Часть 1

Свобода ничего не стоит, если она не включает в себя свободу ошибаться.

Махатма Ганди

***

      Тсунаеши встретила его, когда была еще совсем малышкой.       Неполные пять лет, розовый рюкзачок с значком группы «Солнышко» и красный леденец на палочке. Ей стало жаль одинокую фигуру на качелях, но на протянутый леденец он ничего не ответил, только сказал, что она не вовремя и ушел.       Правда вернулся на детскую площадку уже на следующий день, а потом еще и еще.       Пока мама не начала упрашивать не разговаривать с незнакомым красивым юношей («которому всего девятнадцать, но он уже очень и очень крутой, ка-сан, правда!») и всякий раз взволнованно тянуться к старому раскладному телефону из сумки. Савада была упрямой и хитрой девочкой, поэтому говорить о том, что «Реборн» изредка встречает ее у детского сада не стала.       Потому что он был… добрым.       И с ним было так хорошо-хорошо, словно она находилась под защитой девочек-волшебниц. Наивной Саваде, начитавшейся детских сказок про соулмейтов, трепетно казалось, что он ее родственная душа. Тот самый рыцарь, храбро вызволявший принцессу из лап ужасного дракона.       Только для Реборна драконом являлись ее любимая мамочка и не такой уж любимый папочка.       А потому побег в чем-то закономерной вещью.       И день этот она помнила так четко, словно это было только вчера.       Малышка тогда еще горько расплакалась после его фразы о том, что ему нужно уходить. Пустоголовая, боги, какой же пустоголовой она была. Реборн окинул ее красное, хлюпающее носом лицо туманным взглядом и несколько отрешенно сказал: — Ты можешь пойти со мной.       Когда Тсуна хваталась за его руку, то невольно заметила татуировку серой чайки, в точь в точь как на ее шее. Это только укрепило уверенность в правильности собственного поступка. Пускай хмурый парень сжимал ее хлипкое тонкое запястье до синих синяков, грубо волоча позади себя. Он был ее соулмейтом.       Ему позволено прощать все что угодно. . . . .       Жизнь очень быстро показала Тсуне, что она если уж не сделала ошибку, то по крайней мере продолжала ее повторять. Испытания, которым они подверглись вместе с Реборном со дня памятного побега, оказались далеко не такими романтичными, как малышка вроде нее себе представляла.       В домах, которые Реборн сцеживая слова сквозь зубы называл «задрипанными мотелями», постоянно пахло сыростью и дешевым освежителем воздуха. Из развлечений там был лишь удачно оставшийся в ее рюкзачке медведь и телевизионные каналы странных мультиков на неизвестном ей языке, который еще и постоянно менялся.       В начале Тсуна еще ловила восторг от проплывающих за окном автомобиля или самолета пейзажей, представляла, как они убегали не просто от ее противного отца, но и от всего мира, но вскоре…       Вскоре это стало сродни скучной рутине.       Неожиданный скрип двери, который обычно обозначал лишь приход ее ворчливого соулмейта, заставил девочку взволнованно вскочить с кровати и броситься к двери, открывшийся вид которой не очень-то и обрадовал грядущими за этим последствиями.       Когда Реборн приходил уставшим, что зоркая девочка научилась подмечать по плачевному состоянию его обычно безупречных костюмов, а особенно туфель, которые он каждый вечер начищал чуть ли до блеска, это всегда было не к добру. — Реборн! Ты пришел! — радостно воскликнула она, требовательно протягивая руки для объятий, которые еще ни разу не получила. — Я так скучала! И весь день была хорошей девочкой, честно-честно! — Не сейчас, Рина, — голос прошедшего мимо нее к столу мужчины был низким и хриплым.       Тсунаеши закусила губу, чувствуя, как в глазах предательски защипало.       Она старалась, правда старалась быть послушной.       Весь день сидела тихо, не слишком громко включала телевизор, хотя все равно ничего не понимала в этих странных американских передачах и посвящала все свое внимание такому же уставшему от игр, потрепанному мишке. — Но я была хорошей! Я никуда не выходила, не шумела, как ты проси… — начала она перечислять все свои достижения, стараясь не вешать нос. — Я же сказал — не сейчас! — рявкнул Реборн, и Тсуна испуганно вздрогнув, поджала задрожавшую губу, что было первым признаком намечающейся истерики. — Т-ты опять злой! — по затравленной в мозг привычке тихо всхлипнула она. — Совсем не такой, как раньше! И мне надоело… надоело быть Риной! Хочу быть снова «Тсу-чан»! Хочу домой к ка-чан! — К «ка-чан»? — опасно сузил в две щели черные глаза Реборн. — К той самой «ка-чан», что запрещала нам видеться? — Но ка-чан добрая! Она покупала мне сладости и всегда-всегда обнимала перед сном! А ты… ты даже не улыбаешься! — рыдания бедной девочки становились все громче. — Замолчи, — разгневанно процедил Реборн, но плотину уже прорвало.       Месяцы одиночества, страха и тоски выплеснулись наружу неконтролируемыми рыданиями. — Здесь все противное! И еда невкусная! И телевизор глупый! И ты… ты тоже стал противным! — топнула ногой, размазывая по щекам слезы. — Ка-чан… ка-чан была права! Ты… ты — монстр, Реборн!       Тсунаеши не видела выражения его лица, так как слезы уже вовсю застилали глаза, отчего она порывисто развернулась спиной и бросилась в ванную комнату, захлопнув за собой дверь с хлипким замком.       В тишине ванной комнаты собственные всхлипы казались почти оглушительными.       Она машинально потерла метку на шее, ту самую серую чайку, что стала символом не свободы, а какой-то ужасной клетки. — Может быть… — прошептала она самой себе, вспоминая мамино встревоженное лицо, когда та просила держаться подальше от красивого незнакомца. — Может быть, даже соулмейты бывают монстрами?       За дверью раздались тяжелые шаги, Тсуна было уже испугалась, что за ней, но затем до ее ушей донеслось шуршанье кресла и она поняла, он просто проигнорировал все. Как и всегда.       «Может быть, ему тоже нужно было подумать», — успокоила она свою обиду.       Может быть, где-то глубоко внутри, он тоже жалел о своем решении забрать наивную девочку, воспитанную на сказках о добрых родственных душах.       Может быть.       Она уныло провела пальчиком по запотевшему зеркалу, вставая на носочки перед раковиной, чтобы нарисовать свое грустное личико.       В отражении на нее смотрела испуганная пятилетняя девочка с растрепанными волосами и красными от слез глазами. Совсем не похожая на принцессу из сказки. Впрочем, и рыцарь у нее тоже оказался совсем не таким, как она его себе рисовала. . . . .       Старенький синий Форд, о чьем загадочном появлении заместо предыдущей красной машины, что Реборн однажды при ней расписал как «слишком очевидный кабриолет», Тсунаеши даже не спрашивала, рассекал одну милю за другой.       Обычно, она бы уже затеяла свой никому не нужный поток глупых вопросов о том, куда, зачем и на сколько, но сегодня в салоне автомобиля царила гнетущая тишина, перебивающаяся пыхтением старого радио. — Рина, — голос Реборна, внезапно нарушившего устоявшееся положение дел, заставил ее невольно вздрогнуть. — Открой пакет рядом с тобой.       Тсунаеши нерешительно потянулась к коричневому бумажному пакету, лежавшему на соседнем сиденье. Раздражающе неповоротливые детские пальчики постигла дрожь, когда она развернула верхний край. Внутри оказались конфеты — те самые, с красочной оберткой и карамельной начинкой, которые она как-то раз показала ему в витрине магазина. — Знаешь, почему я выбрал имя Рина? — спросил он, все так же глядя вперед на дорогу.       Она покачала головой, хотя он вряд ли мог это увидеть.       Молчание затянулось, и Реборн продолжил: — Это сокращение от Корины. Оно означает чистоту и невинность, — неуловимым образом смягчив интонацию. — Как море в ясный день. Как чайка над водой.       К горлу подкатил противный ком.       Тсунаеши сморгнула набежавшие на глаза слезы и неуверенно улыбнулась, глядя на острый прищур его глаз в переднем зеркале, после чего развернула одну из конфет и захрустила ей во рту.       Карамель растаяла на языке в считанные секунды, но почему-то при всей своей сладости показалась отвратительно горькой.       Как и их молчаливое примирение. . . . .       С тех пор это стало его любимым способом «починки поломок» в их странных семейных узах. Море подарок: что-то сладкое, что-то милое, что-то… глупое и невинное, почти как сама Тсуна, он вручал ей в руки из раза в раз, лишь бы она заткнулась.       Пару месяцев спустя Тсунаеши наконец научилась держать рот закрытым и не раздражать его лишний раз, хотя все равно радовалась слабому свету, льющемуся из балкона очередной снятой в аренду итальянской квартиры, — ведь это намекало на его приход.       Затаив дыхание, она тихонько прокралась к стеклянной двери, оглядывая его высокую фигуру.       Мужчина стоял на балконе, опершись локтем о перила, с зажатой в правой руке сигаретой.       Оранжевый свет от окон соседнего здания загадочно мерцал на выразительных чертах его лица, выделяя резкость его глубокого взора и остроту скул, возле которых вились темные бакенбарды. — Benvenuto a casa ! — гордо произнесла она заученную от соседней старушки фразу по доброте душевной учившей ее итальянскому.       Он обернулся к ней, и в этот момент девочка резко остановилась от захватившего все тело шока. А именно ядовито оранжевой рубашки, испачканной темными бурыми пятнами.       Пятна были не черные, как от грязи, и не коричневые, как от пролитого кофе.       Они были багровыми, почти алыми и их края уже начали подсыхать. — Ты ранен?! — испугано подбежала к нему малышка, хватаясь оттопыренными пальчиками за край несчастной рубашки.       Итальянец усмехнулся, выпуская очередное облачко дыма. — Это не моя кровь, Рина. Не беспокойся.       Тсунаеши закашлялась от едкого дыма, но не ушла, вместо этого решив придвинуть маленький деревянный стульчик поближе к нему. — Синьора Марианна сегодня научила меня считать до двадцати! Uno, due, tre… — она старательно выговаривала числительные, украдкой поглядывая на темные пятна на его одежде. — Molto bene , — рассеянно похвалил он ее, стряхивая пепел.       Девочка замолчала, собираясь с мыслями.       Вопрос, который давно крутился в ее голове, наконец-то нашел путь к дрожащим губам. — Реборн а ты… ты убиваешь людей?       Сигарета в его руке замерла на полпути ко рту.       И впервые за все время их знакомства Реборн посмотрел на нее по-настоящему тяжелым взглядом, но не раздраженным и не усталым, а каким-то… оценивающим. Словно решал, достаточно ли она выросла, чтобы доверить ей правду.       Из-за того, как долго задерживался чужой ответ, Тсуна почувствовала, как у нее вспотели ладони в напряженном ожидании.       Наконец мужчина произнес медленное, но четкое: — Да.       Он был обманчиво прост в своем звучании.       Она почувствовала, как по спине пробежал холодок, и резко, почти инстинктивно, отвела взгляд, пытаясь перебороть пробудившуюся дрожь в сжатых в крохотные кулачки пальцах. — Э-это… это, наверное, тяжело… — неловко пробормотала Тсуна под нос. — Наверное, у тебя… много работы…       Реборн продолжил созерцать красиво расцветающий на детских чертах страх и даже не устал утруждать себя попытками утешить, только затянулся поглубже сигаретным дымом, смиряясь с неизбежной тишиной.       Тсунаеши тоже молчала, неловко покинув согретое местечко на табуретке и несмотря на то, как сильно ей хотелось сбежать, трусливо поджав хвост под себя, она осталась. Знала ведь, что все равно не уйдет.       Банально некуда.       Вместо этого она оперлась локтями на перила рядом с Реборном, глядя куда-то вдаль, где светились потерянные огоньки соседних домов и прошептала с задыхающимся всхлипом от ощущения его теплой ладони на голове: — Я все еще думаю, что ты не такой уж плохой.