Свет и его тень.

«Люди любят рассуждать о счастье. Но никто не знает что самое большое счастье — в понимании».

Константин Паустовский

Это снова была математика.

      Я сидел, уставившись на свою тетрадь, пока учительница начинала урок бессмысленными фразами. Когда у меня плохое настроение, для меня почти все разговоры теряли смысл. Я просто не понимал, зачем жить или пытаться что-то наладить, если всё разваливалось в любом случае?       Вчерашний вечер был напряженным. Сириус не сказал матери, куда он идёт, не сказал до скольких, а на звонки не отвечал. Она, конечно, сделала вид, что звонила один раз и гордо плюнула на это, но я-то знал, что пропущенных у брата было не менее десяти.       Он вернулся поздно. Широко улыбаясь, с довольным румянцем на лице и, кажется, даже готовый рассказать всем вокруг, как прошёл его день. Его настрой не встретили положительно: тихий, ложно-спокойный голос мамы раздался сразу же, как захлопнулась дверь. А дальше стало ещё хуже.       Я понимал, что она нас любит. Своеобразной, больной любовью. Каждое утро, после того, как вечером они чуть-чуть повздорили, я видел её припухшие от слёз глаза и глубокие мешки, которые мама скрывала под макияжем. Она думала, что знает для нас лучшую жизнь, и поэтому использовала все средства, даже если мы того не хотели.       Когда это я начал так думать и про себя?       Вчера был один из тех случаев, который нельзя переждать в комнате, потому что и там тебя найдут. Смешалось всё: его непонятные друзья, которые напрягают матушку, жалобы учителей (кажется, он устроил какой-то «цирк» у доски и высмеял учителя), любимое «бросил нормальные занятия в музыкальной школе, и ради чего?», и, наконец, что он никого не уважает и живёт лишь для себя. Сириус был вспыльчивым. Может, не с другими, но мама всегда знала ободранные ранки на его душе, чтобы подсыпать туда соль. Для начала он пытался спокойно объясниться, но как обычно это не продлилось дольше десяти минут, и закричали уже оба. В конце концов произошло что-то, когда стало ясно, что нужно это заканчивать. Мама дала пощёчину Сириусу на его какое-то резкое высказывание, оставив тонкую царапинку под глазом, и отец начал её унимать. Сначала словами, а потом уже в стройный хор криков добавился третий голос, который сказал Сириусу заткнуться и идти в свою комнату, пока он молча обнимал маму за плечи, чтобы она не распускала руки. В конце концов ему удалось увести её в комнату, но крики продолжались ещё как минимум полчаса, уже между двумя родителями, пока они думали, что их не подслушивают дети.       Я считал, что они идеальная пара друг для друга. Потому что никто другой, кроме Ориона не смог бы, и даже не полез бы успокивать матушку.       Сириус, может, зашёл бы ко мне в комнату, рассказал бы о своём дне, этой глупой компании, но после таких случаев он не контактировал с семьей. Ни с кем. «Да и не нужно мне это», — подумал я, кривя губы и переворачивая тетрадь. Когда я её подписывал, у меня дернулась рука, из-за чего там был маленький некрасивый штрих, который мозолил глаза. Но выкинуть не мог. Ошибки должны напоминать о себе, чтобы выстроить идеальный путь без промахов.       Я очнулся только тогда, когда передо мной оказался листок с тестом, который мы писали на прошлом уроке. Высший балл. Нет, смотрел на него минуты три, переворачивал, моргал. Он не пропадал. Я быстро метнулся к заданиям и замер, не понимая, что это такое.       Это был не мой почерк. Свой я знал досконально: выводил его долгими, каждую букву, каждую линию. Так проходило наше детство: мама говорила, что почерк всегда характеризует человека.       Этот был более резким. Нет, не сильно, как будто бы его пытались подделать под мой, но я свой узнаю даже в предсмертном состоянии. В правом углу, словно уже другим человеком, был нарисован едва заметный подмигивающий смайлик, который учительница проигнорировала, либо же не заметила. Я поднял голову, недоуменно оглядывая класс и увидел их: Барти и Эван. Крауч сидел так, будто бы думал о совсем другом, а не о математике, что, вернее всего было правдой. Но, встретившись со мной взглядом, он всё понял, я был уверен, хоть и Барти не подал виду. Розье качался на стуле, разглядывая класс, и когда посмотрел на меня, улыбнулся и подмигнул, совсем не скрывая своего участия. Потом, как ни в чем не бывало, он продолжил разглядывать класс, а я чувствовал, как руки трясутся и проступает растерянный взгляд.       Я всегда боялся завести плохих друзей. Точнее, кроме Сириуса у меня не было никого, кого я мог бы назвать таким словом. Дружба, в моём понимании — это что-то глубокое. Это не просто сидеть за одной партой, разговаривать иногда, переписываться. Это куда глубже, и я знал, что, вероятно, не способен на подобное. Сириус ещё может быть, но не я.       Ситуация заставила меня сомневаться в этом. Я не любил, когда моё понимание оказывается неверным или когда его пытаются изменить, но на этот раз всё дрожало, трещало по швам.       Зачем?       — Зачем? — выпалил я, догнав этих двоих в коридоре и пытаясь сделать так, чтобы мой голос не дрожал. Получалось скверно.       — Что «зачем»? — переспросил Эван, вопросительно вскидывая бровь и усмехаясь. Провоцирует, решил я, но потом мысль быстро переменилась. Подыгрывает. Как будто знает, что если всё это произнесут вслух, если это обретёт реальность в словах, то я сломаюсь. Затону как глупый Титаник.       — Пошли уже, людей тормозишь, — сказал Крауч-младший, хлопая меня по плечу и буквально заставляя двигаться вперёд вместе с ними. Мои ноги меня не слушались, голова кружилась, а сердце трепыхалось, как раненая птица.       Может, я всё это время тонул, и только начал плыть к воздуху?