Часть 18

***

Голос, голос, голос. Тишина, тяжёлое дыхание на том конце и вновь скрежет голоса: — Думаешь, я не знаю, что это ты, мразь! Тяжёлый вздох, не выдохнуть. Глаза не закрываются, слезятся от недостатка влаги и краснеют. Рука на трубке стала деревянной, как и всё тело: оледеневшее в страхе, словно труп. Сквозь боль грудной клетки пробился сиплый вздох. Стук её сердца отдавался в ушах, словно от контузии. Осознание, что это происходит наяву, что это он... Это он спустя долгих четыре года, сейчас говорит с ней, приносило тревожность, страх, тяжёлый холод одиночества. Лишь она и этот голос. — Помнишь, как она кричала? Эта сука всегда любила испытывать мои нервы, и ты стала точно такой же, как эта дрянь! Сколько в тебе было пыла, что я пытался направить в нужное русло. Но ты никогда не изменишься. Останешься такой же слабачкой, как и эта сука! Я всегда знал, что таких тварей, как вы нужно истреблять. Пришло и твоё время. Сдохнуть. Скоро Я Приду За Тобой. Время замедлилось, но только для Аёнг. Произносимые голосом слова, что медленно долетали до её сознания, и тёмный силуэт, который появился быстро, слишком спонтанно. Она даже не успела осознать, что делает этот человек. Трубку выдернули из одеревеневшей ладони. В глаза сразу же бросился серый плащ и маска. И тут Аёнг поняла, что влипла. Не успела выйти за дверь, осталась наедине с голосом. С его голосом в своей голове. Ведь сейчас фронтмен, ничего не услышав, на том конце провода, кладёт трубку обратно. «Это были галлюцинации! Это наркота!» — кричало в голове. Но думать о том, что из всего было правдой, а что было её собственным вымыслом Аёнг пока не могла, ведь находилась сейчас в комнате с настоящей смертью игр. Со своим палачом. «Точно не галюны?» — спросила она себя и протянула руку, чтобы коснуться серого плаща и понять: «Он настоящий.» С этими мыслями она застыла со своей рукой поверх его прочной, сильной кисти, но вскоре девушка опомнилась. В душе Аёнг поселился страшный, тёмный, охватывающий всё её тело гнев. И она смотрела на него таким же гневным, неукротимым взглядом, который не мог больше жить в её теле и быть невидимым для него. Это чувство в груди не утихало. Чувство того, что эта мразь до сих пор дышит и будет спокойно жить после того, как отняла множество братьев, сестёр, мам и пап, и даже дедушек и бабушек, не могло дать Аёнг спокойно стоять рядом с этим... злом. Сама того от себя не ожидая, девушка сжала руку на его кисти до хруста. Глаза столкнулись с гравированной маской, за которой ничего не было видно, и лишь холодный, животный инстинкт заставил Аёнг не медлить и хватать второй рукой платформу для телефона. Он хотел увернуться, но было слишком поздно. Опомнился только тогда, когда тяжёлый салатовый телефон соприкоснулся с его лицом, боль заглушила все другие звуки и чувства на этой планете, а зрение резко начало подводить. В глазах было темно, словно сама ночь начала править этим миром, и он стоял не в комнате, а в настоящем аду. Стало так жарко и холодно одновременно, а нервные дёргания одного из глаз начали напоминать, что он всё ещё жив. Ин Хо опомнился и поднес руку к лицу. Он еле прикоснулся, но ощущение было, словно ему льют кипяток на лицо. Вдруг перед глазами всё начало проясняться и фронтмен заметил пол, стены, светильник, который светил рядом и словно бил ярким огнём прямо в глаза, а затем и кровь на своей перчатке. Превозмогая эту боль, Ин Хо всё-таки смог вновь поднести руки к лицу, и в этот момент он задержал дыхание. Он думал, что если всё же не сделает этого, то потеряет зрение и разум победит над мальчишескими слабостями. Маска была сдвинута. Не задумываясь о последствиях мужчина вернул её на место. Всего два или три миллиметра, как ему казалось, а затем он, не сдерживаясь зашипел от новой, режущей и обжигающей боли, что вернулась стократно после его действий. Тогда-то он понял: маска треснула. И больно от того, что осколок в его лице. Незамедлительно, думая только о том, что он не хочет остаться слепым на один глаз, Ин Хо начал действовать. Судорожно вздохнув, скрипя зубами, он схватил пальцами пластик треснувшей маски, что торчал из кожи его скулы. О девчонке он даже забыл в этот момент. Казалось, что пройдет вечность, прежде чем это прекратится. Точно хирург пинцетом, Ин Хо вытянул осколок из своей кожи и бросил тот на пол. Только теперь он смог выдохнуть и наконец вспомнить, что она всё ещё здесь. Перед ним, через стол, была она: жадно глотающая его виски, которое лилось по подбородку, шее футболке, и по вставшим соскам, что просвечивали через потёртую ткань. Это увлекательное зрелище уняло в какой-то мере мысль о неприятных ощущениях, что до сих пор преследовали его, но вечно оно не продлилось. Только Ин Хо подумал что, было бы неплохо увидеть сие зрелище без её одежды, как всё к сожалению закончилось. — Как Вам? — спросил он, словно невзначай. Словно это не она его минуту назад шандарахнула, чуть не лишила зрения, а затем допила его любимую бутылку. — Было бы прекрасно, если бы не знала, что это ваш виски. Из-за этого до тошноты отвратительно, — она обращается по привычке уважительно, но от этого "Вы, Ваш, Ваше" хочется сплюнуть прямо ему в лицо. Он тот, кто точно не заслужил её уважения. Понимая, что она здесь в слабой позиции, Аёнг сдвинулась с места, пытаясь не показывать этого. Она определённо была хрупче и в связи с недавней травмой ноги, да ещё и болезни, которая никогда её не оставляет, девушка начала беспокоиться, что если драться голыми руками, у неё не было не единого шанса. Обогнув стол и приближаясь к нему, Аёнг старалась сделать всё, чтобы убрать обнадёживающие мысли из своей головы и придумать какой-либо план. В уже затуманенный разум не приходили мысли. Из чувств были ненависть, гнев, растерянность и страх. Всё это смешивалось в несуразную кашу и отражалось в её действиях. Аёнг выпила довольно крепкий напиток, и поэтому накрывало знатно, быстро, и это радовало. Это был способ сбежать от своей жизни, того, почему она здесь оказалась и зачем она здесь нужна. Аёнг уверена, что никто бы не хотел умирать на трезвую голову, а её старая привычка пить напомнила о себе вовремя. Кто знает, может она и умрет здесь сегодня. Она больше не хочет чувствовать той боли, пыток и обидных слов, говорящих правду или неправду на трезвую голову. Да, в её душе было много гнева и злости, но отчаяния было ещё больше. Поэтому было плевать, что она вообще делает. Её рука потянулась к его лицу: открытому участку кожи ниже глаза, из которого сочилась кровь. Не прикасаясь к нему, Аёнг поборола своё желание вдавить палец в его рану. Вместо этого она собрала пальцем каплю крови, что лилась по одной из граней его треснувшей, раненой "скулы" и растёрла меж пальцев. Кровь, как вода — немного вязкая, но всё же распадается по лабиринту отпечатка её пальца. — Такая же кровь, как и у всех. Не сказала бы, что это кровь монстра, — произнесла она свои мысли вслух. Он на это хмыкнул. Даже через чур громко, обозначая этим своё несогласие. — Вы считаете меня монстром, но можете ли Вы меня обвинять в этом, являясь точно такой же? Или Вы так не считаете? — Я не такая. Я не смотрю на смерть людей ради удовольствия, как Вы и те, кто смотрит ваши гребанные игры! Не пытайтесь вписывать меня в число ваших грехов! — Моих грехов? — усмехнулся голос за маской. — Да. Я наслаждаюсь играми. Мне интересно смотреть на то, как человек начинает звереть, менять свои принципы, душить свою человечность. Как человек убивает самого себя в этом хаосе. Как он затаптывает себя прежнего, превращаясь в монстра. Вы говорите, я приписываю вас к тому, к чему Вы не принадлежите? Но одно дело смотреть и получать удовольствие, а другое дело... — он сделал многозначительную паузу, и Аёнг поняла, что сейчас произойдёт, — « Другое дело...» — делать. Вам не понаслышке известно, как человек с улыбкой на губах убивает другого... Вилкой. От его слов по телу прошла ледяная дрожь, ведь говорил он не о каком-либо другом игроке, или о том, что она видела во время ночных убийств. Он говорил именно о ней. Не только вернул её с розовых облачков алкоголя, но и всадил нож в совесть и неправильность всех ее слов... Собственного вранья. — Скажите... Разве Вы не получите удовольствие, когда перережете горло тому, кто убил всех их: игроков 149, 380, — он замолчал, а затем произнёс решающее число. — 390... — Вы не получите такое же удовольствие, которое испытали, убив меня, Аёнг? Было горько слышать всё. Всю правду о том моменте, когда она представляла, что это отец. Так представляла или видела? Неужели она как и все превратилась в дикую тварь и просто списывает все на наркоту. Сбрасывает свою вину на это... Неужел... Нет. Нет. Это всё наркотики! Но если... «А если он был здесь и сейчас, ты бы списывала это на алкоголь?» — спросила здравая частичка сознания. — Я.. я «А если бы ты была трезва, как тогда... Когда он делал это с твоей матерью, ты бы не убила с улыбкой? Скажи, ты бы не наслаждалась его смертью?» «А если ты убьешь и затем не будешь испытывать сожаления, это значит, что ты такая же как и все эти наплевавшие на всё монстры?» — Я не зна... «Ты уже убила милая... Тебя не мучила совесть.» «Убила. Я убийца. Я такая же как он, как мой отец. Я такая же.» Опустошение заменило ярость, весь страх. Она поняла. «Просто абсолютно такая же. Как он.» Теперь стало так пусто. И мысли в миг разъяснялись и она словно протрезвела. Аёнг поняла, что здесь все становятся монстрами. А кто не становится, тот умирает от их рук. И то, что она убила действительно шокировало и пугало, но то во внешнем мире, где нет таких условий борьбы за жизнь. А здесь другие правила. Другие приоритеты. Другие мы. Здесь все монстры. Станут и стали. А кто не стал, тот умер. И да, то, что она такая же это отвратительно... Но Аёнг определенно не хотела умирать. «Вы не получите такое же удовольствие, которое испытали, убив меня, Аёнг?» Его проверка разума и умение играх на чувствах других людей её поражала. «Ну он и ублюдок.» — Я не знаю, — сказала она и резко дернула рукой. Лёгким взмахом руки обычная бутылка от виски превратилась в оружие убийства. Предназначенное для него. — Но сейчас мы это проверим. Она встала в боевую стойку и сделав быстрый скачок вперёд размахнулась, разрезав воздух перед шеей Ин Хо. Но он вовремя отошел назад. Еле успев. Дыхание его сбилось, всё тело охватил огонь предчувствия чего-то интересного и опасного — огня её действий. — Вы неверно оцениваете свои шансы, я советую Вам прекратить, — сказал Ин Хо предупреждающие. — Что, боитесь? Не думала, что Вы настолько слабак, — пьяная, увлеченная усмешка исказила её губы. Ин Хо видел в ней это проснулось, что-то сумасшедшее... То, что его привлекало. Он напрягся всем естеством, несмотря на то, что она даже не особо опасна, но контроль нельзя терять ни на секунду, иначе всё пойдёт не по плану. Она ещё раз разрезает лишь воздух перед его лицом. Ин Хо видит и действует, словно время замедлилось. Он отклоняет свой корпус тела назад, на этот раз не сдвигаясь с места, а затем крепко, очень крепко сжимает её пойманную руку. Он слышит только удивлённый возглас, а Аёнг уже оказывается прижата к его груди. Он не хочет её ранить так, как она его, ведь он не чувствует какой-то злобы. Но прикоснуться. Боже, он хочет прикоснуться к этой злой девушке везде. «Я сошел с ума» — признает Ин Хо, ведь ему нравятся её выходки. Он совсем её не боится и то, что она делает, лишь разгоняет пожар под его кожей. От которого он не готов отказываться. Поэтому будет подливать масла словами. — Вы такая отчаянная. Отчаяние и горе никогда не помогают в схватке, — сказал Ин Хо заглушая её тяжелое дыхание. Кажется её мучает болезнь, о которой он совсем забыл, ведь при штурме с Ки Хуном у неё, казалось, открылось второе дыхание и такого не было. — Учить меня будешь, как убить тебя? — спросила она, чуть ли не задыхаясь, из последних сил. — Да пошел ты! Она дёрнулась, в попытке вырваться, но это лишь усугубило ситуацию. Он прижал её ещё крепче к себе, и ей показалось, что вся эта ситуация его очень даже забавляет, а ей от этой догадки стало... Стало так, что захотелось его тут же заткнуть. — Смотрю, Вы перешли на Ты. Куда делось Твоё уважение к старшим? — К тебе его никогда не было ублюдок! — она ударила локтем в его печень и обездвиженные руки наконец были свободны. Девушка наконец вырвалась из его "объятий" и отпрыгнула в сторону, несмея поворачиваться к врагу спиной. — Помнится мне, Ты говорила, что независимо от Ты, Вы, Ты уважаешь всех. Не услышав в его словах двойного дна, и не вспомнив кому именно она предназначала эту фразу заливаясь румянцем, Аёнг фыркнула, как кошка. — Ты точно не был в этом списке. Каким-то образом, Аёнг начала отходить всё дальше и дальше. А он всё ближе и ближе. Несмотря на то, что у нее было потенциальное оружие, но это была всего лишь игрушка и она особо не помогала. Он был слишком ловким и от этого, Аёнг злилась всё больше и теряла бдительность над разговором. — Кто для тебя игрок 149? Кто-то из родни? — спросил Ин Хо, пытаясь уже найти связь с ее отцом хоть где-то. Как только в воспоминания пробился тот последний, испуганный взгляд, Аёнг помотала головой, чтобы сбросить секундное наваждение. «Умерла. Всё. Все умрем. Не думай о этом» — думала она, пытаясь убедить свой разум. Фронтмен всколыхнул, тот ящик воспоминаний о которых хотелось забыть. Спасибо за это, она естественно не сказала. — Она мне никто. Взгляд Аёнг заледенел. Вот он загнал её в угол, и казалось бы, что всё теперь плохо, но кто по собственной воле будет заходить сюда сам? Он возвышался на пол головы, подходил ближе, словно ничего не боясь, а Аёнг только этого и ждала. Рука её крепко сжимала "розочку" и только ждала, пока он не остановится. — Как же? Во время третьей игры мне так не показалось... Вы сдирали кожу с пальцев, лишь бы защитить бедную старушку и получить пулю вместо неё. Скажите. Если бы я приказал солдатам открыть ту дверь, вы бы выбежали, чтобы умереть за неё? Вы бы смогли? От одной мысли об этом холод пробирался по позвоночнику, ведь она знала — Нет. Она бы этого не сделала. Гум-Джа уже была стара и она бы по-любому умерла очень скоро, будь то игра или же жизнь. И Аёнг не видела смысла жертвовать собой в этом аду, когда сама могла умереть сразу после неё. Если бы не Ён Иль. Ин Хо вглядывался в её дикие глаза и не мог понять, когда она остановиться. Он боялся потерять контроль над собой, ведь ситуация всё больше накалялась. Через маску было слишком сложно следить за её руками и как-либо драться. Лицо вспотело и он чувствовал, как по спине бегут горячие капли пота. Было невыносимо жарко и тесно в одежде, после многих телодвижений, да и Аёнг всё никак не могла успокоиться. С одной стороны это заводило и хотелось ещё, но с другой, кислорода для Ин Хо было всё меньше и меньше, а дышать становилось тяжелее, словно её болезнь передалась ему касанием. Словно они — одно целое. — Затяжной трахеит... Так называется ваша болезнь, да? — спросил он, вжимая девчонку в угол до конца, без шанса на её побег. Руки его остановились по бокам от неё, и Ин Хо старался следить за розой в её руке. Его действия были опасны и прежде всего для него, но Ин Хо не смог побороть желание это сделать. Извести себя самостоятельно, и возможно быть в уязвленном положении, несмотря на то, что в углу она. Дверь всё ещё оставалась открыта и Ин Хо раздумывал, не взбредёт ли ей в голову сорваться с места. Девчонка молчала, и с каждым разом, как её губа нервно дёргалась, от переизбытка адреналина в крови, дышала всё чаще и чаще. Вдруг, за спиной Ин Хо раздался звонок. Телефон начал верещать, как подстреленная свинья, и мужчина неосознанно повернул голову в сторону. И очень зря. Он вернул голову обратно с громким вскриком, когда понял, что бдительность пошла коту под хвост. Аёнг вонзила бутылку в грудь и давила на неё, чтобы та принесла, как можно больше крови. Ин Хо опомнился в непрекращающемся шуме телефона и собственном пульсе, который отдавался так же громко, как и его глухой крик. Мужчина тяжело отстранился, хватаясь за ранение, а его глаза поймали то, как девчонка убегает. Всё так, как он и думал. Телефон не прекращал трезвонить, когда Ин Хо сорвался с места и бросился, как настоящий чемпион олимпийских игр, со всех ног, за ней. Девчонка уже приоткрыла дверь, но он нагнал её, и прижав дверь рукой, упал на неё телом. Он ничего не мог поделать с собой, сейчас он мог, только тяжело дышать. «Боже, как жарко. Как больно» — думал он, совсем не беспокоясь, что давит её своим весом. Руки его ухватили её собственные и прижали к твёрдой поверхности. Щека Аёнг вдавилась в дерево. Косточки тела и лица тёрлись надвигаемым весом, и это приносило невероятную боль. Она задыхалась. Казалось он не оставил ни единого места для того, чтобы в её лёгкие попал кислород, ведь нос Аёнг был вжат в ткань его плаща. — Отпусти меня! — крикнула она на последнем издыхании, прерывая его собственное тяжёлое дыхание и мучительные стоны боли. — Чтобы ты сбежала? — Я не могу дышать, — сказала она кое-как. Ин Хо перенес большую часть своего веса на ноги, дабы девчонка щас не задохнулась и всем его действиям на играх не был капут, а затем ему самому стало ещё больнее. Он чувствовал, как кровь хлещет из раны, а сознание медленно затуманивается. И сквозь него пробивается её крик. — Зачем Вы оставили меня в живых!? — в этих словах было столько отчаяния и горя, что Ин Хо стало бы её несомненно жаль, но не после бутылки. Это было, как нож в спину, и эта игра его уже совсем не веселила. Всё стало так холодно, жарко, тяжело и больно для него, как никогда. Вжимаемая его телом, она даже не могла дёрнуться. Была, словно распята на кресте и ждала его ответа. — Мне нужно с тобой поговорить. Мне нужна только информация. Для этого ты осталась жива, — сказал он наконец, борясь со своими преследователями — кровью, что вытекает неумолимая его мысленными просьбами этого не делать, и болью. — Если хотите поговорить, то сначала отпустите меня. Я не хочу говорить с дверью, — проговорила она сдавленно, тяжело и Ин Хо рассмеялся. Хоть что-то веселое в их общении, после всей заботы о ней и "её о нём". Не обращая внимания на то, что бутылка до сих пор была в её руке, Ин Хо схватил девчонку за руки крепче и отстранил от стены, поворачиваясь и откидывая её в сторону. Сам он остался у двери, и потянулся рукой в свой карман плаща. Достав от туда ключ, мужчина вновь повернулся к девушке и в её глазах он увидел страх. «Мне конец.» — говорило её выражение лица. — Никто тебя не убьёт, успокойся. Попытаешься напасть, пожалеешь, — сказал он, чтобы успокоить, но прозвучало ровно наоборот. «Кажется она теперь ещё больше будет переживать.» Заперев дверь и убрав ключ обратно, Ин Хо двинулся к ней, и они остановились ровно так, как всё и начиналось: она у стола, и он напротив. Девчонка отступила назад, чтобы между ними остался стол, и Ин Хо заговорил: — Если Ты будешь говорить только правду, то сможешь уйти от сюда живой. — Как я должна понять, что Ты не лжёшь? Я тебе всё расскажу, а потом меня убьют... Здесь человеческая жизнь — ничто. — Всё строится на доверии. Доверься мне и уйдёшь живой, — эти слова её совсем не успокоили. «Доверять, чёрт возьми!» Такое ей ни в одном алкогольном сне не снилось, чтобы враг просил доверия. «Да такого даже в фильмах нет, чёрт побери!» «Но всё же...» «А если правда?» Естественно, она не собиралась ничего рассказывать ублюдку. Но если верить ему, то кто запрещал врать? И возможно уйти... живой. — Ладно. Я доверюсь, — сказала она придавая голосу как можно больше спокойствия. — Что ты хочешь знать? — Твой шрам на руке. Кто это сделал? — его слова вызвали в Аёнг смешанные чувства: боль от осознания, что этот человек до сих пор жив и что-то собственническое. Как-будто тайную шкатулку, что была спрятана, открыли и выбросили все секреты наружу. Как будто в этой полутёмной комнате, она стоит совершенно голая. Рука машинально нашла предплечье и закрыла пальцами когда-то ожог, сейчас буквы: мусор. Хотелось скрыться от его взгляда и ничего не вспоминать. И не говорить. «А стоит ли оно того, сказать правду?» — спросила она себя. «Стоит себя мучить ради информации, и такой... личной... потаённой, больной?» «Стоит ли умереть сказав неправду по этому... пустяку? А можно ли назвать это пустяком?» Аёнг думала, что нет. Клеймо не может быть пустяком. Аёнг больше не хотела открываться. Её доверием владел один человек, который вчера умер. И этот человек не боялся. Он не боялся идти на риск, ради того, чтобы выжить. В душе у девушки поселилось чувство предательства. Она предаст его, если решит выжить. Столько трудов, смертей, чтобы что? Она вот здесь, давала информацию ублюдку, как последняя сука? — Я не видела, кто это сделал, — сказалось даже легко. Наверное легче, чем если бы она говорила правду. Вот только что-то случилось. Она не видела ничего, что дало бы ей знать, что он знает о вранье, она почувствовала. Он сдвинулся с места. Девушка инстинктивно отступала назад пока спина не упёрлась в стену, а её взгляд не отрывался от точёной фигуры. И вот. Он уже рядом. Вытянутая рука с розой не смогли его остановить. Он сжал руку в перчатке на осколке и ему не составило труда прижать её запястье к стене. — Ты мне врёшь. Он стоял очень близко. Взгляд Аёнг уперся в его колотую рану на груди. Там виднелась кровь, и должно быть в его глазах есть сейчас искорки боли. Ах, как бы она хотела это увидеть. А затем размозжить его лицо. Аёнг понимала, что она слаба, она больна, но если ранить удалось, то ещё есть шанс выжить? А выжить для неё — это убить. Его слова не принесли Аёнг страха. Она обречена и была такова, как только сюда попала. Так почему бы ей не сделать, сука то, что она хочет в последние минуты жизни. Ухмылка исказила её губы. На свет вышла та Аёнг, которая получила удовольствие, убив человека. Та девушка, которую Аёнг когда-то боялась. Когда-то отец сказал, что она в точности как мать, но нет, как же он был не прав. Она Его копия. Это тот зверь, которого он вырастил избивая, наказывая, поря... Это та тварь, которая больше не будет копить в себе злобу на него. Это злоба слишком огромна и она вырывается наружу, не выдержав натиска на хрупкое девичье тело. От Аёнг осталось только имя. Бедной маленькой девочке, из всех кошмаров связанных с ним, пришлось стать монстром, чтобы выжить. Стать такой же как все на этих проклятых играх. Эта тварь теперь ухмыляется. Это полуулыбка не флирта, а готовности ко всему. Самому худшему, что она с ним сделает. — Ты думаешь я тебе скажу что-то стоящее ублюдок? — она усмехнулась, а затем настало время действовать. Вырвав руку из его ослабевшей хватки, Аёнг надавила пальцами на его раненное лицо со всей силы. Пальцы проникли под кожу, порвали корку, выпустили кровь наружу и мужчина вскрикнул. Тихо, сдерживая себя, но вскрикнул и мигом отпустил её руку. Хватаясь за маску, он отошел назад, на два шага. Наблюдая, как водопады его багровой крови текут вниз из раны, Аёнг удовлетворилась. Она знала, что он смотрит в ответ, прямо в её глаза. Ничего не говоря, девушка поднесла кровавые пальцы к губам и кончиком языка лизнула кровь. Это было что-то странное, будоражущее все её рецепторы вкуса. Она наслаждалась этим: тем что сделала и как он отреагировал. Тогда она поняла, что боль людей приносит ей удовольствие. А особенно, таких людей как он. Наверное, ей уже давно пора в психушку, ведь у отца было что-то похожее, но к чёрту всё. Она приблизилась быстро, стремительно. Размахнулась оружием, что называлось розой, собираясь воткнуть в широкую грудь вновь, но он поймал руку за запястье. Никаких больше проигрышей. Это действие она запомнила. Удар левой рукой в бок, запястье на свободе, роза вот-вот приближается к шее. Ещё чуть-чуть и она сможет перерезать ублюдку горло, но тут Аёнг чувствует, как фронтмен хватает её за талию, вцепившись мертвой хваткой, и падает. Он тянет её за собой. Вынуждено, девушка совершает кувырок по жесткому полу. В глазах темнеет от столь быстрых движений. Она чувствует давление на виски, головную боль и то, как спина с головой ударяется о пол. Тихий стон боли вырывается из её уст, и Аёнг напрочь забывает о том, что опасность совсем рядом. Мысль о нём приходит в голову тогда, когда она оказывается прижата к полу его рукой на своей шее. Дёрнувшись, девушка пытается подняться, но его рука от этого сжалась только сильнее. «Спасибо, что не сломала шею.» — сказала бы она в другой раз, но сейчас может только глотать кислород, открыв рот. Зрение наконец проясняется и Аёнг видит его, нависнувшего сверху и рану из которой кровь капает вниз. — Я говорил, что пожалеешь. Ты нарушила условия нашего сотрудничества. — звучит как приговор. В ушах до сих пор преследует звон, но Аёнг всё понимает и слышит как нельзя чётко. Аёнг ничего не могла поделать, хотелось только дышать, говорить не было сил и её глаза лихорадочно бегали по потолку, стенам и наконец остановились на нём. С его раны, на груди, глаза опустились ниже и тут Аёнг увидела это: из кармана торчал пистолет. Пистолет твою мать. Аёнг никогда не считала, что она везучая, но сами небеса сейчас говорили обратное. От чего-то в теле девушки появились силы и полная решимость. Аёнг забыла обо всем в этот миг — его молчания и своего спасения. Руки её отнимаются от его, держащей шею. Кажется она даже не помнит как схватила его мертвой хваткой и не могла отпустить. Девушка действует быстро, стремительно: как отняла руки, поднимает их и надавливает на рану в его груди. Он шипит, чуть ли не кричит, и это приносит ей дикий кайф и ещё больше решимости. Напряжение. Резкое дёрганное движение, в попытке схватить оружие и бинго! Оно в руках. Ледяной металл трезвит, холодит, пробирает всё тело до сердцевины того участка, где находиться торжество. А когда оружие прижимается к его боку, девушка чувствует как тело, находящееся над ней просто напросто обездвиживается. Замирает, леденеет, наливается свинцом и застывает словно статуя. Вот он — момент. Когда фронтмен задерживает от страха дыхание. — Руку убрал, ублюдок! — сказала она рвано, и так тихо, словно змея, шипит, готовясь к броску. Пистолет говорил громче слов. И фронтмен отмер: убрал руку с её шеи медленно и верно. — А теперь слезь с меня и подними руки, — и фронтмен тяжело и глубоко дыша, что было очень слышно в этой близости, встал и поднял руки, как было велено. Аёнг следом быстро поднялась, держа на мушке врага. Не упуская из виду ни на секунду. Его грудная клетка поднималась часто-часто, дыхание было таким же рваным, как и у неё, и теперь пришло её время говорить. — Где сейчас Ки Хун? — задала она первый вопрос. — Советую отвечать правду. — Вернулся к играм, как и полагается для победителей, — сказал фронтмен не сдерживая усмешки, — Должен же кто-то победить систему. Правда скорее всего, ему уже ничего не нужно. После своего провала он хотел покончить с собой. Это было ожидаемо. Он получил хороший урок, что систему не прогнуть. — Говоришь не прогнуть, да? Тогда, что сейчас происходит: ты решил оставить меня в живых и это было твоей ошибкой. Ты на мушке, это ли не прогиб системы, а?— сказала она с улыбкой на губах. Гордыни в теле Аёнг ещё было навалом из-за её дерзкого и сумасшедшего поступка, но всё же девушка перестала хвастать, и пришло время узнать, что с другими и многое другое. —Почему я спала? Вы ввели мне какое-то снотворное? — Да. Эта штука должна была тебя разболтать, но всё пошло не по плану. Ты чуть не умерла, потому что приняла наркотик, пришлось ставить капельницу. «Чёрт! Что ж ему нужно такого важного, раз они мне это вкололи... Хорошо, что не сработало. Хоть где-то этот наркотик помог.» — Что было пока я находилась в отключке? — Прошло голосование. Победили кружки. — Когда следующая игра? Фронтмен дернул рукой, и Аёнг чуть было не нажала на курок от такой неожиданности, но он просто указал рукой в сторону монитора. Над ним, на стене, был таймер: 1 час 56 минут. — Ещё достаточно времени, — сказал он, но для Аёнг этого было катастрофически мало. Вопрос за вопросом, честный ответ за ответом, как ей казалось. Звучало как обычная беседа, а не угроза жизни в случае вранья. Он был совершенно спокоен, что вводило в какой-то ступор, непонимание ситуации. Ей казалось, что что-то не так, но Аёнг быстро отметала эти мысли списывая все на то, что он шизанутый ублюдок. — Зачем ты на самом деле оставил меня в живых? — руки сжались сильнее. Металл нагрелся чуть ли не до кола. Выбраться. Выбраться. Выбраться. Это всё очень важно, но в голове крутилось только это. — А зачем ты? — задал он встречный вопрос. — Зачем ты меня это спрашиваешь? Почему тебя не интересует в первую очередь то, как от сюда выбраться? Ты всё еще думаешь о другом, а не о этом. Это довольно странно, не находишь? — чуть усмехнулся он подходя ближе и ближе. Пистолет уже упирался в ткань его плаща, но казалось это волновало только её. Его ни капли. — Зачем ты продолжала игру за игрой? Азарт? Жадность?... Я знаю нет. — ответил он на её молчание и напряженный взгляд. — Тогда я спрошу снова. Скажи, кто оставил этот шрам. — его рука прикоснулась к руке, что держала пистолет, указательный палец провел по буквам, что вызвало мурашки. — Скажи и я смогу тебе помочь. — Помочь? Да какая к черту помощь! Ты мне поможешь только тем, что сдохнешь! — зашипела она чуть ли не обливаясь кровью. А фронтмен ведь потерял её не так много, как хотелось бы. Видно, что пока в нем много сил, и от ранения он не умрёт. После его слов, кажется, что-то в нем изменилось. Он потерял своё самообладание. — Я помогу тебе найти его! Только опусти пистолет, и мы договоримся! — злостно крикнул он так, что от этого гнева стало не по себе. Как-будто теперь перед ней теперь цепная собака. — Отойди, если не хочешь получить пулю в лоб, — прошипела Аёнг, не уступая ему в количестве гнева по интонации. Его смена настроения совсем не напугала, а больше заставила задуматься... обеспокоиться. Он был недвижим. Аёнг подняла руку выше и пистолет упирался в его лоб. — Шаг назад, ублюдок! — казалось, злость его поутихла, но Аёнг не было до этого дела. Он мотнул головой и словно вышел из транса. Отступил назад. Насчёт задуматься... О нём знал только один человек. Один Человек... — Что, прослушки спрятаны даже под матрасами, ублюдок!? А может вы ещё ставите камеры в унитазах как настоящие извращенцы? А-а, я забыла, вы и есть, а не как, — сказала Аёнг на эмоциях, совсем не беспокоясь о своём лексиконе. «Да поебать, что за херню я молочу. Всё равно он сегодня сдохнет.» — Я так понимаю это твой ответ... — Ты сволочь! — перебила его девушка, — Ты убил всех, а теперь хочешь, чтобы я доверилась?! Да на каких основаниях? Я знаю. Тебе нужно найти слив информации, чтобы устранить... Но даже так. Ты его можешь убить, но тут проблемка. Это сделаю только я, — гнев взял над ней вверх. В глазах искрились демоны, и словно скрежет металла, сейчас была эта напряженная тишина. Кажется они простояли так минуту недвижимые ничем и тот гнев, в сердце Аёнг не утихомирился не на секунду. А рос. Ин Хо видел. В её глазах появилась вспышка торжества, но в тоже время отврата. Какой-то мести и боли, понимая, что живой она скорее всего не выберется, но и принятия этого. Вспышка того, что человек испытывает, когда готов к смерти... и мести. Он понял это в одну секунду... А затем щёлкнул курок. Но выстрела не последовало... Человек в маске потянул свою руку к карману и продемонстрировал ей горсть пуль. Дыхание Аёнг остановилось в этот миг, а взгляд стал неестественно страшным. В её глазах отразилась искра понимания, что всё это было лишь очередной игрой. Очередной маленькой игрой, которая была нацелена на её обман и ложную надежду. — Ты решительная, импульсивная... слабая. Это не поможет тебе ни против меня ни против него. Он растопчет тебя словно мошку, — начал говорить он и в это время снимал капюшон, расстегивал застёжки маски, медленно, нарочито. — Ты не справишься без меня, — кровоточащая рана на скуле, тонкие губы диктатора, впалые щеки и его тёмный, вожделенный взгляд. — А я без тебя, — прогремело знакомым голосом. Голосом её родного Ён Иля. Боль. Боль. Шок. Боль. Что больше было сейчас в ее взгляде? Маска и вся картинка гнева, возмездия слетела. Ее губа дрогнула. Хотела что-то ляпнуть, да не смогла. Вот теперь стало и правда отвратно. Очень сильно. Как никогда. Такое чувство было равне тому, как ты понимаешь, что тебе изменили... или вовсе убили? Измена сама по себе убийство. Убийство доверия и всего того, что строилось между людьми. А предательство? Предательство причиняет больше или меньше боли чем измена? Так, что же это сейчас? Она знала. Это чёртова жизнь твою мать. Жизнь это по сути игра. А игра это жизнь. Во время игры ты ощущаешь адреналин, предвкушение, трепет того, что тебя ждёт. Победа или же нет? В случае Аёнг кое-что однозначно понятно: она полная идиотка. Полная дура твою мать. — Давай найдём его вместе. Присоединяйся ко мне, — он вытянул руку, словно в знак ебаного сотрудничества. Словно не было ничего. Словно не он убил Чон Бэ, не он отправил Ки Хуна обратно и не он пользовался всеми секретами, что она рассказала. «Ему нужна информация... Только ради его целей. Не моих. Его.» Как бы ни было странно вспоминать, то что произошло между ними, Аёнг понимала: нельзя идти у него на поводу. Девушка опустила пистолет и начала подходить к нему. Шаг за шагом в некотором страхе, что же теперь будет, ведь это тот, кто защищал ее всё игры. Это тот, кто заставил её поверить в то, что доброжелательность ещё существует здесь. И это тот, кто ее жестоко обманул. Вывернул её сейчас наизнанку и выпотрошил, не задумываясь о последствиях. Он жестоко убил её морально. И она жалела, что не физически, ведь так было бы легче. Не знать того, что это всё он. Заставил играть, даже после игр. Заставил плясать под его дудку, а затем позвал играть эту мелодию с ним. Вот, она уже рядом, стоит напротив, заглядывая в бесчеловечные глаза. Они никогда не были живы? Сейчас она отчетливо видит: это взгляд, который он прятал, как и свою натуру. — Тебя даже не зовут Ён Иль, да? — Да, — сказал он так, словно его сейчас отправят на смертную казнь. — Меня зовут Ин Хо. — Я не хочу этого знать, — сказала она чуть не перебивши, — Я не хочу тебя больше знать, — вынесла она свой вердикт, и тут Ин Хо почувствовал удар пистолетом по своей щеке. Его голова повернулась в сторону и зашипев, мужчина ощутил новые раны, ссадины от холодного металла, что порвал кожу. И тогда он понял: она не выплеснула гнев. Это было только начало. Сейчас бы скривиться, да схватиться за лицо, но он ловит ее руку, не давая нанести удар. Терпения его больше нет, чтобы давать себя калечить. Приложив силу, Ин Хо отталкивает девчонку назад и, потеряв равновесие, она приземляется на пол. Задница дико болит, и Аёнг быстро вскакивает на ноги. Чем она думала, когда решила вновь нападать, она не знает, но об этом можно сожалеть позже. Сейчас она приближается снова и от чего-то больше не страшно от слова совсем. Удар в горло. Но нет, блок. Удар, блок. Размах для удара и он отходит, словно почувствовав, что она хочет сделать. Вдруг при очередной попытке его ранить он хватает за руки и вот она уже не на своих двоих, а летит, приземляясь на стол. Ударившись всем, чем только можно было, Аёнг падает с горизонтальной поверхности на другую — пол. Дышать становится так тяжело. Очень. Ком в горле. Она сидит на полу как поломанная игрушка и глотает не кислород, а спертый воздух открытым ртом. А кажется, что ни капли кислорода не попадает. Воды — кричит организм, но его слова громче собственной головы. — И долго это будет продолжаться? — спросил он так, словно всё это его забавляло. О нет, она ошиблась. Подняв взгляд, и увидев скромную улыбочку дьявола, она поняла: его это правда забавляет. Так пусть схавает! Она поднимается. И хватает единственное, что так близко — светильник. — Это будет пока я того хочу! — сказала она, в попытке взять контроль над ситуацией, но сама понимала, что проиграла сегодня всё. Проиграла всё, даже с того момента, как вздумала доверять здесь хоть кому-то и вот результат. Стоит, напротив и улыбается. — Думаешь убить меня этой штукой? Она ничего не сказала, а вновь подлетела, хотя казалось что сил уже никаких не осталось. Удар по его предплечью, что закрыло его, защищая и свет в этой комнате пропал. Какой-то шорох — видимо он сдвинулся с места, а Аёнг со своим заторможенным восприятием только поняла это и начала вертеться из стороны в сторону. Пытаясь воспроизвести в голове картину комнаты, Аёнг поняла, что взять для одного никчемного удара светильник было херовой идеей. Самой дебильной из возможных. Глаза с трудом привыкли, но всё же. Аёнг уже примерно минуту назад откинула светильник в сторону и сейчас пыталась всмотреться в темноту, чтобы найти его. Свою бездну, что было не заметить, если бы не одно но. Шорох его плаща. Сзади. Аёнг прыгнула вправо, чтобы избежать его рук. Тогда-то он видел ее удары, а сейчас нет. Кулак со всей силы влетел в печень. «Он нагнулся.» — пришло в голову Аёнг быстро, словно пуля, разрезая сознание и, заставляя инстинкты работать быстрее. Руки её плотно легли на его голову, шелковистые, короткие волосы и её подставленное колено для удара, было подготовлено, как нельзя кстати, если бы не одно но. Он поднял её и закинул на спину. Аёнг потерялась в пространстве и очухалась когда висела вниз головой, а затем её с силой закинули на диван. Тяжелое дыхание было совсем близко. Словно сама тьма этой комнаты положила руку на грудь, вдавливая в диван, а это совсем не фронтмен, а Ён Иль говорит своим сладким, тягучим словно мёд голосом. — Ты так сексуальна, когда злишься. Даже в темноте. — А ты такой же обаятельный... Но всё же ублюдок. Его смех наполнил эту темноту, что вызвало в груди Аёнг отклик чего-то родного, того к чему она до боли привыкла, но в тоже время это было режущее чувство. Чувство того, что ничего уже не исправить, а память не стереть. Когда он гладил руками по ее голове, зарывался в грязные спутанные локоны, она чувствовала что что-то ломается. Там в душе, что-то желает вернуть его, пусть он и такой гаденыш, но это больно. Очень. Как будто ты проводишь свой последний день с любимым до его отъезда на долгое время. Как будто ты с ним расстаешься навсегда и не знаешь как же продлить это мгновение — когда сейчас существуешь только ты и он. Когда сейчас есть только этот смех. — Я не знаю, как мне забыть кто ты такой. — сказала она сквозь их уже налаживающееся дыхание. Которое было слишком близко. Дыхание предателей. Возможно, изменщиков когда-то собственных идеалов и нравов. Изменщиков когда-то самих себя. Только у него давно, у нее сейчас. — Я не хочу, чтобы ты забывала. Аёнг не видела насколько он близко, но чувствовала это. Одна его рука зарылась в волосы, другая опустилась шею, оглаживая угол челюсти большим пальцем. Ее руки невольно тоже потянулись к нему и легли на его лицо. Провели ранеными пальцами по его скулам, ранам, царапинам, по тому, что она наделала. Сейчас от чего-то было сложно думать обо всём. И о своей боли моральной и физической. И о поступках которые они совершили. И о том, что с ней будет потом. Его прикосновения были приятно обжигающими... и ядовитыми. Аёнг было хорошо и больно одновременно. Из её глаз капали маленькие, такие горькие соленые слёзы. И кажется, что это ветер дует на её мокрые щеки, а не его приближающееся дыхание. Рука её находилась в его мягких волосах, другую она положила себе на сердце и старалась вдавить кулак в грудь как можно глубже. Аёнг делала себе больно, намеренно. Она не испускала ни звука во время этой тяжелой борьбы... с самой собой. Со своей совестью. Она хотела к нему прикасаться, таять самой от его рук... Но не могла. Если ради мести она сможет его простить, то ради себя... Он наклонился так, что ближе уже некуда и остались считанные миллисекунды до её выбора. Кулак на груди был сильнее сердца. В последний момент она отвернула голову и его губы встретились с её влажной, горячей, облитой слезами щекой. По его резкой попытке отстраниться, Аёнг уже знала, что он понял, но она сдержала его рядом, стальной хваткой за волосы. — Я смогу простить тебя за всё как знакомого, как фронтмена. Но как мужчина ты для меня больше не будешь... Никогда.