His Gamble

— Поехали, — коротко кидает Чанбин водителю, как тот заводил двигатель. Отель был всего в нескольких километрах от города, но в этой тишине каждая минута казалась вязкой вечностью. Машина скользила по пустым улицам, минуя забытые здания и закрытые магазины. —И только чья это была идея… — улыбнулся Джисон, пытаясь разрядить обстановку. Крис коротко усмехнулся. — Ну, разве не весело было? — с иронией в голосе засматривается на друга он. Джиён хмыкнула, но одного убийственного взгляда хватило, чтоб осадить возлюбленного. — Весело? Если это было твоей идеей веселья, я боюсь представить, что ты называешь настоящей проблемой. — Настоящая проблема — это то, что у нас кончаются варианты, — ответил Крис, снова становясь серьёзным. — Но пока мы живы, мы что-нибудь придумаем. — Ага, только в следующий раз давай хотя бы обойдёмся без перестрелки, ладно? — вставил Чанбин, потирая виски. — Я уже чувствую, как голова трещит. — Не обещаю, — коротко ответил Крис, наконец бросив на него короткий взгляд через зеркало, — Он вынуждал меня пойти на крайние меры. Салон снова наполнила тишина. На этот раз она была чуть менее напряжённой, но всё ещё ощутимой. Машина продолжала скользить по улицам, пока отель не появился вдалеке. Джиён откинулась на спинку сиденья, её взгляд устремился на мерцающие огни впереди. — Скажи, Крис, — тихо заговорила она, глядя прямо перед собой. — Ты действительно всегда был таким уверенным? — Уверенность — это не то, с чем ты рождаешься, ведь это то, что тебе приходится вырабатывать. Иногда это единственный выбор. Крис чувствовал, как напряжение постепенно уходит из его тела, как только они приближаются к отелю, ведь там точно будет время отдышаться, привести себя в порядок: там они смогут хотя бы немного передохнуть, прежде чем этот кошмар наверняка начнётся снова. Огромные двери отеля открылись перед ними, впуская в холл с мраморными полами и сияющими люстрами. Крис молча шагнул вперёд, бросив короткий взгляд на администратора, который, узнав его, кивнул и тут же протянул несколько ключей. — Третий этаж, люкс. — голос Криса был низким, спокойным. Девушка хмыкнула, следуя за ним к лифту. Когда двери закрылись, Джиён бросила взгляд на своё отражение в зеркальной панели — слегка растрёпанная, но всё ещё гордо держащаяся. — Скажи честно, — начала она, глядя на его спокойный профиль, — а если бы всё закончилось по-другому? Крис чуть повернул голову, его взгляд стал мягче. — Успокойся. — ответил он с лёгкой усмешкой, притягивая Джи ближе. — Всё в порядке. Поднявшись на последний этаж, все разбрелись по своим номерам. Чан открыл дверь и вошёл первым, пропуская её внутрь: здесь свет мягко освещал пространство, а окна выходили на ночной город, теперь уже такой мирный и безмятежный. Просторный номер утопал в роскоши: мягкие кремовые тона, высокие потолки с изысканной лепниной, массивные окна, за которыми раскинулся ночной город, просторная терраса. В центре комнаты стояла огромная кровать с идеально выглаженными белыми простынями, рядом — столик с бутылкой шампанского и двумя бокалами. Джиён подошла к парню, её руки всё ещё слегка дрожали, но ощущение того, что всё закончилось так, как должно было, немного успокаивало бегущие по кругу мысли, а взгляд цеплялся где-то на горизонте. В её глазах было что-то другое — не страх, не удивление, а просто… смирение. Со спины обхватывая грудь, прислониться к рубашке, под которой мышцы играют, услышать недовольное от прикосновений шипение. В конце концов, выдохнуть всё накопившееся за вечер напряжение. Чмокнуть здесь, и ещё раз, пока его руки поверх девичьих ложатся, а в груди отдает легкий стон. — А ты, — так тихо, едва уловимо, — ты в порядке? — Главное, что с тобой всё хорошо. — прочищая горло, повторяет. Кристофер. Его дурацкая привычка заботиться о всех вокруг, вспоминая о себе в последнюю очередь, всегда выводила Джиён из себя. И сейчас, кратковременные касания казались лишними. Она замечает запачканную в крови рубашку и неумолимо надеется, что увидит под тканью только легкие ссадины и царапины. — Что это? — обводит пальцами пятна и снова слышит больное сопение. — Это? — Крис бросает взгляд на рубашку. — Пустяки. Он отворачивается, словно хочет избежать её пристального взгляда, и проводит рукой по лицу, явно пытаясь скрыть усталость. — Пустяки? — повторяет сбивчиво, голос чуть дрожит от гнева, смешанного с тревогой. — Я же вижу, что тебе больно. Прикоснуться к нему ещё раз не успевает — он ловко отворачивается, пятясь назад. — Хватит, — его голос уверенный, но не резкий. — Это не так важно. — Для меня важно! — выпаливает она, и в её глазах на мгновение мелькает слабость. Он замирает, будто эти слова задели что-то глубоко внутри. Молчание становится невыносимым. — Ты правда думаешь, что я могу просто закрыть на это глаза? — добавляет, осторожно хватая его за руку. Крис не отвечает, только смотрит на Джиён с лёгкой улыбкой, в которой смешаны усталость и благодарность. — Ладно, — наконец говорит он, сдаваясь. — Но ты ведь знаешь, что я ненавижу, когда из меня делают пациента. — Тогда перестань вести себя как герой, — тихо замечает она, подводя его к кровати. — Ложись, и дай мне посмотреть. Открывает аптечку, найденную в одной из тумбочек, и начинает аккуратно расстёгивать потрёпанную одежду: сначала жилет, затем справляется с тонкими ремешками портупеи, следом — его рубашку. Движения мягкие, ненавязчивые, она так боится сделать ему больно. Тонкие пальцы чуть дрожат, но, через силу, она старается не показывать этого. Каждое прикосновение к его коже кажется ей слишком интимным, слишком личным, но она продолжает. Он же смотрит на неё сверху вниз, не отводя взгляда, как будто хочет запомнить каждую секунду этого момента. Он рисковал всем, ровно так же, как и остальные. Накачанные мышцы, рельефные кубики пресса, сильные руки… это просто издевательство. Кое-где сочится кровь — несколько осколков посекли мягкие ткани, пару примочек спасут ситуацию в течении нескольких недель — благо, больше ничего серьезного. Чан устало шипит от прикосновений препаратами. Она поднимает глаза и встречается с его взглядом: он точно пьян, рубашка небрежно распахнута, грудь вздымается от частого дыхания, и это всё так тяжело и невыносимо для неё. Провести по свежим ранам, попутно задувая резкую боль, видеть, как Чан вздрагивает от холодного потока воздуха, граничащего с жаром его тела. Поцеловать место на груди, где болит, заглушить то чувство, почему саднит, опуститься ещё ниже, раз за разом зацеловывая все полученные травмы. — Джиён… — мычит он. — Просто молчи, — произносит она, сосредотачиваясь на том, чтобы он наконец расслабился — следом ещё один легкий чмок. Каждое касание к его коже кажется слишком интимным, слишком личным. Хочется разговаривать шепотом — вот настолько желание быть ближе берет своё. Он же смотрит на неё сверху вниз, не отводя взгляда, как будто хочет запомнить каждую секунду этого момента. Ей тяжело сдерживаться: сцепить ладони вместе, завести за голову, пока она сверху, и картина ему открывается просто умопомрачительная: каштановые пряди давно запутались под средиземными ветрами, взгляд всё тот же, — пьяный и задурманенный, — тревога в глазах граничит с сумасшествием, а выглаженное раньше платье до неприличного задралось — где смотреть дозволено ему одному. Этот день вытащил из них все силы, от чего Чан специально, но так лениво, тянет женское тело ближе, затягивая в поцелуй. — Сегодня моя очередь. — отрывается и шепчет прямо в губы. Джиён не успевает понять, как быстро оказывается впечатанной в мягкую постель, поднимаясь на локтях. Чан окончательно скидывает с себя белёсую рубашку, открывая новый угол обзора: уличный свет с открытой террасы подчеркивает все его идеальные формы. Сучёныш. Так старательно пытаться не задерживать взгляд на нём слишком долго, но, кажется, Чан замечает это быстрее, как уголки его губ едва заметно подрагивают, выдавая скрытую усмешку. Внутри завязывается невообразимых размеров узел из чувств, которые Джиён только могла испытывать к нему. Ведь на людях он всегда другой: такой неприступный, суровый, порой упрямый до ужаса, а в ней он видел ту, с кем можно быть уязвимым, без защиты, без масок — с кем можно быть собой, давая волю настоящим чувствам. Крис захватывает женское бедро к себе на плечо, покрывает внутреннюю сторону десятками мелких поцелуев, от чего по телу — мурашки, в голове — каша, а сердце — вот-вот, и взорвется, кажется. Его движения мучительно медленные, но напористые, и Джиён сразу вспоминает, как он любит доминировать, когда вся власть сосредоточена только в его руках. Некогда кстати оказываются несколько выпитых бокалов игристого мартини и виски, всё ещё вяжущий под языком — иначе бы сознание перевернулось вверх ногами намного раньше. Кончики пальцев стремительно немеют, когда он ведёт рукой ниже по талии, всё ещё целуя бёдра, пытаясь запомнить каждый миллиметр тела. Скользящая ткань платья мешается под руками, — так тесно, так узко, жарко н е в ы н о с и м о Стягивает его, сразу же припадая к пухлым девичьим губам. И становится так неудобно, что аж плевать — ноги начинают затекать от того, как долго они целуются, голова кружится всё больше, мир вокруг будто бы начинает плавиться, теряя чёткие очертания, когда Чан всем телом опускается ниже: на утро останутся засосы, — тут, где-то на ключицах, на шее, на груди. Кажется, воздух стал гуще, а каждый вдох — медленнее, насыщеннее. — Я же обещал снять с тебя это чёртово платье… — взгляд исподлобья. И Джиён лепечет практически в пьяном бреду, пока по телу пробегает ток, что готова видеть этот убийственный взор на смертном одре, в самых темных уголках ночи, в утренних бликах рассвета, везде, всегда, каждый день. Хочет видеть его таким. Хочет, чтобы только она одна видела его таким. Пальцами ведёт по коже, задевая кромку белья. Красное кружево по краям топорщится, Джиён уже практически хнычет от того, насколько сильно хочет, чтоб Крис сделал с ней уже хоть что-нибудь. Снимает тонкую ткань с округлых бедер, отодвигаясь назад, и упивается картиной — она дышит сбивчиво, темные волосы раскиданы по подушке, а на теле не осталось ни единого кусочка ткани. Упругая грудь идеально ложится в его ладони, он сжимает, рычит, практически дуреет в секунду. Несколько раз проходится по влажным складкам двумя пальцами другой руки, вверх-вниз, срывая с влажных уст первый, такой долгожданный, стон. Едва касается клитора, взрывая все накопившиеся чувства, и Джиён в его руках плавится как свечка — такая податливая, беззащитная, и вся-вся-вся — его. Эти глаза, такие тёмные, цвета горячих фиников, в которых так легко утонуть, скользят по её лицу, задерживаются на губах и опускаются чуть ниже, вызывая в женском теле невольный трепет. В этом взгляде было всё: вызов, все одурманенные обещания, дикая нежность и ленивая самоуверенность, свойственная только ему. Казалось, Чан знал, какое влияние оказывает на женский рассудок, и наслаждался каждой секундой её смущения. В выглаженных брюках становится ещё теснее, когда Чан отрывается, и, стоя перед ней на коленях, задевает резко сдёрнутым ремнём свой пах, и тут же усмехается сам с себя. Она реакцию тела улавливает, подводя взгляд на него: его улыбка, едва заметная, отнимала весь здравый смысл и устойчивость. Завести руки за голову, снова склоняясь, оставить легкий поцелуй в уголок губ, а потом, одним незамысловатым движением закрепить кисти кожаным ремнем у изголовья кровати — это дается Чану за считание секунды. Крис выводит дорожку из поцелуев на бархатной коже, не торопится, стараясь растянуть эти мучения. Ставит отметины там, где хочет: где-то под ребром, у тазовой косточки. — Пожалуйста… — слёзно шепчет Джиён, — Я больше… так н-не могу. И Крис слушается. Ныряет между бедер, всё ещё кидая пронзительные взгляды, ловит каждую эмоцию на смущённом девичьем лице. Специально разводит женские ноги шире и сразу же касается языком. Джиён стонет так громко, от чего он машинально прикрывает рот рукой. — Ты же не хочешь, чтобы нас услышали? Он — просто блядское сумасшествие, не поддающееся никакому адекватному объяснению. Она — как оголённый нерв, поддается бедрами ему на встречу, усиливая не без того острые ощущения. Чан усиливает темп, ласкает так, что слёзы скапливаются в уголках глаз, а когда в лёгких уже совсем не остается воздуха, он добавляет два пальца, — у неё глаза закатываются сами по себе, машинально выгибается в спине, пока он там, где-то внизу испивает её до дна. — Скажи, кто я теперь? он дурак — настоящий дурак, — что пытается вывести её из себя, вспоминая разговор за игральным столом: — Достаточно… самоуверенно? Бесстыжий. Виски пульсируют, будто отбивают собственный ритм, и граница между реальностью и бредом начинает моментально стираться. Его касания кажутся самой сильной слабостью, когда всё вокруг — свет, звуки, даже его голос — становится приглушённым, словно накрытым какой-то мягкой вуалью. Он приносит какое-то притягательное чувство невесомости, почти эйфории, как если бы сознание поддавалось упоительной силе происходящего, и Джиён уверена, что он чувствует то же самое. — Я скоро… — Тише. Почти на пике наслаждения, Джиён обреченно вздыхает, когда он отстраняется от неё, и чувствует — это просто чертовщина, он просто издевается. Внизу до одури мокро, бабочки в животе умалишённо норовят вырваться наружу вместе с его прикосновениями, от большого желания её начинает не на шутку потряхивать, а в грудине что-то безостановочно ноет. Лишняя одежда в миг оказывается на полу, когда терпению и выдержке приходит конец. Он тут же возвращается в прежнее положение, нависая и ни разу не отводя взгляда с распластанной по кровати девушки. Мигом освобождает девичьи руки, от чего она их слегка разминает. — Джи… — гортанно стонет Кристофер, плавно входя, а женская рука хватает за шею, притягивая ближе, и путается в светлых локонах. И ему это нравится. Он улыбается сквозь поцелуй, толкается глубже и чувствует легкую дрожь в хрупком теле. Сжать бедра сильнее, так же сильно впечатывать умоляющую Джиён, что схватывается за мускулистые предплечья каждый раз, когда два тела становятся невыносимо близки. Она мажет губами по его телу, совсем не отдавая себе отчёта — как же хорошо. Простыни предательски мнутся под телами, в комнате стоит пряный аромат алкоголя, страсти и похоти. Движения ритмичные, резкие — Чан разгоняется до невозможного — да так, что хочется сгореть вдвоём. До тла, целиком и полностью. Он бормочет что-то о том, как сильно любит, готов сойти с ума, и отдать жизнь за неё во что бы то не стало. Джиён не слушает. Не слышит. Изливается ей на бедро, шипит нервно, а стоит ей поднять глаза чуть выше — кристальные зрачки отбиваются в ночном свете, яремная вена на шее так сильно выделяется от напряжения, а рельефный торс вверх-вниз вздымается, — отдышаться всё никак не может, — губы ощутимо пухнут от свирепых поцелуев, а в горле — пустыня. Его рубашка определённо идет ей больше. Крис зажигает сигарету, стянутую с хрустального столика, стоит около перил, выпуская дым: глубокая затяжка разносит запах табака по пространству – глубокая ночь окутывает всё сильнее, и весь мир, кажется, как на ладони. Слегка пьяный и такой вкусно пахнущий, только из душа, держащий в своих умелых по праву руках сигарету — складывается впечатление, что Джи смотрит на что-то весьма запрещённое. Его бы в Лувр. Её босые ноги бесшумно ступали по полу, пока она выходила на террасу. Он, кажется, не замечает её, или просто не хочет выдаваться, а, как обычно, наблюдает. Подходит к нему, касаясь оголенной кожи своими тонкими пальцами — Крис молчит. Упивается. Джиён выхватывает сигарету кончиками пальцев, смотрит на тлеющий край, словно решая, стоит ли пробовать. Делает первую затяжку — и тут же закашливается, смущённо отворачиваясь. Мужской смех разрывает тишину — низкий, бархатный, почти насмешливый, но совсем не злой. Губы дрожат в улыбке, и через секунду они вдвоём смеются. — Была мысль, — произносит она вдруг, глядя через лёгкую дымку, голос звучал мягко, почти шёпотом, как будто боялась разрушить что-то невидимое между ними. — Какая? — его голос звучал мягко, почти успокаивающе. Джиён повернулась к нему, блестящими глазами всматриваясь: — Хочу дом с верандой. Там, где тишина. И мы вдвоём. Он долго смотрел на неё, словно пытался прочитать что-то в её лице, прежде чем уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. — Ты и я? — уточняет, слегка склонив голову. — Кто ещё? Крис затушил сигарету о металлический край перил и сделал шаг ближе — теперь между ними оставалось лишь несколько сантиметров, он протянул руку, осторожно убирая выбившуюся прядь с лица. — Может, когда-нибудь, — произнёс он, почти шёпотом, притягивая её к себе. Дыхание сбилось, когда она ощутила тепло его рук на своей талии. На мгновение мир замер, а затем растворился, оставляя их вдвоём — под ночным небом, среди шёпота города и их собственных мыслей. В глазах Джиён всегда отражались огни ночного города, но для него они меркли перед сиянием её улыбки — нежной, тёплой, и такой же вечной, как это мгновение.