Круговорот ошибок

Единственное правило в жизни, по которому нужно жить, — оставаться человеком в любых ситуациях.

Аристотель

      Я чувствовал себя отвратительно, и это было заметно. Как только пришел в школу, огрызнулся на Ремуса за его вопрос, откуда у меня синяк на скуле, и с того момента они все ходили вокруг меня, как на иголках. Я понимал, что они не виноваты в моих семейных разборках, понимал, что они бы могли поддержать, но, как назло, в эти моменты не был способен принять помощь. И ненавидел себя за это. Ненавидел за раздраженность и подавленность, и от этого огрызался на других, и потом расстраивался сильнее. Утром я вышел из дома, даже не заходя на кухню и не притрагиваясь к завтраку, который приготовила мама, потому что не желал продолжения вчерашнего вечера. И не хотел оставаться в этом доме дольше необходимого.       Я, на самом деле, много фантазировал насчёт того, как бы все могло быть по-другому. Как бы не было напряжения в каждом взаимодействии семьи. Как бы было минимальное проявление теплых чувств. Не только формальные объятия по праздникам. Те самые сопливые разговоры по душам, а не импульсивные выбросы во время ссор, когда один пытается перекричать другого. Конечно, характер матери нельзя было убрать даже в воображении, но мне казалось, что даже с этим возможно было что-то сделать. Что-то нам мешало. Какая-то преграда, которую никто из нас не мог переступить и игнорировал, словно слона в комнате.       На короткий момент эти размышления утешали, но эти мечты с треском и кровью разбивались о жестокую реальность. Их осколки долетали до моего сердца, заставляя его трепыхаться в груди, как дикое животное, и я снова запускал пальцы в волосы, сжимая до боли и скуля, словно дворовая псина. На самом деле боль не проходила никогда. Она оставалась фоновым шумом на задворках сознания и ныла, ныла, ныла…       Когда мне начало казаться, что воображаемая петля полностью сожмётся на моей шее, я почувствовал, как кто-то пихнул меня в плечо.       —…Бродяга? — раздался тихий голос Джеймса.       Я поднял голову, чтобы увидеть, как Поттер, Ремус и Питер стоят у моей парты в пустом классе с разными оттенками вины и замешательства на лице. Мне пришлось сильно напрячься, чтобы выпрямиться и с рассеянным выражением лица оглядеть помещение.       — Все уже ушли, — добавил Питер, как бы отвечая на немой вопрос, и тут же поджимал губы. На душе стало гадко.       Именно поэтому я не любил озвучивать свои мысли, свои переживания и проблемы. Мне не хотелось, чтобы что-то менялось в нашем взаимодействии. Мне отчаянно хотелось, чтобы хоть в какой-нибудь части моей жизни все было в порядке.       —А, правда? Наверное, я заснул.       Кажется, моё поведение немного их утешило. Только Джеймс продолжал хмуриться и поджимать свои губы. Он всегда видел больше остальных. Даже больше Ремуса и Питера. Возможно, потому что он тоже промышлял этой ерундой «всё в порядке». Становилось тошно при мысли, что я выгляжу так же неумело, как и он.       Нам оставалось пережить ещё два урока. Всего лишь два. Я не напрягал себя размышлениями, чтобы вспомнить, какие именно, потому что точно знал, что не собираюсь делать на них хоть что-то. Мне нужно было время. Остыть, переключиться. Может, смотреть в окно на протяжении всего урока, слушая фоновый шум и придумывать, куда можно сходить с парнями в такую солнечную погоду.       Такая погода была моей любимой. Несмотря на то, что солнце никак не действовало на мою кожу по какой-то причине, и я оставался таким же бледным, как смерть, мне хватало и того, как оно согревало всё тело. Нравилось находить ранее неизвестные места, изучать каждый закоулок города, даже если я приходил домой замызганным и временами даже в рваной одежде. Многие бы назвали нас детьми, глядя, как мы сооружаем мечи из палок или дерёмся на лугу, как дикари, но лично мне было все равно. Часто мы заваливались к Юфимии и Флимонту, чтобы нас накормили, залечили, подшили и умыли, а потом разогнали по домам.       И во время всего этого мы придумывали, как можно разнообразить школьную жизнь себе и окружающим.       Это длилось далеко не первый год, и я с гордостью мог назвать нас профессионалами своего дела. Джеймс носил с собой подробный план школы, уже измученный жизнью, нашими пометками и другого рода происхождения пятнами, с помощью которого мы продумывали свои шалости. К нам даже обращались другие, с просьбами кого-то разыграть или кому-то напакостить. Учитель физкультуры однажды сказал, что девушки из нашего класса могут только ресничками хлопать, когда Мэри случайно попала в него мячом. На следующий урок при каждом его шаге раздавался звук, словно кто-то пукнул, вызывая смех и срывая урок. Как бы ни старался, он не мог найти источник звука, старательно разглядывая подошву своей обуви. Конечно, нам стоило больших усилий вытащить его обувь на краткое время, но это определенно стоило его раскрасневшегося лица.       Но, конечно, это была лишь маленькая часть. Северус — наш одноклассник, который по какой-то причине перешёл в другую школу или вовсе переехал, был нашим главным объектом шуток. Возможно, мы напирали сильнее, но и он был не промахом, не редко отвечая. Жуки в рюкзаке, подмененная физкультурная форма, выкрученные гвозди из стула. Наша фантазия была безгранична. И дала свои плоды, из-за которых Джеймсу теперь стоит больших трудов добиться расположения Лили, которая была единственной подругой Снейпа. И Джеймс отчаянно ненавидел соделанные ошибки.       Мы шли по коридору, и чья-то рука задержала меня при входе в класс. Это был Джеймс. Он хмуро глядел на меня, но я не поддавался, встречая этот взгляд вскинутыми бровями. Поттер не мог меня понять. Он был единственным ребёнком в семье, которая была полной противоположностью моей, и не знал, что такое груз старшего брата. И я его не винил, не завидовал. Джеймс был моим братом. Вся наша компания была моей некровной семьей, и я часто удивлялся, как чужие матеря могли родить мне настолько родных людей.       — Мы так и продолжим стоять, или ты всё же скажешь мне, почему смотришь на меня с выражением лица «на самом деле ты приёмный»?       Джеймс еле сдержал улыбку, и от этого в груди потеплело. Я не мастер в выражении своих чувств, но если бы мог, то обязательно бы сказал, как Поттер важен для меня. Вы когда-нибудь встречали человека, который может обнять душу взглядом? Я да. И собирался бороться за этого человека до конца.       — Мы всегда можем тебя выслушать, ты ведь знаешь это?       Они знали, что дело в моей семье. Знали общую картину, и она ужасала их в полной мере. Но я знал, когда мне нужен слушатель, а когда концерт в моей голове способен обойтись без него.       — Я знаю, Сохатый.       Он кивнул и мы всё-таки зашли в класс со звонком. Я сел за свою парту и тут же подпер щеку рукой, устремляя взгляд в окно. На этот раз заснуть удалось полностью, и проснулся я от удара лбом об парту. Благо, Миссис Марч в этот момент разговаривала с кем-то другим и не заметила хлопка, поэтому я раздраженно повернулся назад, глядя на Питера, который старался казаться невинным, но распахнутые голубые глаза сдали его с головой. Он подпихнул мне записку, на которой был почерк Джеймса, и короткая фраза:       «Сегодня ко мне? Ремусу нужно домой к бабушке, так что сегодня только ты и Питер.»       Я задумался над этим вопросом, потирая ушибленный лоб. Возможно, стоило сходить домой, чтобы не испытывать судьбу. Хотя бы сделать вид, что всё в порядке. Попытаться все исправить. Снова.       Отрывая кусочек от листка тетради, нашёл другой рукой ручку и быстро написал ответ размашистым почерком, после чего передавая его Питеру:       «Не думаю. Просто подвезите меня до дома»       Прозвенел звонок, и я поднялся из-за парты, краем глаза наблюдая, как Джеймс разворачивает мою бумажку и с перекошенным выражением лица пытаясь прочитать ответ. У меня не получилось сдержать усмешку. Возможно, мой ранее аккуратный почерк пережил очень большие реформы со времён младшей школы.       Мы шли к выходу, и я затормозил, чтобы оказаться рядом с Ремусом, который шёл чуть позади. Шрамы на его лице, доставшиеся ему от нападения собаки, придавали ему грозного вида, но это лишь для тех, кто его не знал. Для нас же, по крайней мере, для меня, это ничего не значило. Лишь напоминание о том, сколько боли пережил этот человек, и физической, и моральной. Но оставался тем же Ремусом. Все тем же Лунатиком, моим другом, моей семьей.       — Рем, как Миссис Люпин?       Мы все знали о том, что Ремус жил со своей бабушкой, которая явно доживала свою жизнь, но никто бы никогда не сказал это ему в лицо. У неё начала развиваться деменция, и вместе с этим было много других болезней, вызванных старостью. Насколько я знал, Миссис Люпин редко выходила на улицу, чаще передвигаясь лишь по их маленькому старенькому дому. Но да, большую часть времени она лежала. И Ремус, как бы грустно это ни звучало, уже давно не был ребёнком, внуком, или тем, о ком заботятся взрослые.       Я до сих пор чувствововал вину за утреннее происшествие. Конечно, он не показывал обиды, но когда это Ремус показывал свою боль? А я, как назло, не был тем, кто умеет извиняться. Поэтому просто прощупывал почву подобными словами.       — Хуже, чем обычно. Она не спала всю прошлую ночь, опять кашляла и… — Ремус зажмурился, и от его вздоха стало некомфортно. — В общем, да. Могло быть и лучше.       Иногда, глядя на него, я задумывался, не слишком ли избалован судьбой? У меня была семья. Полная семья. Были кузины и множество родственников, никто не был болен, у нас не было проблем с деньгами, а я жаловался. Чувство вины сдавило грудную клетку, и я с интересом разглядывал шкафчики, пока мы шли по коридору.       — Это… грустно. Ты обращайся, если что. Мы поможем.       Эта фраза прозвучала пусто и неуверенно, но Ремус не обратил на неё внимания, лишь кивнул. Под его глазами находились привычные мешки и движения были заторможенные. За эти качества мы ещё давно прозвали его Лунатиком, но только сейчас я задумываюсь: насколько жестоким было это прозвище?       Мы зашли в кабинет химии, и только я собирался закинуть портфель на парту, как кто-то коснулся моего локтя. Я тут же развернулся, и тут же растянул губы в улыбке, начиная размышлять, где же мог накосячить. Нет, ну, накосячить — много где, так что пришлось сократить список до того, где мог попасться.       — Миссис Макгонагалл! Как у вас дела?       Несмотря на активный мозговой штурм, я правда рад был её видеть. Это одна из малочисленных взрослых, к которой испытываю безграничное уважение. Ноющая боль в груди по какой-то причине чуть затихала перед ней, словно даже и над ней эта женщина имела власть.       — Мистер Блэк, — приветственно кивнула она, слегка мотая головой от моего энтузиазма, и плавно вывела меня из класса, — боюсь, что этот урок вы вынуждены пропустить. Я бы очень хотела поговорить с вами.       — Поговорить? — от удивления у меня подскочили брови, и от натяжения кожи заболела пострадавшая скула, — о чём??       Чтобы Миссис Макгонагалл допустила то, что я пропущу урок? Мозговой штурм в голове набирал обороты, пока мы доходили до её кабинета и я садился уже на знакомое кресло напротив его стола. Только сейчас получилось заметить её хмурость, отчего сердце в груди гулко забилось.       — Мистер Блэк, — снова плавно начала она, опуская взгляд на мою трясущуюся ногу под столом. Я заставил себя остановиться, — ваша успеваемость за этот месяц сильно упала. Я бы закрыла на это глаза, но ваше самочувствие, кажется, тоже нельзя назвать хорошим. Многие учителя жалуются на вас. Вы спите на уроках, не выполняете домашние задания, устраиваете конфликты с учениками..       Я хотел отмахнуться и сказать, что в этом разговоре не было ничего особенного. Я и раньше подшучивал над другими учениками и не отличался внимательностью на уроках, что и озвучил.       Минни вздохнула, кажется, сдерживая улыбку. Моя полная честность и небрежность в выражениях тоже не являлись чем-то новым.       — И ранее ваши отметки не менялись.       Возможно, она была права. Отчасти. Этот месяц и вправду вышел тяжелым. Ранее у меня получалось выворачиваться, знаете, ведь какие-то извилины в моей голове всё же шевелились. Крутился в этом колесе, успевая получать удовольствие от взаимодействия с мародёрами — это название, кстати, мы придумали сами. Но я с каждым днём ощущал, будто верёвки все сильнее сжимают меня, ограничивают, удушают, и это меня пугало. Всё чаще происходили ссоры с мамой, всё чаще я пропадал где угодно, только не дома, и всё чаще я чувствовал, как между мной и ещё одним упёртым человеком разверзается пропасть.       Регулус.       Я опомнился лишь тогда, когда Минни оказалась позади меня, похлопывая по плечу и ставя чашку с зелёным чаем на стол, вместе с ней листок правил нашей школы. Они уже давно отпечатались в моей памяти от того, насколько много раз я их переписывал. И этот разговор тоже должен быть наказанием, как я понял, так что даже немного расслабился. Пока она не положила пластырь рядом с чашкой.       — Оу, Миссис Макгонагалл, так вы волнуетесь? Поверьте, я все еще способен блистать своим умом, не сомневайтесь во мне…       — Переписывайте правила пять раз и можете идти, Мистер Блэк.       Она села за свой стол, и я видел, как её лицо омрачилось печалью, но женщина явно не хотела этого показывать. А я не хотел, чтоб меня жалели. Ненавидел это всей душой. От этого сразу тянуло дать слабину и разныться, как какой-то ребёнок. Это не было наказанием: глупо было так думать. За серьёзные происшествия она давала мне как минимум десять переписываний и точно не отпускала с окончанием уроков, да и я не успевал. Но в те моменты мне всё-таки удавалось её разговорить, заставить улыбаться, смягчиться, хоть и наказания она не отменяла. А тут была кружечка чая. И пластырь. Глупый, глупый пластырь.       Со звонком я буквально выбежал из её кабинета, желая просто оказаться где-то не здесь, не среди людей, не в этих ситуациях. В горле стоял ком, и я пытался не обращать внимания на Джеймса, который обеспокоенно смотрел на меня. Но, благо, молчал.       Вина буквально сжирала меня. А я ненавидел чувствовать себя виноватым. Я проигрывал везде! Даже другом был отвратительным! Другом! Для тех, кто всегда меня выслушивает, терпит, поддерживает и…       Я не заметил, как по пути к машине Юфимии столкнулся с кем-то. Одного взгляда хватило, чтобы узнать Регулуса, но разговаривать с ним сейчас не хотелось, так что я просто обошел его, лишь краем глаза заметив рядом с ним двух парней.       — Опять к Поттеру?       Но, несмотря на мои желания, он заговорил со мной раз. Хотелось засмеяться от того, что единственный раз за долгое время, когда Регулус сам начал диалог, произошёл в этой ситуации.       Конечно, я мог бы объяснить, что не собирался к Поттерам. Что они лишь меня довозят, что я имею собственный мозг. Но язык, как и остальное тело, меня не слушались, когда я резко обернулся, хватая Регулуса за воротник его белоснежной рубашки.       — Это не твоё дело, — проскрежетал я сквозь сжатые зубы, и что-то внутри рвалось от испуга, который на один мельчайший момент мелькнул в глазах моего младшего брата.       — Ты мой брат, а значит…— начал Регулус, но я тут же его перебиваю, даже не думая дослушать.       — С каких пор это тебя волнует? Общая фамилия ещё не делает нас семьей. Иди скорее домой и закройся в своей комнатке, как ты любишь делать. Ты только на это и способен.       Он оттолкнул меня, а я чувствовал, словно кто-то разорвал мою грудную клетку и залил туда тонны гнили. Я не осмелился взглянуть на него ещё раз, так что в следующий момент уже оказался в машине, откинув голову на спинку и закрыв глаза. После этого я услышал хлопки дверей, почувствовал, как машина поехала. Со мной никто не разговаривал, и, остывая головой, я понял, что облажался. Сильно, сильно облажался.