Часть 1

Нина любила свой город. Любила то безграничное спокойствие, которое царило на улицах всегда, когда медленно опускался снег и зацветали первые ландыши, когда солнце нагло слепило в глаза и когда оно скоромно пряталось за серые облака. Любила улыбчивых людей, разодетых в яркие цвета, любила бесконечные фенечки на их тонких запястьях и подвески на шеях, любила сверкающие кольца и серёжки, любила, когда маленькие дети, играя в песочнице, улыбались друг другу, любила, как внимательно за ними следили родители… Нина любила свой город. Она сидела на подоконнике, обняв руками колени, и зачарованно смотрела в окно, наблюдая за маленькими разноцветными точками и задумчиво перебирая пальцами кулон. Хлопнула дверь — нарочито громко, раздражённо, зло, и она испуганно дёрнула острыми плечами. Затем послышались шаги, которые она за последнее время научилась безошибочно отличать от всех других — усталые, шаркающие, они прошли на кухню. Раздался высокий, странный голос матери: — Что случилось? — Ни черта хорошего, — ответил ей хриплый мужской голос, и Нина едва слышно вздохнула. Ничего нового. — Как всегда? — саркастично поинтересовался женский с едва уловимой усмешкой. — Как всегда. «Как всегда», — мысленно повторила за ними Нина и положила подбородок на колени. Казалось, этот диалог она слышала уже раз сотый, одни и те же слова, одна и та же интонация, одна и та же безнадёжность в голосе обоих. И сколько так? Полгода, больше? «Обычные» проблемы на работе столько не длятся. От «обычных» проблем люди не пьют целыми днями. От «обычных» проблем не орут каждый вечер на когда-то любимого человека. «Обычные» проблемы решаются — да, долго, иногда даже слишком долго, но решаются. А Нина чувствовала, что здесь сломалось что-то большее, что-то, что просто так, само, никогда не решится. Снова послышались шаги — на этот раз они явно направлялись к её открытой двери, и Нина, всё с таким же немного отстранённым взглядом, медленно повернула голову, в ожидании смотря на дверь, и через несколько секунд шаги остановились, и её жёлто-зелёные глаза встретились с отцовскими, светло-карими, красноватыми и равнодушными. — Привет, — негромко произнесла она, выжидающе смотря на него, словно намекая, что своим присутствием он отвлекает её от размышлений. — Привет, — медленно ответил отец, и Нина вдруг ужаснулась, разглядывая его лицо, его глаза — что-то в них едва уловимо изменилось, что-то неявное, какая-то маленькая, незначительная деталь… но до чего же они стали другими. Нине казалось, она видела странную, злую, животную жестокость, какую-то угрозу, он смотрел на неё задумчиво, и было в этом молчаливом размышлении что-то пугающее, так что она вдруг почувствовала себя совсем маленькой и беспомощной. Назревало что-то нехорошее. Что-то похожее она чувствовала в те, слава Богу, редкие моменты, когда один ребёнок угрожающе, но неуверенно поднимал руку, зло смотря на другого, а она переводила взгляд на его мать и видела, с какой неловкостью и стыдом она наблюдает за этой картиной, когда она иногда, просто от скуки, включала новости и, каждый раз заново ужасаясь, быстро выключала и ещё долго не могла отойти от этого. Внутри всё леденело, всё становилось жёстким, острым, звенела тишина, было страшно, она чувствовала себя беспомощным, жалким, загнанным в угол зверем. Это парализовало, сбивало с толку, разрезало привычный мир, как нож режет тонкую ткань, это было страшно. Нина моргнула и отвела взгляд. Отец сомкнул губы, брови его дрогнули, затем он еле заметно кивнул своим мыслям и вышел, закрыв за собой дверь. Нехорошее предчувствие. Нина опустила голову, посмотрев на руки, тонкие и красивые, и чуть нахмурилась. Неприятное чувство медленно проникало всё глубже и глубже, разливаясь по всему телу, просачиваясь во все уголки, но одновременно с этим она не готова была всерьёз чего-то опасаться, это казалось слишком нереальным, слишком диким, хотелось верить, всецело и безоглядно, что в этом её любимом городе, а особенно в своём доме, она была в безопасности, что никто и никогда бы даже руку на неё здесь не поднял… И это казалось правдой, а собственные невнятные сомнения — преувеличенной выдумкой; она даже усмехнулась (правда, получилось как-то очень нервно) им и, проведя ладонью по коротким волосам, вновь посмотрела в окно. Однако нехорошее предчувствие не уходило. На улице скоро стемнело, вышла луна, яркая, белая и почти полная, включились приятно-оранжевые фонари, но людей всё равно перестало быть видно. Решив, что «утро вечера мудреннее», и утром странное ощущение уж точно забудется, Нина, всё ещё чуть напряжённая, слезла с подоконника, легла на кровать и укуталась в одеяло. Спать не хотелось совсем, мысли, странно тревожные, беспокойно копошились и ещё больше мешали. Она перевернулась на спину, уставившись в тёмный потолок. В доме стояла звенящая тишина. Так прошло десять минут, потом полчаса, потом час, а Нина всё лежала, лежала, бессонница раздражала её всё больше и больше, неприятное ощущение в груди не уходило, тишина оставалась тишиной... Вздрогнув, она открыла глаза, словно очнувшись от кошмара. Взгляд врезался в темноту — была глухая ночь. Нина попробовала вздохнуть, но в горле будто что-то застряло, она попробовала ещё раз, и зубы вдруг воткнулись во что-то мягкое. Она замерла, не готовая поверить в происходящее. Попыталась дёрнуть руками, и жёсткая верёвка больно содрала кожу с запястьей. Это кошмар. Это снится. Запястья жгло. Нина медленно повернула голову вправо и невольно заорала от ужаса, вытаращив глаза и безумно дёргаясь, но кляп надёжно заглушал звук, так что её едва ли было слышно даже в соседней комнате. Спустя несколько секунд, когда она сумела сесть и отползти к стене, подальше от большого силуэта, глаза наконец привыкли к темноте, и она вдруг узнала в нём отца. Замерла, выжидающе уставившись на него. Стук сердца отдавался по всему телу. Он молчал, рассматривая её тем странным, страшным взглядом — она не могла видеть, но чувствовала его на себе. Увидев в его, кажется, дрожащих руках нож, она издала слабый звук и вдруг окончательно перестала сопротивляться; это спокойное, печальное смирение обволакивало и убаюкивало, собственный конец показался ей ожидаемым, а, может, она просто по-прежнему верила, что всё это было сном… Отец, видимо, наконец решившись, начал медленно приближаться, выставив вперёд нож. Нина не двигалась. Грубые, сильные руки схватили её за шею, задрав голову, так что тряпка запала в горло, и кричать окончательно стало невозможно, и лезвие с нажимом прошлось по впалому, нежному животу. Нина затряслась всем телом. Боль ослепила её, из глаз потекли слёзы, она вновь в ужасе забилась, делая порез только больше, задыхаясь и давясь, пытаясь выплюнуть скомканную тряпку. В глазах потемнело, нож, кажется, перешёл на бедра — Нина не видела, не соображала, просто теперь жгло именно их, она ещё какое-то время извивалась в сильных отцовских руках, но вскоре окончательно сдалась, приняв, что это бессмысленно и что так она делает себе только больнее, и обмякла, перестав даже стонать. Лезвие коснулось горла, и Нине вдруг стало невыносимо горько, ей не хотелось умирать, очень не хотелось, она не верила в это, не верила даже в то, что насилие вообще здесь возможно, ей по-прежнему казалось, что сейчас она проснётся, чистая и здоровая, и люди по-прежнему будут бродить по улицам, улыбаясь друг другу, и дети по-прежнему будут мирно играть друг с другом, потому что не может, не должно быть иначе!.. Раздался пронзительный женский крик — на секунду ей даже показалось, что кричать могла она сама, однако следом послышались шаги, и Нина почувствовала — глаза её уже не открывались — что в комнате появился кто-то ещё. Резко включился свет, и громко, безумно закричала женщина — Нина даже не узнала голос матери. Она не разбирала её слов, но грубые руки отпустили шею, и она, совершенно бессильная, упала на кровать лицом вниз, потеряв сознание.

***

Больница, больница, больница — странное, вымораживающее место. Белые стены, постельное бельё, потолок, халаты, вымученные улыбки покалеченных людей вокруг, бесконечный запах чистоты и лекарств, и какое-то неприятное, поражающее ощущение не-дома. А ещё бесконечный страх, неожиданно много боли, смерти, словно ей вдруг показали изнанку этого прекрасного мира, изнанку, где много крови, где неприятный, пугающий запах болезни, много шрамов, много увечий, много… Нина вздохнула и откинулась на подушку. Живот и шея по-прежнему немного болели, но её волновало даже не это, её безумно пугали шрамы — длинные, тёмно-розовые, жуткие, с ними она вдруг стала будто совершенно другой, не человеком, во всяком случае, не тем, кого она привыкла представлять при слове «человек», а каким-то странным, изуродованным существом, тем, кто имел дело с насилием, с жестокостью, со смертью. Она была словно сверженным, убитым божеством, с позором отправленным на землю. И там, на земле, было невыносимо, просто безумно страшно, там она вдруг стала смертной, там любой мог её покалечить, там за ней охотился он. Откуда взялась эта простая истина, Нина так и не смогла вспомнить, она просто знала это и всё, как люди знают своё имя, она знала, что её хотят убить. Иногда ей казалось, что это сказал ей кто-то, пока она была без сознания, потому что проснулась она уже с этой мыслью. Впрочем, это даже не важно. Врачи, хоть и были очень добры к ней, этому не верили, а вскоре успокоили даже мать, которая была готова чуть ли не в полицию идти пересказывать её слова, а они всё твердили: «Потрясение, шок, пубертат…» Нет, это просто правда. Покинутому божеству всё равно, что происходит вокруг. Покинутое божество ненавидит всех. Покинутое божество знает правду. Её выписали через две недели, но ничего не изменилось. Запах болезни и смерти не отстал от неё, напротив, он будто бы только усилился, как только она вернулась домой, опасность только усилилась, ощущение собственной брошенности, осквернённости, жалкости съедало, беспощадно грызло изнутри, и Нина часами изнывала от страха, заперевшись в комнате. Её не хотели слушать, хотя она повторяла, Господи, сколько раз она повторяла им это! Она видела тревогу, смятение в жёлтых глаза матери, одинокой, оставленной, несчастной женщины, и как же оно её раздражало! Она не хотела писать друзьям, не хотела писать никому, потому что они не поймут, потому что Покинутое Божество никто не понимает! А её хотят убить. Да, её хотят убить! Зарезать, зарезать, как тогда, задушить, искромсать, изувечить, изуродовать, убить, убить, убить! Нина вскочила с кровати. В голове шумело, откуда-то издалека доносились истошные крики, но она привыкла, она устала обращать на них внимание. Сердце бешено стучало, хотя она даже не помнила, что ей снилось. Хотелось плакать. Хотелось кричать от страха. Было слышно, как в соседней комнате, в маминой спальне, работал старенький телевизор — мать часто засыпала под него, убаюканная монотоным голосом диктора. Движимая любопытствм, скукой и тупым желанием сбежать от собственных мыслей, Нина, крадучась, чтобы не разбудить мать и избежать лишних вопросов, прошла в её комнату и с небольшим опасением взглянула на синеватый экран телевизора. Глаза тут же заболели от яркого света. Женщина лет сорока с выцвецшими, как у матери, светлыми волосами и усталым равнодушным взглядом нехотя вещала о чём-то… Нина вздрогнула и прищурилась. На экране замелькали картинки с заблюренными тёмно-бордовыми пятнами, резкие, грубые движения, бежево-белый цвет человеческой кожи… Убийства. Из всего потока, казалось бы, бессвязной, тупой речи дикторши её слух выцепил одно-единственное слово, и Нина замерла, в оцепенении уставившись на экран. По телу пробежали мурашки, её накрыло волной какого-то страшного, неизвестного, дикого чувства, внутри всё перевернулось, голова вдруг закружилась, перед глазами запыгали белые и голубые огоньки, она переступила с ноги на ногу, покачнулась, оперевшись рукой о стену и с трудом глотая ртом воздух. Сердце бешено застучало, отдаваясь в ушах, дышать стало невыносимо тяжело, грудь стягивало, она, не в силах устоять на ногах, начала медленно опускаться на пол, закрывая руками рот, чтобы не заорать во весь голос о ужаса… По щекам потекли слёзы… Её убьют. Стены дома словно окружали, запирали её, загоняли в угол… Нет, это его рук дело, он дойдёт до неё, он найдёт её здесь!.. Не помня себя от ужаса, Нина, трясясь всем телом, на негнущихся ногах вернулась в комнату, включила свет, часто заморгала, затем схватила первый попавшийся под руку рюкзак и, задыхаясь от страха и слёз, начала без разбору запихивать туда все лежащие рядом вещи, всё тело жгло от внутреннего безумия, хотелось разодраться, исчезнуть, сбежать далеко и от всех, прочь, прочь, прочь!.. Она издала глухой, больной стон и впилась зубами в кисть руки, пытаясь сдержать нахлынувшие эмоции… Пошла кровь… Её вкус, металлический запах, казалось, окончательно свёл её с ума… Покинутое Божество, брошенное, металось из стороны в сторону, умоляя вернуть его на небеса… Нина нервно застегнула рюкзак, набросила его себе на плечи, взяла телефон и кошелёк, вышла и быстро заперла за собой дверь. Затем, спотыкаясь и падая, сбежала по лестнице вниз, выскочила на улицу и только сейчас вдруг пришла в себя. В лицо ударил свежий ночной летний воздух, слёзы на щеках подсохли, дышать стало легче, хотя вместо фонарей перед глазами всё ещё беспорядочно прыгали ярко-оранжевые огоньки. Простояв так несколько минут, пока голова окончательно не перестала кружиться, она наконец, правда, уже чуть менее уверенно направилась дальше, куда-то вперёд, просто прочь от дома, от всех, от всех…