Так себя ведут те, кому нечего терять, — конечно, кому это понять, как не ему — человеку, уже считающему себя покойником, и потому готового без колебаний пожертвовать собой. — Но я увидел в твоём разуме, что это больше не так. Я искренне надеюсь, что он того стоит.       — Всего и даже больше, — отвечаешь ты и ободряюще сжимаешь руку волшебника. Гейл старается не выглядеть слишком обеспокоенным, но он умён и начитан, а потому достаточно осведомлён о том, что тебе придётся пережить, и способен в красках это представить.       — Что ж, я слышал, все иллитиды рождаются с доминирующим инстинктом самосохранения. Надеюсь, хотя бы теперь у тебя не будет проблем с осторожностью, — улыбается Гейл, и ты тоже улыбаешься этой беззлобной подколке — надо сказать, действительно заслуженной. Но ты больше не страдаешь ни обострённым чувством справедливости, ни отчаянным героизмом, хотя, безусловно, эти качества немало поспособствовало всему, чего вы достигли. Твой разум ясен и спокоен, и ты знаешь наверняка, что в твоём будущем никогда не будет ни одного необдуманного, необоснованного или импульсивного поступка. — Да хранят боги вас обоих.              — Спасибо, что не прощаешься, — с чувством говоришь ты. Шэдоухарт тебя уже похоронила, Астариону по большей части просто всё равно, а вот Гейл действительно уверен, что и после трансформации это всё ещё будешь ты: эта уверенность отчётливо читается в его мыслях, там нет и тени сомнения, только странное воодушевление и даже нетерпеливость. — Ты хороший друг.       Ты едва не произносишь вместо этого «ценный союзник», но вовремя себя поправляешь. В твоих мыслях, что теперь выражаются языком образов и смыслов, эти понятия совершенно равнозначны. Ты уже почти полностью утратила привычную систему ценностей, а понимание отношений теперь строится не на эмоциях и духовном родстве, а на общих целях и договорённостях — это ощущается естественным, куда более логичным, правильным и честным. Но тебя беспокоит то, что придётся быть осторожнее в разговорах с людьми, которым чуждо такое мировоззрение, особенно с теми, кто всё ещё зовёт тебя священным для них словом «друг». Тебе начинает казаться странным то, как много значения придаётся словам, и как мало содержания видят за ними. Это вызывает у тебя чувство грусти, раздражения и… разочарования. Уже почти привычное чувство разочарования в людях и ограниченности их разумов.       — Ты теперь тоже выберешь новое эффектное имя? — спрашивает Гейл напоследок. — Если что, я готов подкинуть несколько неплохих вариантов...       — Старое тоже неплохо звучит, — с улыбкой отвечаешь ты. — Тем более, оно и так ненастоящее. — Когда Гейл выразительно приподнимает брови, ты добавляешь: — Ну, знаешь, за сотню лет странствий я вполне усвоила, что небезопасно называть свое имя кому попало. Вы себя вообще видели? Астарион, например, при первой встрече попытался меня убить...       Громко и искренне рассмеявшись, то и дело качая головой, волшебник возвращается обратно в пещеру. Всё ещё улыбаясь, ты следуешь за ним — туда, где Император, по-видимому, уже пришёл к какому-то вердикту касательно Орфея и теперь терпеливо ожидает тебя. Тем не менее, ты ощущаешь его хмурую задумчивость и едва уловимые сомнения: он продумал все возможные варианты, просчитал десятки вероятностей, выстроил сотни логических цепочек, но не может быть до конца уверен ни в одной из них, пока остаётся эта нестабильная переменная, до неузнаваемости искажающая всё, чего касается. Нетерийская магия — главное оружие Абсолют, ваш невидимый противник… и ваша призрачная надежда.       «Настало время поглотить силу Орфея, — Император не ждёт твоего вопроса и сразу переходит к самому главному. — Понимание, как ею пользоваться, должно будет прийти вместе с его памятью. Для тебя это будет проще, чем было в своё время для меня».       Ты слегка недоуменно сощуриваешся: до этого и речи не шло о том, чтобы убивать Орфея. Нет, ты не жалеешь гитьянки и сама по себе его жизнь ценности не имеет, но тебе непонятно, зачем менять план и отказываться от надёжного, так давно работающего способа вашей защиты… и делать невозможным использование астральной призмы в дальнейшем. Впрочем, переубеждать Императора нет никакого смысла: у него было достаточно времени, чтобы смоделировать все пути развития событий в предстоящем сражении, взвесить все существующие шансы и риски. Несомненно, он учёл всё, что было нужно учесть, и принял единственно верное решение.       «До тех пор, пока тебя защищает внешний источник, ты уязвима, — поясняет Император, окидывая всех присутствующих долгим пронзительным взглядом. — Абсолют сильнее Влаакит и изобретательнее Горташа, она быстро найдёт способ разорвать твою связь с артефактом. Или, — он делает паузу, чтобы подчеркнуть значимость своих слов, — мою связь с тобой. Думаю, очевидно, что это неизбежно приведёт к поражению».       Ты медленно киваешь, конечно, понимая, о чём он. Несомненно, Абсолют знает, что вы обязательно попытаетесь снова к ней подобраться, ведь камни до сих пор у вас. Абсолют знает о ваших намерениях и ей не составит труда отследить астральную призму и лишить вас защиты задолго до того, как состоится ваша неизбежная встреча. Ты не сумеешь прочесть заклинание над короной, а Гейл не успеет активировать свою нетерийскую бомбу. Война будет безнадёжно проиграна и весь мир заполонят бездушные, абсолютно преданные своей хозяйке свежеватели разума, бороздящие на своих кораблях астральное море — но не видящие ни его величия, ни красоты… а среди них будете и вы. Ты, Император, твои спутники — утратившие всё, что делало вас вами, и всех, кто прежде был вам дорог. Рабы, что методично обращают в рабство всё живое на своём пути. Лишённые выбора и свободы воли, вы будете отнимать их у всякого, кто попытается сопротивляться. И шанс этого избежать у вас всего один: физически лишить Абсолют возможности разделить тебя и твою защиту. Останется лишь добраться до неё живой — но, пожалуй, это короткое путешествие окажется самым трудным в твоей долгой жизни.       «Кроме того, когда ты это сделаешь, я смогу покинуть астральную призму и отправиться к Абсолют вместе с тобой», — дождавшись, когда твой разум прояснится от пугающих образов, продолжает Император, и всё внутри тебя взрывается в противоречиях. Так притягательна и желанна возможность сражаться рядом с ним, в удивительном симбиозе дополняя действия друг друга, в псионическом танце играючи сметать врагов одного за другим! Прямо сейчас увидеть, коснуться его там, в материальном мире, под родным для тебя солнцем, а не этими светилами далёких миров. Но следом за этим тебя пронзает и уже знакомый леденящий душу страх: ты встретилась с Нетерийским мозгом, ты знаешь, на что он способен, и даже вашего с Императором великолепного смертоносного дуэта может не хватить, чтобы это одолеть. Ты можешь его потерять. Всего лишь одна эта короткая мысль для тебя настолько невозможно, немыслимо болезненна, что сдавливает горло, и ты теряешь способность дышать. Ты не можешь этого допустить, не можешь позволить пострадать существу, ставшему для тебя целой вселенной. Ты не сможешь существовать в холодном, пустом, беззвучном вакууме, где не останется ничего, кроме ярости и тоски.       А потом ты думаешь, что ему, должно быть, очень хочется отсюда выбраться, из этого крошечного пузыря застывшего времени, где он точно насекомое в прозрачном янтаре, способное видеть лишь твоими глазами, идти лишь туда, куда пойдешь ты, быть лишь голосом в твоей голове, призраком себя самого. Да, это безопасное для него место, да, это обеспечивало успех вашего плана, да, это приемлемо, но… это не жизнь.       Ты думаешь о том, что Абсолют всегда была главнейшим его врагом, с того самого момента, как он случайно забрёл в её колонию под Лунными башнями и распрощался со всем, что раньше было Балдуром. Может быть, всё его существование шло именно к этому: к моменту её сокрушительного поражения. Он не может оставаться в стороне. И не станет.       «Также было бы неразумно предполагать, будто в это сражение я готов отпустить тебя одну», — Император продолжает за твоими мыслями, а ты видишь, как проявляется гнев на лице Шэдоухарт, которая не согласна с тем, что их не принимают в расчёт. Ты, конечно, понимаешь, в чём дело: как бы много Император ни помнил о своей прошлой жизни, сколько бы черт характера ни сохранил, прежде всего он был иллитидом, способным воспринимать как равного только подобного себе. Твои спутники могут быть верными союзниками и считать себя твоими друзьями, но они слабые и ограниченные создания, которые в лучшем случае могут быть вашими любимыми питомцами, о которых надобно заботиться и не полагаться на них слишком сильно. Ты готова привычно выразить свой протест против такого отношения к твоим близким, но ты ведь и сама не видишь границы, не видишь разницы между своей памятью и настоящими чувствами. Ты не знаешь, нужны ли тебе вообще друзья, или ты просто хочешь, чтобы они пошли туда, куда ты скажешь, и сделали, что должно, не задавая вопросов и не вынуждая объяснять каждый шаг. Как ты можешь поспорить с чужим мнением, если не способна прийти к согласию даже с собственным разумом? Император тем временем не обращает на это внимания, его беспокоят совсем другие вещи. И беспокоят заметно. — «У этого решения есть серьёзные последствия. Когда ты обретёшь силу Орфея, ты станешь для всей армии Абсолют целью номер один. Прямой угрозой Великому замыслу, аномалией, которую нужно захватить любой ценой. Кроме того, верные Орфею гиты найдут тебя и не остановятся ни перед чем, чтобы ты сполна ответила за свой поступок. И, поверь мне, очень наивно ожидать, что после этого тебя всего лишь убьют».       Ты встречаешься с твёрдым немигающим взором фиолетовых глаз и видишь в них недосказанное «я не собираюсь отдавать тебя им». И в этой короткой мысли, насквозь пронизанной чувством — намного больше, чем могли бы выразить любые слова: необходимость сохранить твою жизнь, твою свободу, неприкасаемость твоего тела и разума, твоё самосознание для него даже значимее, чем собственная безопасность, и он готов принести ради этого любые жертвы. Он не доверит твою защиту горстке людей, это исключительно его задача — и всегда ею будет.       — Позвольте уточнить: «поглотить силу Орфея» означает?.. — неспособный уловить молчаливый обмен эмоциями, Астарион нарушает возникшую тишину, и ты с некоторым раздражением разворачиваешься к нему: эта фраза, совершенно неожиданная и неуместная, словно разрушила какое-то таинство, сокровенность момента, скрытого от посторонних глаз и умов.       «Плохие моменты для признаний», — с грустной улыбкой звучит в твоих мыслях, и ты улыбаешься в ответ, чувствуя, как дрожат губы. Два разума, две личности, две жизни, переплетённые в единое целое, неразрывно связанные во времени и пространстве, вы всегда будете друг для друга важнее чего бы то ни было: важнее индивидуализма, доверия союзников, собственных планов и амбиций. В тебе смешиваются упоение и ненависть к этому знанию — тому, что Император способен рискнуть своими жизнью и свободой ради твоих, но ведь и ты без колебаний поступишь так же. Для вас, иллитидов, самых эгоцентричных существ во вселенной, нет ничего ценнее собственного самосохранения... но забота друг о друге давно стала равнозначной заботе о себе самих.       — Съесть его мозг. Целиком, — бесстрастно отвечаешь ты Астариону, отмечая, что эта мысль уже не вызывает у тебя былого замешательства и отвращения. Ты — та, кто ты есть, и нет ни смысла, ни возможности идти против собственной биологии: поглощение чужих разумов больше не вопрос твоего потенциала, это буквально необходимо для выживания. Орфей же — лишь инструмент, функция, чьё имя даже среди гитьянки мало кто способен вспомнить, он не имеет никакого значения и не вызывает никакого сочувствия.       — Это обязательно делать тебе? — а вот Шэдоухарт своего отвращения не скрывает, и тебе сложно понять, относится ли это чувство к самому факту поедания мозга, или к тому, что это станет неотъемлемой частью именно твоей жизни.       — Я полагаю, что никто, кроме неё, этого сделать и не сможет, — произносит Гейл, подаваясь вперёд и переводя взгляд с твоего лица на подвешенного в воздухе Орфея. Вот уж кому нет дела ни до «невинных жертв», ни до «отвратительности» твоего будущего образа жизни. Волшебника, разумеется, не интересует ничего, кроме науки. Иногда его моральная гибкость просто поражает. — Из всех нас Тав сильнее всего изменена магией короны, а нам известно, что этой магии свойственно притягивать и поглощать магические знания. Псионика, конечно, не магия в общем смысле и не связана с Плетением, но тем не менее…       Астарион демонстративно зевает, и Гейл, окинув его сердитым взглядом, замолкает.       — Голова принца Кометы на день рождения — поистине императорский подарок, — произносит эльф с кривой ухмылкой. Он даже не подозревает, насколько прав. Император передаёт тебе полный контроль над защитной аурой, а это не только спасение от Абсолют — это полная безопасность от любого Старшего мозга до конца жизни. Желая защитить тебя здесь и сейчас, отдавая Орфея тебе, Император не может не понимать, что будет полностью зависеть от твоей воли и твоего желания остаться с ним и после вашей победы. Этот самый нерациональный поступок в его жизни — небывалый акт веры. Никто и никогда настолько тебе не верил. Никто и никогда настолько не был в тебе уверен. — Только сдаётся мне, нашей подруге-гитьянки это не понравится.       — Лаэзель давно пора научиться жить своим умом, а не искать очередного лидера, которому можно посвятить свою жизнь, — фыркает Шэдоухарт. Конечно, она до сих пор порой не стесняется заявить о том, как же жаль, что в своё время не удалось прирезать Лаэзель во сне... но, тем не менее, похоже, судьба бывшей неприятельницы жрице всё-таки небезразлична. — К тому же, её идеалам и стремлениям я доверяю куда больше, чем Орфею, который веками был оторван от материального мира, — а это звучит почти как любезность.       Шэдоухарт говорит что-то ещё, Гейл ей отвечает, но ты не вслушиваешься в эти разговоры, ты вслушиваешься в себя. Ты чувствуешь каждый нервный импульс, каждое сокращение сердца, твой разум присутствует в каждом твоём движении, ты ощущаешь себя целиком и одновременно — и ты знаешь, что твоё тело переполнено энергией, готовой вырваться наружу. Каждая твоя клетка призвана разорваться и собраться в нечто иное, ты сгусток плотного и горячего вещества, застывшего в мгновении до рождения новой вселенной. Твоё тело натянуто, как тетива под стрелой, готовой вот-вот пуститься в полёт, и тебе тоже хочется сорваться с места, но ты стоишь здесь — прикованная невидимой цепью в этом пространстве без времени, в царстве постоянства, где невозможны ни перемены, ни взросление, ни эволюция.       «Помоги мне, — мысленно просишь ты, поднимая взгляд на Императора, почти заворожённо наблюдающего за потоком твоего восприятия. Он находит это невероятно красивым. — Скажи мне, что делать».       Он ждал, когда ты сама об этом заговоришь, когда будешь полностью готова. У тебя должна была быть возможность закончить свои дела, попрощаться со всем, что было для тебя важно, успокоить тех, кто этого заслуживал. Ты должна перейти этот рубеж без сожалений и чувства вины перед тем, что ты оставляешь за спиной. У Императора этой возможности не оказалось — там, в Лунных башнях, годы и годы назад. Его цереморфоз был случайностью, его новая жизнь началась с принуждения и насилия, а продолжилась годами бездумного повиновения. Подобного пути он не хочет ни для кого, а в особенности — для тебя.       Но с тобой всё будет иначе, напоминаешь ему ты. Этот выбор — твой собственный. Ты готова как никогда прежде. Ты хочешь этого. Тебе нужно это.       «Хорошо», — Император медленно, как будто чуть настороженно склоняет голову, и ты с удивлением обнаруживаешь, что даже сейчас, когда отступать уже физически некуда, когда твоё тело буквально неспособно солгать, он всё ещё до конца не верит, что ты действительно решилась на это. Ты — нечто совершенно невозможное. Твой поступок — нечто почти божественное, нечто, чему нельзя поверить, не увидев своими глазами. Может быть, ты первое существо в этой второй жизни, которое добровольно и от всего сердца даёт Императору то, чего он так сильно хочет.       «Я забрал эту личинку с наутилоида перед тем, как укрыться от гитьянки в астральной призме. Надеялся, что однажды она пригодится», — и всё-таки он надеялся, что кто-то из наспех собранного им отряда окажется достаточно развитым, чтобы принять свой потенциал и понять, насколько это лучше. Ты видела это через мутное стекло своей капсулы. Ты хорошо помнишь — теперь, как высокий иллитид в вычурной мантии поспешно подплывает к круглому бассейну в центре каюты и слабое золотистое свечение мягко оттеняет черты его лица. Ты слышишь раскатистый рёв, и губительное драконье пламя врывается сквозь брешь в живой плоти корабля. Сквозь неплотно сомкнутые веки ты видишь, как пламя касается солевого раствора и тот вспыхивает, будто масло, но в ярких всполохах едва заметна и короткая сиреневая вспышка — астральный портал. Иллитид, в котором ты сейчас легко узнаёшь Императора, потратил драгоценные мгновенья, чтобы спасти от огненной стихии последнюю из личинок, и это не было необходимо для победы над Абсолют. Это было чем-то, чего хотел он сам. — «Забери энергию её жизни — во имя своей собственной».       Он протягивает тебе руку, где на раскрытой ладони, свёрнутое в клубочек, дремлет крошечное создание, — оказавшись в твоих руках, оно вскидывает голову, щёлкая крошечными острыми зубками, подёргивая короткими усиками, и тянется тебе навстречу. Ты рассматриваешь его безо всякой враждебности, скорее — с интересом и предвкушением: это не чудовище и не паразит, не завоеватель, как ты считала когда-то, — это твой проводник, что вопреки чудны́м законам этого плана позволит тебе перейти последний рубеж. Всё, чем эта личинка могла бы стать, все этапы жизненного цикла, которые она могла бы пройти и все её непрожитые годы — всё это станет топливом для беспощадного механизма твоей эволюции. Ваши разумы соединяются, и общее ментальное пространство заполняется согласием и пониманием. Вы обе знаете, что должны сделать.       — Вам нужно отойти, — ты поворачиваешься к своим спутникам, которые напряжённо наблюдают за поведением личинки на твоей ладони, и ты почти инстинктивно накрываешь её пальцами другой руки, будто ощущая потенциальную угрозу. — И отвернуться, зрелище вряд ли вам понравится.       Шэдоухарт едва заметно дёргается в твою сторону, будто хочет остановить — ты считываешь и этот порыв, и намерение, но у тебя уже нет времени её утешать. Ты больше не можешь беспокоиться о них, сейчас ты должна побеспокоиться о себе. О, боги. Да, беспокоиться есть о чём.       — Что бы вы ни услышали — не оборачивайтесь, — это последнее, что ты должна сделать, твоя последняя просьба в этой жизни, прежде чем ты умрёшь и родишься заново. Ты хочешь, чтобы твои спутники, близкие тебе люди, искренне считающие тебя своим другом, помнили тебя, Тав, такой, какой ты была: темноволосой эльфийкой с красивой улыбкой, добрым взглядом и высоко поднятой головой, воином, который ничего не боится. Ты просишь об этом не для себя, ведь это тело и всё, что связано с ним, уже почти ушло в прошлое, — но ты знаешь, что для тех, кто были твоими друзьями, эти воспоминания навсегда останутся важны. — Это не займёт много времени.       Астарион выполняет твою просьбу без раздумий: он не страшится кровавых подробностей — он, в конце концов, не первый год вампирское отродье! — но не желает становиться свидетелем твоего перерождения, которое не одобряет и не понимает, которое считает непростительной и глупой ошибкой. Гейл, чуть помедлив и окинув тебя грустным взглядом, присоединяется к нему: волшебник абсолютно лоялен к любым формам жизни и твоя трансформация вызывает его живейший научный интерес, но он уважает твою последнюю волю. Шэдоухарт остаётся на месте, отвечая тебе упрямым взглядом: она не проявит слабость и не поддастся трусости, она обещала, что не бросит тебя, и полна решимости сдержать это обещание. Ещё несколько мгновений ты смотришь на неё, потом отворачиваешься сама. Ты сделала для них всё, что смогла, остальное больше не в твоей власти.       Ты встречаешься с пронзительным возбуждённым взглядом Императора. Ты ощущаешь в нём и тревогу, но она теряется в воодушевлении, в переплетении восторга и признательности, омывающих твой разум приятными тёплыми волнами. Он настолько не скрывает своего волнения, что даже его щупальца беспорядочно подрагивают и извиваются, лишённые всяческого контроля. Это один из немногих на твоей памяти моментов его полной эмоциональной открытости, когда всё, что он чувствует, не просто лежит на поверхности, а буквально отражается на лице — может, никто больше не замечает, но тебе слишком хорошо знаком язык его тела. Ты понимаешь, что Император не сумеет в полной мере разделить с тобой эти мгновения твоего рождения, у тебя не останется энергии даже на поддержание вашей мысленной связи — и для вас обоих станут тяжёлым испытанием эти несколько минут тишины. Одиночества, покинутости, изоляции. Как будто… ты обрываешь эти мысли, не дав им сформироваться. Он будет здесь. Он будет тебя ждать. И каждое мгновение, что ты будешь существовать, способная удержать в голове хоть какие-то мысли, ты будешь помнить об этом.       Ты утыкаешься лбом в замочек из пальцев, внутри которого беспокойно двигается личинка, встревоженная столь долгим ожиданием. Ты вновь соединяешься с её разумом, проецируя туда своё намерение. Изменяться. Развиваться. Взрослеть. Ещё несколько мгновений сегменты хитинового панциря личинки щекочут кожу твоих ладоней, а потом её будто обвивает множество крошечных холодных липких щупалец. От неожиданности ты размыкаешь ладони, но в них больше ничего нет, и ты буквально физически ощущаешь, как замершая внутри тебя колоссальная энергия взрыва наконец высвобождается.       Первые несколько мгновений как будто ничего не происходит, а потом становится трудно дышать, чудовищно не хватает воздуха — ты резким движением пытаешься сдвинуть пластины брони, что примыкают к горлу, и ослабевшие руки соскальзывают с горячей влажной кожи; пот струится по телу, собирается между пальцами, в уголках глаз, в ложбинке над губами, и ты ощущаешь его солёный и терпкий вкус. Как же жарко! Тебе кажется, будто раскалённая магма заменила собой ставшую тягучей и густой кровь, ты плавишься изнутри, а кожа будто пылает дьявольским огнём, излучая в пространство лучистый жар.       Ты знаешь, что он смотрит. Жадно ловит каждую деталь, запоминает каждый миг этого чуда рождения, твоей стойкости, силы воли и решимости.       Сердце стучит так быстро, что его слабые отчаянные удары сливаются в единую вибрирующую трель, которая громко и болезненно отдаётся в твоей тяжёлой голове. Твой человеческий организм не понимает, что происходит. Все его органы чувств кричат о том, что ты умираешь, и ты злишься от неспособности заставить его покориться и перестать цепляться за привычное, уже ненужное и совершенно изжившее себя. Злость смешивается с инстинктивным, совершенно неподконтрольным тебе страхом, но ты знаешь, что он ненастоящий и тебе не принадлежит: это лишь последняя отчаянная попытка твоего старого тела сохранить себя, заставить тебя спасаться, бежать, любой ценой остановить эту пытку. Ты не поддаёшься этому жалкому сгустку нервов, обречённому на забвение. Ты помнишь: совсем скоро не останется ничего, что ты бы не сумела подчинить силе своего разума.       Неожиданно приходит чудовищная боль, и она буквально повсюду. Тебе кажется, что с тебя остро заточенным лезвием сдирают всю кожу сразу, оголяя желеобразную плоть, ты чувствуешь, как холодеют и почти отнимаются конечности, и ты даже не можешь пошевелить пальцами. Твои воспалённые глаза сквозь мутную пелену из пота, крови и спутанных волос едва улавливают, как бледно-розовая блестящая кожа судорожно прижатой к груди ладони бледнеет и сереет, становясь почти прозрачной. Что-то обрывается внутри. Ты резко сгибаешься пополам, с отвратительными клокочущими звуками раз за разом исторгая из себя потоки тёмной, почти чёрной пузырящейся крови, смешанной с какими-то ошмётками плоти и твоими собственными зубами — теми, что ещё оставались. Ты проводишь опухшим языком по пустым дёснам, и горло сдавливает подступающей тошнотой. Ноги больше тебя не держат, и ты падаешь на колени, гремя железными пластинами доспеха. Сплошным потоком кровь струится из носа, глаз и ушей, дрожащей ладонью ты стираешь её с пересохших губ и размазываешь по лицу.       Твои давно уже нечеловеческие глаза беспорядочно болтаются под кожей век, и каждое это движение отзывается ноющей болью в размягчённых глазницах: больше не существует нервов, что соединяли их с мозговой корой, ты не можешь ни управлять ими, ни что-либо видеть. Ты полностью теряешь способность слышать и погружаешься в самую изумительную в твоей жизни тишину. Мир вокруг абсолютно отрезан от твоего восприятия, ты остаешься наедине со своим изувеченным телом, без единого органа чувств, и всё, что ты теперь способна ощущать — это боль, что заполняет тебя целиком, а сквозь эту боль в твоём расколотом разуме проступает образ двух раскалённых фиолетовых угольков в клубящемся мраке. Он всё ещё здесь. Помни об этом. Ты не одна.       Тысячи, миллионы острых иголок впиваются в твою голову. Ты проводишь руками по макушке и затылку, а потом дёргаешься от неожиданности: цепляясь за пальцы, целые пряди слипшихся от пота волос слезают вместе с лоскутами кожи, обнажая гладкие кости черепа, покрытые скользким кровавым налётом. Спустя мгновенье ты чувствуешь, как дробятся тонкие височные кости, как трещины стремительно распространяются и дальше, как костные обломки под давлением разлетаются прочь, а сквозь возникшие огромные бреши выдавливаются наружу, расправляются новыми долями и извилинами полушария твоего мозга, слишком долго запертые в чересчур маленькой клетке. Наконец утихает эта жестокая головная боль, и ты впервые за бесконечность ощущаешь себя способной мыслить по-настоящему свободно и широко. Ощущаешь себя правильно. Ты осторожно касаешься пульсирующего мозгового вещества, защищённого от окружающего мира лишь тонкой паутинной оболочкой и слоем вязкий слизи. Ты существуешь. Это осознаётся так ярко, так мощно, что на какое-то короткое мгновение тебя поглощает ни с чем не сравнимая эйфория…       …но даже её перебивает эта ни с чем не сравнимая боль. Ты никогда ещё не ощущала ничего подобного, ты даже не представляла, что подобное вообще могло существовать! Кажется, будто каждый нерв вырывают с корнем по очереди и одновременно, будто каждый сосуд наполняется кислотой и покрывается язвами изнутри, мышцы расслаиваются и лопаются, а между костями вонзаются раскалённые добела лезвия кинжалов. Ты бы хотела закричать, но ты не можешь, у тебя больше нет голосовых связок — из горла, заполненного кровью и слизью, не вырывается ни стона, ни хрипа, и ты просто замираешь с запрокинутой головой, широко раскрытым беззубым ртом и распахнутыми невидящими глазами. Одинокая, взрывающаяся звезда в тёмном и молчаливом космосе, в котором никто не услышит твой крик. Но ты знаешь, что он слышит. Оторванный сейчас от твоего разума, не ведающий твоих мыслей и не разделяющий чувств — всё равно слышит.       Ты бы хотела этого не знать, но ты знаешь: прямо сейчас рушатся связи между клетками, растворяются и вскипают ткани твоих органов, и весь этот субстрат, запертый в коконе из спёкшихся в единую массу мышц и костей, расползается отдельными сгустками, из которых вот-вот слепятся новые системы твоего нового тела. Ты ощущаешь хруст: это ломаются и тут же срастаются вновь твои человеческие рёбра, сжимается и вытягивается грудная клетка, разлетаются в стороны тазовые кости. Острые косточки впиваются в кожу изнутри, пробивая её насквозь, и по спине проходит волна дрожи: это позвоночник меняет свои изгибы, и ты заваливаешься вперёд, опираясь ладонями о землю, едва не касаясь её лицом. Рвутся связки и рассыпаются в пыль хрящи, кости удлинняются и истончаются, складываясь в новые, ещё нестабильные суставы, гнущиеся под неестественными углами. Судорожно выкручиваются пальцы, разделяются и снова складываются мелкие косточки ладоней, и ты бездумно царапаешь каменистую почву пещеры длинными тупыми когтями. Ты ощущаешь ещё один, последний удар — это разбиваются твои латные сапоги, расходятся по швам и разлетаются обломками, когда деформируются кости ног и ступней, срастаются и утолщаются короткие пальцы.       Повсюду разрывается от резкого натяжения тонкая кожа — и сразу же она заживает, съёживается вокруг этого нового тонкокостного скелета, оставляя по всему телу припухшие багровые болезненные шрамы.       Ты вдруг отмечаешь, что не дышишь, и, должно быть, довольно давно: конечно, у тебя ведь больше нет твоих прежних лёгких. Ни лёгких, ни желез, ни сосудов, ни даже сердца. Биологически прямо сейчас, в эту минуту, ты действительно мертва, Шэдоухарт могла бы порадоваться своей формальной правоте — твоих губ касается поистине безумная улыбка, и ты беззвучно смеёшься, хотя бы в этом выражая свою безысходную боль.       Наконец, ты ощущаешь приближение финальных аккордов, и улыбка застывает, искажается, а губы лопаются, превращаясь в сплошную кровавую рану. Лицо расщепляется пополам, разрывается рот, язык настолько раздаётся, что не умещается внутри, и вдруг — резким сильным движением, ломая и напрочь выбивая из сустава уже ненужную челюсть, наружу вылетает волна из четырёх щупалец, разбрызгивая вокруг кровь и тёплую слизь. Рваные края плоти соединяются в новое ротовое отверстие, а внутри в несколько рядов прорастают маленькие клиновидные зубы. Ты вновь запрокидываешь голову, щупальца свободно ложатся на грудь, чуть извиваясь и покачиваясь, и в своих мыслях ты умиротворённо улыбаешься: ты ощущаешь себя завершённой. Ты делаешь свой первый вдох. И наконец-то живешь.       И теперь, сквозь постепенно гаснущую боль, по мере того, как это новое тело окончательно обретает новые нервы, начинают пробиваться и другие ощущения: неожиданно холодный воздух пещеры намекает, что твоего доспеха на тебе больше нет, знакомый сиреневый свет проникает сквозь неплотно прикрытые глаза, в ладони впиваются гранёные мелкие камешки, сердце тревожат чьи-то всхлипы где-то совсем рядом — ты ведь хорошо знаешь, чьи они. Ты понимаешь, что больше нет никакой границы между мыслями и ощущениями, между эмоциями и знанием, ты можешь осознавать всё и сразу, а твоё тело — послушное продолжение мозга, единое целое с ним, которое никогда не предаст и никогда больше не выйдет из-под контроля. Это действительно истинное совершенство, тебя переполняет концентрированная энергия разума, и ты чувствуешь, что способна на всё.       Еще одной короткой мыслью ты покрываешь своё новообретённое обнажённое тело иллюзорной тканью, длинной мантией с широкими наплечниками, а затем наконец открываешь глаза и встречаешься взглядом с ним. С Императором. И в его глазах ты видишь не просто ошеломление, восхищение, безмерное уважение — ты видишь почти священный трепет. Он узрел своё божественное чудо. Ты действительно сделала это. Ты великолепна.       И дальше находиться на земле кажется совершенно противоестественным. Тебе стоило лишь захотеть, и твоё тело тут же поднимается в воздух, но смена ориентации, пусть на мгновенье, но причиняет тебе дискомфорт, дезориентирует, заставляет потеряться в пространстве. Ты старательно концентрируешься на своих движениях и ощущении конечностей, но это играет против тебя: ярко вспыхивают искры, разряды острой боли и волны дрожи по пальцам, ты чувствуешь, как гудят и вибрируют новообретённые органы, как натужно течёт по сосудам твоя новая кровь. Но ты позволяешь себе всего минуту, чтобы прийти в себя после того, что телу довелось пережить — этого не хватит, но большего у вас нет. Усилием воли ты отодвигаешь на второй план физическую боль, сейчас это вторично: теперь, когда ваши с Императором разумы вновь соединены, тебе хочется просто воспринимать его мысли, впитывать его чувства и осознавать его присутствие. Иллитид охотно поддаётся этому желанию, ведь ему это необходимо не меньше, ведь это он был в шаге от тебя, вынужденный молчаливо наблюдать без возможности вмешаться и хоть чем-то облегчить твою боль. Стоит отдать должное его самоконтролю, выдержке и непреклонной вере в твою силу воли. То, что он увидел, было не только восхитительно прекрасно, но и поистине чудовищно даже для него, иллитида, который тоже однажды прошёл цереморфоз. Ты замечаешь, как он деликатно исследует твои ощущения в попытках оценить ущерб, и успокаиваешь в ответ: ничего ещё не закончилось и ты, конечно, помнишь всё до мельчайших деталей, которые уже никогда не сотрутся из памяти, но тем не менее — это был самый правильный поступок в твоей жизни.       Одно из щупалец слабо дёргается, повинуясь твоему беспредельному желанию прикоснуться к близкому существу, но ты себя останавливаешь. Это слишком личное, нечто совершенно сокровенное, не предназначенное для чужих глаз. Поэтому ты продолжаешь смотреть, и ничего больше не существует для тебя. Не в силах оторваться, ты заворожённо любуешься красотой его абсолютно, идеально упорядоченного разума, гармонией чувств, стройностью мысли и логичностью суждений, которые раньше могла осознавать лишь отчасти. Теперь, коснувшись его мыслей своим разумом иллитида, ты впервые способна по-настоящему его понять, увидеть Императора таким, какой он есть на самом деле, увлечённо и страстно охватить всю его личность целиком и сразу. Он радует тебя. Очаровывает. Волнует. Тебя почти оглушает осознание того, насколько велика твоя привязанность, насколько глубже и осознаннее стали твои к нему чувства, насколько много ты теперь способна воспринять, осмыслить и вместить. Кажется, ты могла бы смотреть целую вечность. Но…       Где-то внутри нарастает гнетущее беспокойство. Гложущее, болезненное ощущение пропитывает твои мысли, стремительно вытесняя оттуда прочие эмоции; чудовищная, неумолимая нужда захватывает твоё тело целиком, и вот уже ты больше не можешь думать ни о чём другом, кроме необходимости немедленно утолить этот голод. Хищным взглядом ты впиваешься в силуэт за спиной Императора, неподвижно застывшего в прочных цепях Орфея. Он здесь для тебя. Он существует лишь затем, чтобы ты поглотила его память, его знания, его силу, чтобы сочная мякоть скрытого под корой белого вещества, насыщенная сладким ликвором и королевской кровью, напитала твоё новорожденное тело энергией, необходимой для выживания. Тысячи лет принц Кометы провёл под астральным небом, и ты уверена, что это сделало его уникальным деликатесом. Ты почти жалеешь, что больше никогда, кроме этого одного-единственного раза, не попробуешь ничего подобного.       В самом деле? Ты жалеешь об этом? Не о загубленной тобой жизни?       В самом деле. Странно питать жалость к еде, особенно к той, что нападёт при первой же возможности.       Лаэзель тебя не простит. В стремлении спасти свой родной мир ты отнимаешь надежду у её народа.       Тебе нет никакого дела до этих политических дрязг. К тому же, ты собираешься остановить Великий Замысел — не ради этого ли сражаются гитьянки? Неужели победа не стоит одной-единственной жертвы?       Ты думаешь о том, кем ты была ещё совсем недавно. Ты ведь ещё помнишь, да? Паладин, поклявшийся нести возмездие во имя всех, кто пострадал от чужой подлости и жестокости… паладин, который окончательно умер вместе с Орин Красной. Всё это больше не имеет никакого значения, теперь подлость и жестокость — твоя новая суть.       Да, ты ещё помнишь свою прежнюю суть. Помнишь, как праведность обернулась бездумным фанатизмом, который почти уничтожил тебя, а возмездие — банальным убийством, целой чередой кровавых смертей.       Хватит. Отбросив бессмысленные споры последних отголосков старой морали с моралью новой, ты бросаешь взгляд на Императора и иллитид без лишних вопросов взмахивает рукой, освобождая гитьянки от его цепей. Ты не ждёшь, пока сквозь мерцающий красный свет проявятся тёмные радужки его глаз, и за короткое мгновенье преодолеваешь разделяющее вас расстояние, позволяя инстинктам вести себя. Ты перехватываешь руки Орфея, которыми тот пытается тебя оттолкнуть, и концентрируешь свою псионическую энергию в единый мощный импульс, оглушая свою непокорную жертву. У тебя не так много сил, чтобы бороться с ним физически, впрочем, и для него самого будет лучше не осознавать происходящее. Щупальца неумело оплетают череп, и ты ощущаешь, как брызжет повсюду горячая кровь из случайно задетых сосудов, как растворяется костная ткань и мозговые оболочки, и погружаешься в нежную субстанцию, с трудом сдерживаясь, чтобы не поглотить всё разом. У тебя не так много времени, нужно держать в голове, что с гибелью Орфея пропадёт и его ментальная защита, — но было бы кощунством, грубым неуважением к особе королевской крови не оценить его вкус по достоинству.       Ты никогда не пробовала ничего настолько великолепного! Плотная мясистая мозговая кора существа, прожившего столь долгую и яркую жизнь, такая сочная и насыщенная: в меру острая от высокомерия и нетерпимости, чуть горьковатая от пропитавшей её ненависти, а горделивость без капли тщеславия придаёт приятный пряный оттенок. Вдоволь насладившись этим необычайно гармоничным сочетанием вкусов, ты проникаешь глубже, в кремовую, маслянистую текстуру белого вещества, затем поглощаешь мозжечок — сморщившийся от длительного бездействия, но всё еще идеально хранящий мышечную память идеально тренированного монаха — и наконец достигаешь восхитительно массивного бугристого мозгового ствола, забирая вместе с ним и последние крупицы псионической энергии, которую мог дать тебе разум гитьянки. Ты даёшь себе одно мгновенье, чтобы запомнить это ощущение, когда всё твоё тело, вся нервная система одновременно воспринимает чужие эмоции, воспоминания, последние мысли, побуждения и инстинктивное желание бороться за жизнь. Всего одно мгновенье, чтобы осознать это ни с чем не сравнимое чувство безграничного счастья.       Ровно одно мгновенье, чтобы ужаснуться своему жестокосердию, этому акту высшего господства над другим существом. Тело Орфея с глухим стуком падает на землю, заставляя тебя очнуться от странной алогичной тревоги. Ты сделала то, что было нужно, и это не жестокость, а вынужденная необходимость. Не твоя вина, что так устроена твоя биология. Не твоя вина, что это так приятно.       «Первые разы может быть нелегко, — слышишь ты голос Императора, который, конечно же, наблюдал твой внутренний спор и прочувствовал все твои противоречивые эмоции. Уловив в этом голосе мечтательные нотки, ты поднимаешь взгляд и видишь чуть расширенные, чуть затуманенные фиолетовые глаза: ваши разумы связаны, и Императору передалось это ощущение сладостной пьянящей эйфории, до сих пор владеющей тобой, а то, что ощутил он это через призму твоего восприятия, окрашенным твоими эмоциями — восхитительно вдвойне. Эхом твоего сознания касается его радость. Радость от того, что хорошо тебе. — Но поверь: со временем ты научишься относиться к этому спокойнее. И… — в голосе проявляется весёлая снисходительность, — делать это изящнее».       Наконец ты вновь начинаешь слышать голос Абсолют. Тихий шёпот её собственных мыслей перемежается с властными приказами для её новорожденных созданий. Нельзя медлить, нельзя позволить ей понять, что ничего больше вас не защищает — даже этой секундной заминки хватит, чтобы заставить всех твоих близких присоединиться к её бездумной армии. Но управляться с этой новой силой действительно легко, это выходит почти неосознанно: не спрашивая позволения, ты одновременно устанавливаешь связь с разумами всех, кто сейчас тебя окружает, не забывая и о тех, кто ждёт в лагере — Лаэзель, Карлах и Уилл особенно уязвимы, ведь они вне твоего поля зрения. Связь придётся держать постоянно, каждый миг отслеживая перемещения всех вовлечённых в эту сеть людей, каждый миг опутывая их сознания невидимыми нитями, сплетёнными в барьер, что скроет их от взора Нетерийского мозга и отрежет от его влияния. Но ты обнаруживаешь, что для тебя это теперь нетрудно, ведь ты способна одновременно поддерживать множество умственных процессов. Довольно быстро ты привыкаешь, и это даже перестаёт требовать осмысления. Похоже, тебе удалось среагировать вовремя — ты не замечаешь в связанных с тобой разумах никаких перемен. Может быть, никаких перемен не заметила и сама Абсолют: вряд ли прямо сейчас ей есть дело до вас.       Кто-то тихо зовёт тебя сзади — Шэдоухарт. Лишь на секунду задержав тёплый, нежный взгляд на лице Императора — о, как остро ощущается ваше взаимное желание оказаться сейчас наедине! — ты медленно, плавно разворачиваешься к спутнице, проплываешь мимо смятых, покорёженных латных доспехов, разбросанных в стороны ударной волной твоего стремительно изменившегося тела, над рассыпанными повсюду короткими прядками мягких чёрных волос, лужицами тёмно-красной крови с серебристыми прожилками… ты скользишь по всему этому почти бесстрастным взглядом, но лицо твоей подруги-жрицы отражает поистине первобытный ужас, а её губы прокушены до крови — так она старалась не закричать. Она шокирована тем, что увидела. Она и представить не могла, что это будет настолько отвратительно, что человеческое тело способно измениться до неузнаваемости настолько быстро, что после столь чудовищных превращений вообще возможно остаться в живых. Равнодушие, с которым ты убила Орфея и съела его мозг — за считанные секунды! — совершенно потрясло её. Шэдоухарт продолжает почти шёпотом повторять твоё имя, и ты понимаешь, что она вообще этого не осознаёт. Это не зов, это больше похоже на молитву. Она не верит, что ты ответишь, но не может перестать просить. Она смотрит даже не на тебя. Лишь на то место, где минуту назад стояла Тав.       Ты чувствуешь, как рождаются и затухают нервные импульсы в её мозге, вынуждая испытывать эти болезненные, мучительные, слишком сильные эмоции, делающие её несчастной. Шэдоухарт даже не подозревает об этих процессах, а для тебя не составит труда перекроить её разум, исказить её восприятие, заставить мозг работать иначе, перестать чувствовать, может, даже и вовсе забыть, как ты для неё важна. Ты можешь сделать с её разумом что угодно, теперь это твой язык: язык лжи, контроля и ментальных манипуляций, это естественно и невероятно легко... но ты не станешь. Не с ней. Ни с кем из них. Ты всё ещё помнишь эти тёплые чувства и по-прежнему можешь звать Шэдоухарт своим другом, поэтому смотришь в её тёмные, широко распахнутые глаза и всё-таки решаешь отступиться: ей нужны эти эмоции, даже такие они по-своему ценны. После всего, через что Шэдоухарт прошла, ты не уподобишься её бывшей богине, не посмеешь отнять частичку её души.       Ты отмечаешь открыто заинтригованный взгляд Гейла, который рассматривает тебя совершенно без стеснения: в нём нет ни отвращения, ни страха, скорее живой интерес — но также ты хорошо видишь и его облегчение от того, что он не видел, как разрушается твоё тело, ему с лихвой хватило хруста костей. Астарион, напротив, хладнокровен и хорошо владеет лицом, хотя даже через его маску пробивается брезгливость и явная тревога. Эльфа намного сильнее беспокоят последствия: он не знает, насколько ты осталась собой, но явно уверен, что раз вы на одной стороне, ты его всё-таки не убьёшь — может, впервые ты действительно с одобрением встречаешь эти циничность и прагматизм. Ты киваешь им обоим, но продолжаешь смотреть только на Шэдоухарт. Хоть она и ошибается в своём горе, ты всё равно сочувствуешь этому. Очень остро ощущается, насколько ей сейчас нужна ты — та, прежняя ты, с которой она уже попрощалась и по которой так невозможно скучает.       Тебе нужно её доверие. Пусть не как к другу, но хотя бы как к надёжному союзнику: в предстоящем сражении всем вам нужны ясный ум и стойкость духа, а сплочённость важна как никогда. Ты почти уверена, что не удастся убедить её по-настоящему, но, может, она сумеет просто тебе поверить? Ты знаешь, насколько сильно она хочет в это поверить.       «Это до сих пор я, — осторожно, безо всякого внушения транслируешь ты в её разум, останавливаясь рядом. — Во всяком случае, не меньше я, чем сегодня утром».       Ты помнишь, как тяжело тебе далась попытка заглянуть в разум Императора — тогда, у Ривингтона, поэтому не приглашаешь Шэдоухарт войти. Вместо этого ты сама проникаешь в её хаотично мечущиеся мысли, аккуратно отодвигаешь их в сторону и вызываешь образы собственных воспоминаний. Перед вашим общим взором — тёплый летний вечер, наполненный запахами свежей зелени и горелого дерева, писком комаров и яркими всполохами светлячков. В этот день, в первом по-настоящему серьёзном бою вы сразили древнюю каргу и теперь отдыхаете в лагере. На берегу, у прохладной воды, Шэдоухарт и Карлах потягивают вино из бокалов, а ты пытаешься уговорить Лаэзель присоединиться к вам — но гитьянки непреклонна: она тренируется, и ко всему прочему «фэйрунское вино по вкусу не лучше болотной жижи». Шэдоухарт фыркает и кричит с берега: «В таком случае, нечего тратить на неё припасы! Предложи ей воды из колодца карги, у Гейла должна была остаться пара флаконов!». Теперь недоволен волшебник: «Не для того я воевал с ржавым подъёмным механизмом и дырявым ведром, чтобы кто-то употреблял внутрь мои образцы для исследований!». Ты помнишь этот вечер в мельчайших деталях: первый раз, когда ты действительно увидела своих спутников друзьями, а не просто кучкой людей, объединённых общей бедой. Помнишь свои веселье и радость, снисходительность Лаэзель и звонкий смех Карлах, помнишь, как смотрела на тебя Шэдоухарт — с каким-то совершенно особенным любопытством…       — А я уже и забыла про шутку о колодце, — тихо говорит она, но в этих словах вместо улыбки ты слышишь печаль. Человеческой памяти свойственно утрачивать подробности и приукрашивать, но твоя этого недостатка лишена. Твой разум похож на библиотеку, по которой прошёлся ураган, опрокинув полки и разметав страницы, но те книги, что остались на местах, сохранили знание, не искажённое ни временем, ни твоим несовершенным восприятием. Лишнее напоминание о том, насколько вы теперь разные, но всё же Шэдоухарт рада, что хотя бы твоя память не погибла окончательно вместе с тобой — уже за это она готова возносить богам благодарности.       Ты продолжаешь, и вы видите ясную звёздную ночь. От лёгкого ветерка качаются верхушки деревьев, где-то тихо стрекочут сверчки, внизу, под скалами, бьются о камни речные воды. Осталась позади шумная вечеринка, последние из тифлингов покинули лагерь, а вы с Шэдоухарт разговариваете до рассвета, о прошлом и будущем, о реальности и потаённых мечтах, о себе и о друг друге. Ваш первый поцелуй, такой волнительный и долгожданный — так и оставшийся единственным. А где-то под совсем другими звездами, из глубин астральной призмы за тобой с интересом наблюдает гость из сновидений, твой невидимый страж, который однажды станет для тебя всем. И сейчас, сквозь это давнее воспоминание, в котором вы даже по-настоящему ещё не знакомы, тебя остро пронзает вспышка ликования, и ты поспешно переходишь к другим уголкам своей памяти.       Долгие скитания по грибным рощам и кристальным лесам Подземья. Невероятной красоты горные тропы на пути к убежищу Розиморн, величественные и печальные руины храма самого светлого божества из существующих — даже сейчас ты ощущаешь неясную грусть от такого кощунства, хотя это божество никогда по-настоящему не было твоим. Действительно ли не было? Это не твоя мысль, этот робкий вопрос принадлежит Шэдоухарт, и ты проникаешь ещё глубже в недра своей памяти, мимо гигантского наутилоида в небе над Яртаром — и неожиданно для себя находишь и более ранние воспоминания, принадлежащие уже одной лишь тебе. Ты проваливаешься в них всё глубже, мимо склепов, наполненных восставшими мертвецами, и постоялых дворов, где ты проводила ночи, выслеживая разбойников и убийц, проходишь назад по балдурийским улочкам мимо белокаменного здания, где тебя научили сражаться и верить в клятву, мимо Чионтара, у которого ты искала спасения от пылающих обломков своей юности. Все эти образы, давно забытые, выброшенные, ненужные даже прежней тебе, смешиваются между собой, и остаётся только ловить обрывки событий и разговоров, но всё же — они сохранились. Наконец ты возвращаешься в ту самую ночь, ярчайшее воспоминание твоей жизни, и останавливаешься, — быть может, здесь, меж рушащихся домов, под оранжевым небом, окружённой кричащими от страха соплеменниками и как будто неуязвимыми скелетами в ржавых доспехах, тебе удастся своим новым взором увидеть что-то, что ты всегда упускала?       Ты отбрасываешь свои собственные эмоции и стараешься уловить мысли той девчонки, что бежит сквозь сухую траву, спотыкаясь о корни — но эти мысли путаются, её разум переполнен ужасом, растерянностью и отчаяньем, там совершенно не найти ничего осмысленного. Её окликают — она поворачивается, и ты видишь красивое женское лицо, обрамлённое растрёпанными светлыми волосами, видишь морщинки на лбу, проявившиеся от напряжения, чуть раскосые синие глаза и алые губы, повторяющие слова заклинания… лицо, которое ты тщетно пыталась вспомнить долгие годы. Фейнлин — так её звали. Но сейчас ты не чувствуешь ни радости, ни печали, может, лишь немного удовлетворения: тебе трудно связать себя с этой женщиной, теперь это просто ещё один кусочек из мозаики твоей жизни, который, в сущности, ничего не изменил.       Ночь остаётся позади, и девчонка выбирается из леса — запыхавшаяся, растрёпанная, а белое платье с вышивкой у воротника порвано и перепачкано сажей. Она падает на колени у ближайшего дерева и зажимает рот обеими ладонями, а ты видишь на её пальце тонкое золотое кольцо, где на щитке изображено восходящее солнце. Молодая эльфийка поднимает глаза к небу, где розовыми и золотыми облаками над горизонтом уже просыпается утро, и шёпотом возносит молитву, благодаря за выживание и прося о новых надеждах у Владыки Зари. Ты знаешь, что совсем скоро воспитанники близлежащего храма заберут её с собой в большой город. Это последняя молитва и последний раз, когда её бог даровал ей своё благословение.       Не ей, напоминаешь ты себе. Это твои воспоминания, твоё прошлое, и эта девочка — ты.       Ты оборачиваешься, и в разбросанных по земле остатках прежней себя ищешь взглядом золотые отблески. Конечно, раз прочный металл доспехов не уцелел, то ожидать этого от мягкого золота не стоит тем более, и тем не менее среди серебристых кровавых разводов ты замечаешь соскользнувшее с пальца кольцо. Повинуясь движению твоей руки, оно взмывает в воздух и опускается на раскрытую ладонь — совершенно нетронутое. Ты смотришь на него и думаешь о том дне, когда ты решила, что больше не нуждаешься в покровительстве своего божества. Когда клятва возвысилась над молитвой, когда ты перестала встречать рассветы, лишилась последних планов и надежд, а управлять твоей жизнью стали чужие законы, а не твоё собственное сердце. Когда для тебя, окончательно разочарованной своим богом, жажда мести вытеснила остатки веры.       — Мы забрали из подземелий Горташа твоё оружие, — тихо говорит Шэдоухарт, а в её вытянутых руках лежит булава, светящаяся тусклым жёлтым светом. Ты не думаешь, что теперь тебе нужно человеческое оружие, в твоей власти куда более могущественные силы, но всё же сжимаешь пальцы вокруг рукояти и поднимаешь булаву на уровень глаз. Стоит тебе это сделать, как свет вспыхивает ярче и ты рефлекторно зажмуриваешься, для твоих глаз это почти невыносимо. Теперь ты не видишь лица Шэдоухарт, но безошибочно определяешь в её голосе изумление и даже какое-то облегчение. — Ого… что ж… Его свет всё ещё сияет для тебя.       «Даже несмотря на то, что ты отвернулась от него», читаешь ты в её мыслях, и неожиданно отмечаешь зачатки чего-то похожего на принятие. Шэдоухарт не убеждают никакие твои слова, не убеждает и память, хранящаяся в твоём разуме, но ей, как истово верующей жрице, трудно поспорить с высшими силами. Оружие, несомненно, признало тебя — ту тебя, что впервые взяла его в руки в монастыре Латандера когда-то давно. Ту тебя, которая, похоже, существует и до сих пор, пусть в другом теле, пусть даже без души. Шэдоухарт трудно в это поверить, она боится искать знакомые черты в этом чуждом пугающем существе, покрытом свежей кровью только что убитого им беззащитного пленника. Шэдоухарт боится, что не сумеет их найти — и всё же она попытается. Тав… ты этого стоишь.       — Так что же — это правда? — спрашивает Гейл, когда ваше с Шэдоухарт молчание затянулось. — Ты действительно помнишь всё?       «Так же, как помнила и до этого — и даже лучше, — заверяешь его ты, понимая, конечно, что за этим он пытается скрыть совсем иной, бестактный по его мнению интерес. И вместе с собственными словами ты транслируешь в его разум ответ на этот незаданный вопрос: да, ты мыслишь и чувствуешь теперь совсем иначе, но ты не ощущаешь себя кем-то другим. Это действительно до сих пор ты, до мельчайших воспоминаний. — Включая свою жизнь и до заражения. Но ты ведь именно этого и ожидал».       — Честно говоря — да, — признаёт волшебник, склоняя голову. — Я изучил на досуге «Анналы Карсуса» — ну, ту их небольшую часть, что осталась незашифрованной. Там достаточно подробно изложено о свойствах короны, — он косится на Астариона, и, убедившись, что тот больше не намерен перебивать, продолжает. — Итак, в чём суть? «Притягивает и поглощает она магические знания, а надевший её обретает такую власть над собой, что остаётся самостоятельной сущностью…», — подняв палец, цитирует Гейл заметку из книги, которую вы украли из волшебной лавки вскоре после прибытия в город. — Избранные использовали силы короны, чтобы модифицировать иллитидских личинок и получить таким образом полный контроль над их жизненным циклом. Каждая из этих личинок несёт отпечаток нетерийской магии. Ты, — палец бесцеремонно утыкается тебе в грудь, — поглотила несколько десятков таких. Вместе с заключённой в них магической искрой.       — Надеюсь, это не означает, что у нас теперь появилось второе оружие массового поражения? — выгнув бровь, интересуется Астарион.       — Нет ни одной причины этого опасаться, — Гейл бросает на него короткий хмурый взгляд и возвращается к тебе. — Напомню: корона даёт исключительную власть над собой. Логично предположить, что её магия имеет те же свойства. Вероятно… в рамках отдельно взятого существа… даже искры должно было хватить, чтобы при цереморфозе удалось сохранить себя в предельно неизменённом виде.       «Выглядит убедительно, — с одобрением соглашается Император, с интересом слушавший разговор, и ты с удовлетворением отмечаешь его неподдельное уважение к исследовательскому уму Гейла. Может быть, со временем он в каждом из твоих спутников сумеет рассмотреть что-то достойное? Если, конечно, после победы хоть кто-то из них вообще захочет сохранить с тобой контакт. Если ты сама этого захочешь. — Я тоже надеялся на нечто подобное с тех пор, как узнал, с чем мы имеем дело».       Да, он надеялся, что заключённая в тебе нетерийская магия поможет твоей личинке сохранить больше старых воспоминаний при преобразовании твоего мозга — но совершенно не ожидал, что удастся сохранить их все. Ты отвечаешь ему сдержанными раздражением и досадой. Есть вещи, которые не заслуживают того, чтобы храниться в вечности и которые ты охотно стёрла бы навсегда. Ты не просила об идеальной памяти — это не благо, а наказание. Это ирония. Ты хотела уйти от своего прошлого, но осталась заперта с ним навсегда, ведь твой разум лишился человеческого свойства забывать. И пусть теперь это просто записи в чужом выцветшем дневнике, набор размытых воспоминаний, не связанный твоими эмоциями в единое целое, это всё равно неприятно.       «Может ли в этом быть причина… — ты переводишь взгляд на свои руки, где, как и прежде, осталось пять пальцев, на несросшиеся до конца пальцы ног, на щупальца, едва достигающие середины груди, и на миг замолкаешь, подбирая подходящее слово: — …дефектов?»       — На мой взгляд, ты всего лишь сохранила некоторое сходство со своей прежней гуманоидной формой, — пожимает плечами Гейл. В глубине своих мыслей ты ощущаешь насмешку Императора, который находит озабоченность своей внешностью очень ярким отголоском твоей человечности. А ведь только вчера ты так уверенно заявляла, будто это для тебя не имеет никакого значения. — Побочный эффект твоего естественного желания сохранить как можно больше себя. Не вижу причин называть это «дефектами». Ну, разве что, ты планируешь поселиться в колонии более типичных свежевателей разума… — с сомнением добавляет волшебник.       «Мне достаточно и одного, весьма нетипичного, — с улыбкой отвечаешь ты. У тебя нет ни малейшего представления, как сложится ваша жизнь, если всё же удастся победить в предстоящей битве, ты не знаешь, куда тебя занесёт и чем ты займешься, но ты абсолютно уверена в том, кто будет рядом с тобой. — Но для начала я планирую всё же покончить с Абсолют. Пожалуй, мы и так дали ей слишком большую фору».       — Слова настоящей Тав, — приложив руку к груди, произносит Астарион. Как бы ни были порой сложны ваши отношения и как бы критично ни расходились мнения, он искренне рад, что всё ещё может так тебя называть. — Кинжалы наточены, яд заготовлен, волшебник урезонен — можно выступать.       «Если ты готова…» — Император дожидается твоего согласия, а потом уже знакомым жестом очерчивает перед собой широкий круг, вызывая искрящийся магией сиреневый портал.       Высоко подняв голову, Астарион первым пересекает его плоскость. Остальные не спешат: ты видишь, как Шэдоухарт касается плеча Гейла и что-то тихо говорит ему на ухо. Твой слух теперь не так остр, как раньше, но ты по-прежнему связана с разумами своих спутников, поэтому для тебя не составляет труда уловить как их тихие переговоры, так и эмоции, что окрашивают их слова.       «Скажи, Гейл, если нетерийская магия может удержать в теле разум, способна ли она удержать и душу?» — с робкой надеждой спрашивает жрица. Она не оставляет тревог по этому поводу — может быть, она предпочла бы, чтоб ты полностью утратила память, но сумела сохранить душу. К тому же то, как повела себя булава из храма Латандера, не даёт Шэдоухарт покоя: она не верит, что божественное оружие может повиноваться иллитиду, полностью исключённому из сфер влияния местного пантеона.       «Ну, знаешь ли, никто не проводил исследований», — Гейл с трудом удерживается от того, чтобы фыркнуть. Тем не менее, ты видишь его заинтересованность и почти уверена, что, когда всё закончится, он посвятит твоему случаю обширный научный труд. «И, кстати говоря, отсутствие души у свежевателей разума — всего лишь миф».       «Но Иссохший сказал…» — начинает было Шэдоухарт, но Гейл взмахом руки перебивает её.       «Если хочешь знать моё мнение, концепции Иссохшего устарели так же сильно, как и он сам». Тебя всегда забавляло, как у Гейла невольно включается поучительный тон, даже когда это просто дружеская беседа. Из него получился бы отличный преподаватель. «Новейшая литература гласит, что иллитиды обладают душами, но они неапостольские: настолько искаженные и чужеродные, что боги Торила не могут ими распоряжаться. Но поскольку общеизвестно, что эта раса первоначально пришла с Внешних планов, их богов также стоит поискать там. Ильсенсин, например, или Маанцекориан. Они, кстати, достаточно мирные и отвечают скорее за тайные знания и секреты Вселенной…»       «Ты сказал «души иллитидов», а я спросила про душу хозяина», — на Шэдоухарт лекция не произвела никакого впечатления. Она всегда была равнодушна к знаниям как таковым, да и сомнительные религиозные верования «мозгоедов» ей совершенно неинтересны. Всё-таки что-то осталось от того высокомерия, которым она отличалась во времена служения Шар.       «Я не думаю, что в случае Тав уместно разделять душу иллитида и душу хозяина», — качает головой Гейл. «Мы имеем дело с беспрецедентным гибридом, поэтому не удивлюсь, если обе эти души каким-то образом соединились в единое целое, или даже существуют совершенно независимо. Здесь нужно спросить хорошего богослова…»       Оба спутника друг за другом входят в портал, и ты при всём желании уже не можешь услышать окончание разговора. Вопросы души по-прежнему тебя не особо волнуют, и всё же интересно, осталось ли в тебе от Тав ещё что-то, помимо идеальной копии её памяти, которую тебе пока с трудом удаётся воспринимать, как свою собственную. Ты сохранила все события жизни, лица друзей и врагов, вкусы, привычки, все знания и умения, что были в её голове — но достаточно ли одного этого, чтобы в полной мере отождествлять себя с ней? Твоим друзьям, похоже, этого достаточно, но тебе кажется, что с каждым мгновением от тебя неумолимо всё дальше и дальше ускользает понимание того, кто же ты на самом деле, а вместе с этим растворяются и воспоминания о том, каково было быть Тав.       «Поначалу я тоже задавался подобным вопросом, — признаётся Император, останавливаясь рядом с тобой. Ты рада, что он уловил твои сомнения и сам поднял тему. Ты бы, наверное, не решилась об этом заговорить: даже несмотря на степень вашей близости и доверия, вопрос его трансформации до сих пор кажется слишком личным. — Но в конце концов понял, что он лишён всякого смысла. Я иллитид и никем иным больше никогда не стану — но то, человеческое прошлое по-прежнему остаётся моим».       «Ты всё еще… считаешь себя Балдураном?» — неуверенно спрашиваешь ты. Император отвечает не сразу, ты чувствуешь его задумчивость, будто он не уверен до конца, как правильнее ответить на твой вопрос.       «Я помню о нём достаточно, чтобы считать одним из этапов своей жизни, — наконец произносит иллитид. Тон его абсолютно нейтрален — в конце концов, это всего лишь имя. Всего лишь слово, а слова для вас обоих гораздо менее важны, чем то, что за ними стоит. — Я был им когда-то. Из него выросла моя личность, какой ты знаешь её сейчас — так же, как взрослеет и развивается любое живое существо. Нет ничего неизменного, Тав — и ничего менее неизменного, чем живой разум».       Трудно поспорить с его правотой. Ты задумывалась о том, имеешь ли право по-прежнему считать себя Тав, но которой из них? Девочкой, что молилась Латандеру на рассвете? Паладином, одержимым справедливым возмездием? Отчаявшейся жертвой похищения среди обломков рухнувшего наутилоида? Или той, кто отказался от спасения ради развития? Каждая новая версия тебя всё меньше походила на предыдущую, и, конечно же, ты не можешь в полной мере отождествлять себя ни с одной из них — но, тем не менее, всеми этими версиями так или иначе была ты. То, кем ты стала теперь, вовсе не какое-то иное существо, ковчег, сохранивший остатки личности Тав, какой она была, это ещё один этап твоей жизни, новая ступень развития твоей личности.       В конце концов, ты перестала быть человеком задолго до полной трансформации, так почему лишь сейчас задумалась о том, кем теперь себя считать? Это ненастоящая дилемма, и существует она лишь в твоей голове. Ни новая биология твоего тела и новая химия мозга, ни новая мораль и новое мироощущение не делают тебя кем-то другим. Ты просто повзрослела. И неизбежно повзрослеешь снова, как это происходит со всеми.       В твои раздумья просачивается какая-то смутная, неоформленная в мысли обеспокоенность, исходящая от Императора. Портал перед вами до сих пор открыт, но иллитид не спешит им пользоваться, он молча смотрит в эти сиреневые завихрения энергии, за которыми скрыто великолепие Верхнего города, и в этой обеспокоенности ты различаешь… неуверенность? Тот, кто когда-то давно превратил маленькую Серую Гавань в богатейшее поселение Побережья Мечей, очень, очень много лет не смел покинуть своё убежище, не надевая маски. Вынужденный скрываться и вести свои дела из тени, Император мог лишь издали наблюдать за шумной городской жизнью, — может быть, сегодня он впервые за всю свою вторую жизнь позволит себе открыто пройтись по родным для него улицам. Ты знаешь, как много для него это значит. А под многолетней бронёй из невозмутимости и равнодушия к человеческой ненависти ты чувствуешь тщательно скрываемый страх, — может, скрываемый в первую очередь от самого себя.       Ты поднимаешься в воздух повыше, чтобы ваши глаза оказались на одном уровне: теперь, когда по эту сторону портала остались лишь вы одни, больше нет нужны усмирять эту болезненно острую потребность к нему прикоснуться — ты так много раз делала это раньше, но сейчас испытываешь какой-то горячий дурманящий трепет. Ты не знаешь, кто из вас больше этого хочет, ты не знаешь, кто из вас больше взволнован, ты совершенно не представляешь, чего ожидать и что ты почувствуешь. Ты осторожно, мягко дотрагиваешься кончиком щупальца до его лица — и это не похоже ни на что. От этого единственного прикосновения всё твоё тело, каждую клетку насквозь пронзает мысль, единое и цельное воплощение всего, что ощущает сам Император, и всего, что отражается в нём из твоего сознания — смешанные и сплавленные воедино, нарастающие приливной волной смущение и любопытство, восторг, обожание, почти преклонение! Все эти эмоции, что прежде не вмещал твой маленький человеческий разум, что ты не была способна до конца осознать и прожить, сейчас ощущаются разом, всеми органами чувств, и поровну делятся на двоих. В это мгновенье тонкий ручеёк вашей ментальной связи будто разливается океаном, накрывает вас с головой, и в этой бесконечности мыслей, чувств и воспоминаний окончательно стираются границы ваших сознаний. Всё, чем вы являетесь, всё, что вы знаете, помните и ощущаете, всё, к чему стремитесь и от чего бежите — всё это теперь одновременно принадлежит вам обоим. Единство и цельность. Наконец-то по-настоящему.       Ты никогда прежде не знала подобной формы общения. И… и он не знал. Император так давно жил без возможности просто общаться на своём языке и быть услышанным. До вашей встречи он никогда не знал настоящего доверия, принятия и понимания, не испытывал подобной духовной близости — того, что не нужно никому из иллитидов, но без чего не может обойтись никто из людей. До сегодняшнего дня он не представлял, что возможно подобное единомыслие, что единое сознание с себе подобным, родным существом когда-нибудь станет реальным для такого, как он — отступника, беглеца, одиночки. Аномалии. Его это абсолютно опьяняет. Или тебя? Сейчас вы не видите разницы.       Может быть, единственное, что сейчас позволяет отделять себя друг от друга — это физическое ощущение собственных тел и то, что видят ваши глаза, поэтому ты не закрываешь их, хотя так безудержно хочется полностью раствориться в этом океане! Щупальца Императора обвивают твою шею, и ты запрокидываешь голову, нежась в этих объятиях, неотрывно глядя в его глаза, горящие фиолетовым огнём. Твои руки ложатся на его плечи, мягко поглаживая грубые старые шрамы, почти такие же, как твои: теперь ты знаешь, какая боль записана в них, и невольно вздрагиваешь, когда мысли пронзает воспоминание — на этот раз ты уверена, что собственное. Хватка щупалец становится чуть сильнее, не давая тебе в этом увязнуть. Ты оплетаешь их своими, медленно скользя по внутренним поверхностям и плавно очерчивая контуры рта, почти задыхаешься от всплеска сладкого удовольствия иллитида, что резкой волной возвращается к тебе. Чуть извиваясь от волнения, одно из твоих щупалец соскальзывает ниже, нежно касаясь его шеи и слегка надавливая на выступающие жилки. Ты торжествующе отмечаешь, как Император вздрагивает, а руки, до этого свободно лежащие на твоих бёдрах, сильнее вжимаются в плоть.       Повинуясь неожиданному, абсолютно необъяснимому порыву, твои щупальца поднимаются выше и находят мягкое, пульсирующее мозговое вещество, едва прикрытое рваными обломками костей черепа. Это волнительно и очень-очень интимно, ты почти в священном ужасе от того, что делаешь, а сердце в груди начинает слишком болезненно стучать о рёбра. Тебя наполняет тревожное беспокойство: ты знаешь, что оно принадлежит Императору, ты остро ощущаешь его напряжение, его почти сформированный инстинктивный порыв отстраниться, защищаться, нападать… а потом он расслабляется и наконец прикрывает глаза, позволяя тебе делать всё, что ты захочешь, полностью растворяясь в этом, отрешаясь от любых внешних ориентиров. Кажется, ты мечтала об этом моменте всю свою жизнь. Кажется, тебе ещё никогда не хотелось ничего настолько сильно! Ты медленно погружаешься в желеобразную слизь, что покрывает массивные извилины, и плавно, бережно обводишь борозды кончиками щупалец; аккуратно углубляешься в них, ощущая упругую, плотную кору мозга и с изумлением понимаешь, что буквально физически воспринимаешь мысли иллитида, вязкие и тёплые наощупь — и всё равно удивительно стройные! Прямо сейчас он наслаждается этим моментом своего доверия, полной зависимости от твоей воли как чем-то новым, совершенно неизведанным, пугающим — и одновременно таким влекущим. То, что ты делаешь, то, как ты это делаешь... Никто и никогда ни в одной из жизней не обращался с ним так. С такой нежностью, деликатностью, трепетом и уважением.       Ты тоже прикрываешь глаза и прислоняешься к его лбу. Может, ещё несколько мгновений вы стоите здесь, в этом оке шторма, до краёв заполненные чувством безотчётной благодарности, гармонии и единения. Сейчас, в эту минуту, ты как никогда сильно осознаёшь, насколько вы неотъемлемая часть друг друга. Это чувство между вами никогда не было человеческим, поэтому для него не существовало названия, но в словах даже для тебя больше нет никакой необходимости.       «Наши эмоциональные реакции вышли из-под контроля», — звучит в твоих мыслях, и Император мягко отстраняется, не убирая, впрочем, щупалец с твоих плеч. Его всё ещё наполняет ощущение спокойной безмятежности, и хорошо ощущается желание задержать этот момент близости — перед тем, как хаос грядущего боя поглотит вас без остатка. Он не жалеет об этой утрате самоконтроля, как бы это ни было нелогично. Он… похоже, абсолютно счастлив.       В своих мыслях ты ему улыбаешься — чуть смущённо, чуть виновато. Тебе было необходимо лишь на миг прикоснуться, утолить этот сенсорный голод, но наткнувшись на ответное желание, ты просто провалилась в это, не сумела… не захотела себя остановить. Тебе было интересно исследовать свои новые ощущения, исследовать реакции партнёра, интересно сделать всё правильно. Ты помнишь, какими неловкими были ваши первые объятия. Помнишь, как неуверенно и наугад ты прикасалась к нему раньше, как почти с опаской вслушивалась в его чувства, с изумлённой радостью понимая, что ему всё-таки это приятно. Но то было лишь бледной тенью эмоций, что вы вместе переживаете теперь, когда воспринимаете мир и друг друга одинаково, когда вы полностью друг другу понятны — теперь, когда ты тоже иллитид и вы с Императором по-настоящему равны. И ты знаешь, что не ошиблась ни в чём.       Ты тоже счастлива. Безусловно, возмутительно счастлива.       Не размыкая щупалец, вы приближаетесь к порталу, за которым ожидают ваши союзники — вряд ли они успели заметить ваше отсутствие, для них прошло всего несколько мгновений. Ты оглядываешься назад, где сквозь проём пещеры видно звёздное небо, мерцающее сиреневым и голубым. В астральной призме больше нет необходимости, она перестала быть тюрьмой для Орфея, перестала быть убежищем для Императора, теперь это просто безделушка, напоминающая о всём, что было пройдено. Но для тебя это место всегда было чем-то большим. Здесь началась ваша общая история: первые разговоры, первые объятия, первые моменты близости. Здесь родились и расцвели ваши чувства. Здесь твоя жизнь изменилась раз и навсегда, и этот крохотный кусочек Астрального плана тысячи лет будет сохранять следы твоей трансформации. Ты ощущаешь какую-то щемящую тоску от мысли, что можешь больше сюда не вернуться.       А потом ты думаешь о том, что цепляться за прошлое — это тоже слишком по-человечески. Там, за порталом, под яркими звёздами раскинулся огромный и живой мир, где вы сможете отправиться куда захотите. Там, за порталом, ожидает будущее. Настоящая жизнь — и от неё вас отделяет всего одна победа.       «Ты готов?» — спрашиваешь ты, крепче сжимая щупальце Императора.       «Как никогда», — кивает тот, и вы одновременно пересекаете плоскость портала.