Часть 2

Птицу можно поймать. Но можно ли сделать так, чтобы клетка была ей приятнее вольного воздуха?

Готхольд Эфраим Лессинг

***

Когда люди представляют себе соулмейтов, то это всегда что-то максимально невинное. Но в их душевной с Реборном связи не было ничего невинного. Там где одни пары дарили друг другу цветы, Реборн с гордой улыбкой вручил на ее четырнадцатилетние беретту девятимиллиметрового калибра. Там где одни пары не успев протянуть и месяц, спонтанно бежали венчаться, Реборн сухо оповещал, что завтра они вновь переезжают в другую страну или реже город. Там где одни пары уверенно вещали за равенство и духовное равноденствие, Реборн неизменно оставался воплощением абсолютной власти. В последние годы Тсуна считала последнее настоящей пыткой. Ей было семнадцать, а из всего, что мог бы перепробовать трудный подросток, она успела совершить самое скучное: убийство. Это не всегда хорошо, ведь из-за того, что Реборн специализируется на тихом убийстве, ей часто приходилось заниматься последствиями такого неблагодарного дела, а именно уборкой. В какой-то момент терпение у нее таки лопнуло и они на целых три года обосновались в неприметном американском городке где-то на юге. Она до сих пор помнила ту истерику, после которой он, скрипя зубами, согласился наконец-таки «осесть». Конечно, это не означало, что он прекратил «работать» — просто теперь отлучки Реборна маскировались под командировки школьного учителя математики. Ее каждый раз подымало на смех от этих мыслей, из всех людей на этой планете Реборн, казалось, был последним человеком, который бы смог вынести целую группу шумных подростков без желания их пристрелить. Но он справлялся. Как и всегда впрочем. При необходимости Реборн мог стать кем угодно. — Твой дом такой… обычный, — нервно рассмеялся идущий за ней по пятам Джейсон, абсолютно обычный нескладный подросток, что повадился ходить за ней упрямым хвостом, еще в ее первый школьный день заявив, что отныне они двое закадычных друзей. Чужое замечание ее почти не обидело. Большинство одноклассников до сих пор считало ее как минимум странной. Вопреки сквозившим итальянским чертам в ее лице, японской крови в ее внешности несомненно было больше, не говоря уже об акценте, который проскальзывал стоило ей лишь заволноваться о чем-то. — Не знаю, чего ты ожидал, — пренебрежительно фыркнула она, доставая ключи. — Только не говори, что подземного бункера. Один из забавных способов узнать, что Реборн дома был запах кофейных зерен. Тсуна замялась на одну протяжную минуту, прежде чем прошла дальше, наталкиваясь на ожидаемую картину сидящего в гостиной киллера в чем-то привычном свитере с классическими темными брюками и сосредоточенно читающем разложенные на столе бумаги сквозь надетые на нос офисные очки. Она справедливо полагала, что очки он носил лишь ради своего названного образа, так как взор у него был зоркий как у орла. Уж ей ли не знать. — Я дома, — вежливо кивнула Тсунаеши, дергая за локоть застывшего истуканом парня. — Это мой друг, Джейсон. — Добрый день, мистер Кавалли! — пискнул несчастный, вжавшись в плечах. Реборн даже не потрудился одарить того своим ответом, продолжая потрошить мальчишку тягучим, тяжелым взглядом, словно прицеливаясь из снайперской винтовки. Тсуна хорошо знала этот взгляд. Так он оценивал потенциальные угрозы, что было по-своему глупо. Какая угроза может исходить от такого безобидного парня? — Мы пойдем в мою комнату, — скороговоркой выпалила она, стараясь как можно быстрее проскользнуть мимо Реборна вместе с буквально приклеившимся к ее спине Джейсоном, который весьма умно не желал оставаться с киллером наедине. — Дверь не закрывайте, — сравнительно спокойно отреагировал Реборн, махнув рукой. — Да-да, конечно, — сморщила нос японка, чуть ли не толкая уже жалеющего о своем приходе друга внутрь собственной комнаты. Когда дверь закрылась (хоть и не до конца), Тсуна с видимым облегчением опустила навалившиеся тяжестью плечи, чувствуя как пропадает прежнее давление и мимолетом взглянула на потрясенного парня. Джейсон неловко поправил свои очки и уронив рюкзак на пол, нервно потер свою шею. «Паникер», — снисходительно пронеслось в ее мыслях. — «Реборн не настолько страшный». — Боже, Рина! — выдохнул он, поглядывая на пустой проход коридора. — Твой отец… просто… — Он не мой… — по привычке поправила его она, как вдруг оборвала себя, всерьез задумавшись. А кто он? Вместе они были уже как минимум двенадцать лет. Двенадцать лет отстирывания крови с белых рубашек, слез за бесцельной учебой по правильному обрабатыванию огнестрельных ран и пота из-за сплошных побегов от неизвестных ей наемников, а она до сих пор не определила, кем он ей приходился. Соулмейт? Возможно, технически у них все еще были метки чайки. Похититель? Тоже верно, если вспомнить тот день в парке. Защитник? Не сосчитать сколько раз Реборну приходилось прикрывать ее спиной. Убийца? Количество убитых их парой людей наверное перешло за двухзначные числа. Или учитель, который научил ее стрелять из пистолета еще до того, как она научилась правильно завязывать шнурки? Кто. Он. Такой? — …нет? — словно сквозь толщину воды окликнул ее тонкий голос Джейсона. — Тогда кто? Отчим? — Нет, не отчим… — Дядя? — Нет… Джейсон с подозрением прищурился и неуверенно улыбнулся: — Погоди… он что типа твоего… бойфренда? Короткое замыкание и… Сравнявшаяся по цвету с томатом Тсуна стремительно хватает в руки подушку и от души бьет ею раздражающее лицо Джейсона: — Что за бред?! — Ай! Прости-прости! — в ту же минуту сдался под градом сотрясающихся над ним ударов парень. — Просто он слишком молодо выглядит для отца, и так странно на меня смотрел… Тсунаеши опустила подушку, чувствуя, как горят щеки и машинально коснулась метки на шее, чертова старая привычка, от которой она так и не смогла избавиться за все эти годы. Джейсон, конечно, ошибся в столь нелепом предположении, но в чем-то все-таки был прав. Их отношения с Реборном были слишком сложны, чтобы подгонять под общественные стандарты. — Давай просто займемся историей, — устало вздохнула она. . . . . О словах своего «закадычного» друга Тсуна вопреки всему не забыла. Они засели в ней, хоть и были похоронены глубоко в недрах ее подсознания, готовые вспыхнуть вновь даже в самый обычный вечер в их доме, когда она лениво ковыряла вилкой спагетти, между делом упоминая новую лабораторную по химии и предстоящий школьный фестиваль. Реборн, как обычно, сидел напротив, читая какой-то документ и лишь изредка кивая в ответ на ее болтовню. — …и представляешь, миссис Хендерсон опять придиралась к моему акценту на английском, хотя я уже почти избавилась от него. А потом Эмили пригласила меня на вечеринку в эту пятницу, и я подумала… — она осеклась, когда Реборн перевернув страницу, перебил ее будничным тоном сказав короткое: — Начни собирать вещи. Через месяц мы уезжаем. Вилка с громким звоном упала на тарелку, когда она приклеила к нему медленно охватывающийся паникой взгляд: — Что? — Ты слышала, — даже не поднял на нее взгляд. Тсунаеши почувствовала, как к мучившей ее панике добавляется ярость: — Нет-нет-нет. Мы же договорились! Ты обещал, что мы останемся здесь до окончания школы! — Я обещал год. Мы прожили здесь два. — К черту твое обещание! — вскочила со стула, чувствуя, как дрожат руки на деревянной поверхности стола. — У меня здесь друзья! Школа! Я наконец-то почти нормальный подросток, а ты… — Вот именно, — наконец посмотрел на нее Реборн, одарив леденящим душу взором. — Ты стала слишком… свободной. Эти постоянные прогулки с мальчиками… — Это мои друзья! — возмутилась она. — Самые обычные друзья! — Поздние возвращения домой… — Я была в библиотеке! Можешь проверить по GPS! — Вызывающая одежда… — Это обычная футболка! Ты, что, опять про те шортики, извращенец?! — Кто знает, — его голос стал опасно тихим. — Может быть, ты уже и не девственница. Тсунаеши почувствовала, как к щекам приливает краска стыда напополам со смущением. Она уже не могла определить, что именно чувствовала. Что вообще следовало чувствовать в таких обстоятельствах. — Это называется нормальная подростковая жизнь, Реборн! Я хожу на свидания, гуляю с друзьями, все как все! — Разве я хоть словом обмолвился про других? Ты никогда не была и не будешь как все, Рина. Ты дочь советника Вонголы. Ты моя… Он оборвал себя, но она уже учуяла эту брешь в защите и накинулась на нее словно жадная гончая: — Твоя что? Пленница? Собственность? Кто я тебе, Реборн? Украл, а теперь хочешь и вовсе удушить этим извращенным контролем? — Я пытаюсь защитить тебя. — От чего? Вот и все. Она сказала это. Она ввязалась в конфликт, который вполне возможно могла проиграть с большим треском. Над их столом наконец повисла тишина, обрываемая лишь ее тяжелым сорванным дыханием и его спокойным, почти издевательским в этом спокойствии взглядом, прежде чем он наконец издал короткий вздох и сказал отрывистое: — Тогда докажи. — Ч-что? — Докажи, что ты все еще невинна. Внутренности ее живота скрутились в неприятном спазме, когда она попыталась тщетно осмыслить сказанную им фразу. Как будто невинность человека вообще можно было так легко доказать. Как будто на свете вообще существовали способы, которые могли бы заставить кого-то вроде него поверить информации, которую он не мог проверить лично. Как будто у нее… у нее был выбор. Чертов ублюдок. — Как… как ты вообще можешь требовать такое? Кто дал тебе на это право?! — Я имею на то все права, ведь ты мой соулмейт. — Я не вещь! — запальчиво выкрикнула Тсунаеши, чувствуя, как предательски щиплет в глазах. — И то, что мы соулмейты, не дает тебе никакого права распоряжаться моей собственной жизнью! — Нет? — вдруг поднялся со стола, накрыв своей тенью. — Тогда, может быть, то, что я убиваю людей, чтобы защитить тебя, дает мне это полное право? Тсунаеши отступила на шаг, чувствуя, как по спине прошелся неприятный холодок. Умом она понимала, что формально он прав, ведь все эти годы это Реборн держал ее в безопасности и устранял угрозы, о которых она могла только догадываться. Но разве это давало ему право решать, как ей жить? — Я не… — сглотнула комок в горле. — Я не спала ни с кем. Можешь поверить на слово, хорошо? Реборн посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом, от которого ей срочно захотелось где-нибудь спрятаться: — Собирай вещи, Рина. Месяц — это последнее, что у тебя осталось. С этими словами он вышел из кухни, оставив ее одну с остывающим спагетти и ощущением того, что весь ее мир снова разрушился. Как и много лет тому назад назад, когда у нее не было выбора. Потому что этот выбор всегда делал за нее ее родственная, черт ее побери, душа. . . . . В ночь их отъезда ей не спалось, поэтому она быстро услышала тихий стук в дверь. Четыре коротких удара были знакомым почерком Реборна, который она смогла узнать даже спустя столько лет. Уж что-что, а различать его шаги и даже его присутствие она научилась лучше прочего. — Входи, — тихо отозвалась она, садясь на кровати и подтягивая колени к груди. Одетый лишь в свою белую рубашку с закатанными рукавами и темными брюками Реборн вальяжно вошел внутрь ее комнаты и остановился на кровати. Видимо, еще не успел переодеться после миссии. — Не спится? — спросил он без грамма насмешки. — Все думаю, — честно ответила Тсуна, наблюдая за тем, как он садится на край ее кровати на необычно близком расстоянии, что ощущалось почти интимно. Какое-то время они просто молчали, но в таком молчании, что было скорее облегчающим и не было напряженным или давящим, а таким, какое бывает только тишина перед дремучей грозой. Тсунаеши прищурилась, рассматривая его профиль и отмечая новые морщинки в уголках глаз, которых не было в их первую встречу. Сколько же лет прошло с тех пор? Двенадцать? Тринадцать? Ей почему-то казалось, что она провела в этой клетке всю свою жизнь. — Помнишь тот день, когда ты протянула мне леденец на детской площадке? — вдруг спросил он, глядя куда-то в темноту за окном. — Конечно, — невольно улыбнулась. — Ты тогда даже не взглянул на него. — Я должен был уйти, — его голос стал тише. — Просто уйти и никогда не возвращаться назад. Но я пришел на следующий день. И следующий. Тсунаеши почувствовала, как у нее поневоле перехватило дыхание. Реборн почти никогда не говорил о тех днях и основе своих мотивов. — Знаешь, почему? — повернулся к ней вполоборота, одарив все тем же нечитаемым взором. — Потому что ты оказалась первым человеком за долгие годы, кто посмотрел на меня и увидел перед собой не грязного убийцу. Но я не планировал забирать тебя. Это было… импульсивное решение и довольно глупое. — Жалеешь? — Нет, — словно опомнившись, Реборн издал тихий горький смешок. — Ты… ты стала важнее всего остального. Важнее работы, важнее безопасности, важнее здравого смысла. Она вдруг поймала себя на том, что совершенно нелепо смущается, не зная, куда деть руки и уж тем более куда смотреть. — Я знаю, что был строг, — едва уловимо смягчился он. — Знаю, что часто причинял тебе боль. Но все, что я делал… — Было ради моей защиты, — закончила она за него. — Я знаю, Реборн, поверь, я знаю. Он протянул руку и осторожно коснулся ее щеки, заставив ее замереть в страхе пошевелиться из-за того, насколько редкими для них обоих был подобного рода физический контакт. — Я был серьезен, когда сказал, что ты стала моим смыслом. — Я… — голос предательски дрогнул, но Тсуна заставила себя продолжить, не прерывая зрительного контакта. — Я тоже люблю тебя. Хрупкое по своему весу признание повисло над ними словно лед в приход теплой весны. А затем Реборн медленно поднял вторую руку и стер потекшую по ее щеке слезы, после чего также медленно и осторожно притянул ее к себе, обнимая. Тсунаеши тут же уткнулась лицом в его рубашку, вдыхая знакомый запах кофе и пороха, и обвила руками его спину. Ей действительно было сложно злиться на него в подобного рода моменты. Но и сдаваться так просто всего лишь из-за одного единственного теплого объятия ей не хотелось. У нее наконец начала налаживаться жизнь. Наконец появилась возможность вести подобие обычной школьной жизни… — Реборн… — прошептала она, не решаясь поднять голову. — Мм? — промычал с легким поцелуем в макушку. — Если… если ты… ну… — замялась, не зная, как сформулировать вопрос. — Если ты убедишься… что я… все еще… невинна… — каждое слово обжигало ее язык словно раскаленные угли. — Мы… мы сможем остаться еще немного? Уютной прежней тишины сменило давящее ощущение неизбежной катастрофы. Она сглотнула, боясь поднять на него голову и увидеть реакцию, а уж тем более услышать отказ. А потом… потом Реборн наконец заговорил: — Что ты имеешь в виду, Тсунаеши? Вопрос прозвучал достаточно спокойно, даже ровно, но она чувствовала в нем то самое скрытое напряжение, которое всегда предшествовало чему-то важному и фатальному. Обычно, его жертвам перед их скоропостижной смертью. Побледневшая девушка скользнула рукой по его рубашке сжав ткань на его плече и решительно вздохнула. Она знала, что играла с огнем, что ее вроде как невинный вопрос перешел какую-то невидимую границу, но пути назад уже не было. Ей не оставалось ничего иного кроме, как довести это до конца, какой бы ни была цена такой ошибки. — Я… я имею в виду… Если я смогу доказать тебе, что ты ошибался… И что ничего не было… ты позволишь нам остаться? Взгляда Тсуна от него не отвела, зная что от его ответа зависит буквально все. Ее будущее, ее жизнь, ее счастье. Прямо сейчас все зависело от того, что он решит и озвучит. Нахмурившееся в тяжелых раздумьях лицо Реборна было так близко, что она могла прочувствовать жар его дыхания на своих губах. Сомневался ли он в том, что слышал? Брал ли в счет неоднозначность ее просьбы? Все ее догадки исчезли в небытие, потому что в следующую секунду он поцеловал ее. Неожиданно нежно, будто не хотел спугнуть ее от себя, как хрупкую птичку, приземлившуюся возле его плеча. Она застыла на мгновение, не зная как реагировать на происходящее, но минуты спустя, Тсуна закрыла веки и ответила на поцелуй. — Ты уверена, что хочешь этого? — Да, — дрожащий вздох и решительное. — Абсолютно точно уверенна. Реборн одарил ее странной в своей горечи улыбкой и прошептал хриплое: — Тогда докажи мне. Докажи мне, что я ошибался.