Часть 2

Нина шла долго, ноги подкашивались, она слегка покачивалась, словно пьяная, и всё никак не могла остановиться, что-то непреодолимо тянуло её вперёд, заставляя делать шаг за шагом, огоньки прыгали перед глазаи, рёв проносящихся мимо машин оглушал, было страшно, сука, как же было страшно… — Эй! — раздался где-то над самым ухом невыносимо громкий мужской голос, Нина вздрогнула и обернулась, но в темноте всё сливалось в одну чёрную массу с ярко-жёлтыми огоньками. И тут её грубо схватили за предплечье. Внутри всё замерло. — Ты чего тут делаешь? — перед ней возникло неприятного вида мужское лицо, с потрясающе яркими — а может, ей просто в темноте так показалось — светло-голубыми глазами. — Пьяная, что ли? Нину затрясло. Её хотят убить. Её хотят… — Ты отвечать сегодня будешь или нет?! Слова не шли, она испуганно таращилась на него светло-зелёнымии глазами, пока её тонкое, худое тело настойчиво потряхивали. И вдруг пошли слёзы… Ну почему так страшно… За что… — Ну всё-всё, поехали, — её аккуратно подтолкнули куда-то вправо, и она оказалась в машине. На мягком, чёрном кресле… Внутри всё надрывалось от ужаса, в какой-то момент в голове промелькнула мысль, что лучше бы она просто уже наконец отрубилась, и всё равно, что будет дальше, только бы перестать бояться… Голова неприятно кружилась. Мужчина сел рядом, крепко взяв её за тонкие запястья. Машина тронулась. Перед глазами помутнело…

***

Было холодно. Нина разлепила глаза, чуть приподнялась на локтях и, часто моргая, завертела головой. В нос ударил неприятный запах сырости и железа. Всё вокуг было светло-серым… А потом взгляд наконец сфокусировался, и Нина чуть не вскрикнула от ужаса — перед ней чёрт знает откуда нарисовалась решётка. Под ней — старенькая скамейка. Лежать на ней было неудобно. И холодно. Нина, закашлявшись, села, подогнув под себя ноги. Да уж… — Привет, — девушка, сидевшая в дугом угле камеры, вдруг обернулась, затем медленно встала и подошла ближе. Глаза у неё были… красивые… голубые-голубые, Нина в жизни не видела таких голубых глаз. Длинные, светлые волосы, аккуратно собранные в хвост, тонкие бледные губы, и выражение лица у неё было такое спокойное-спокойное… — Привет, — нервно улыбнулась Нина, продолжая тупо её рассматривать. — Нина, — она протянула ей руку — та дрожала. — Сора, — девушка улыбнулась. Пальцы у неё были бледые, тонкие. — Ну и что ты натворила? Нина зморгала, пытаясь вспомнить, что произошло. И её затрясло сильнее… — Меня хотят убить… — несвоим голосом затянула она, снова начиная захлёбываться слезами. — Ну всё-всё-всё, ты чего, — Сора на секунду запнулась, но затем всё-таки притянула её к себе и осторожно обняла. — Во всяком случае, здесь тебя точно не достанут, — усмехнулась она. Сора пахла сладковатым приторным молоком — её запах успокаивал, усыплял, и чем дольше Нина прижималась к её груди, тем больше поражалась тому, как этот ангел оказлся здесь. Наконец, отцепившись от неё, Нина подняла свои заплаканные, но любопытные глаза: — А ты… ну, как здесь? — Хе-хе, — она села на пол, скрестив ноги по-турецки, на губах её заиграла насмешливая улыбка. — Я — социально-опасная. Вообще я думаю, что ты тоже. Но не суть. В общем, что случилось-то… Ну, сказала я, значит, матери, что боюсь… — казалось, что настроение её менялось с каждым словом, и Нина никак не успевала под него подстраиваться, — … боюсь… — Сора нервно накрутила на палец светлый локон, нахмурилась и наконец с явным трудом выдавила из себя: — Понимаешь, вот мы так живём, да, а мне всё казалось, что придёт кто-то… ну, не такой. И что ему помешает всех зарезать? — она подняла на неё свои небесно-голубые глаза, и они вдруг показались Нине невыносимо грустными. — Понимаешь?.. — едва слышно повторила она. — Наверное, — тихо ответила она, сглотнув ком в горле. — Эй, — решётка затряслась и зазвнела от удара. — Нина, да? — снаружи стоял мужчина в форме, держа в руках стопку бумаг. — Проснулась, значит. У тебя сто шестьдесят вторая, поздавляю, ты теперь соц опасная, — он презрительно усмехнулся. — Ну и нахрена ты из дома сбежала, дурочка? Нина нахмурилась. — Ладно. Пять дней у тебя. Мать через десять минут придёт. — А зачем ты из дома сбежала? — с любопытством склонила голову Сора, как только мужична ушёл. — Ни зачем… Ну страшно мне… Убью-ют… — Ладно, чего ты, не надо, — поджав губы, она провела рукой по её спине. — Не надо плакать. — Сора залезла в карман и достала пачку сигарет с зажигалкой. — Будешь? — Я не курю, — качнула головой Нина. — Ну как хочешь, — она подожгла сигарету, нервно оглянувшись, и с явным удовольствием затянулась. Нина глубоко вздохнула и потёрла руками лицо. Она в тюрьме — просто потрясающе! Ну что может быть лучше! Голова неприятно гудела, сил не было ни на что, даже на то, чтобы поверить в происходящее. Она легла на пол и пустым взглядом уставилась в потолок. Хотелось плакать, очень хотелось. Сбоку к низкому тёмно-серому потолку поднимался сизый дымок Сориной сигареты. — Нина! Нина вздрогнула и открыла глаза. Жаль, но клетка никуда не исчезла, и потому она неохотно перевернула своё ноющее тело на бок и увидела всё того же полицейского, в ожидании смотрящего на неё с другой стороны решётки. — Пойдём, с матерью поговоришь. Девушка, чуть покачиваясь, поднялась на ноги и подошла к толстой, железной двери. Выглядело это жутко. Мужчина просунул руки через решётку, застягнул наручники на её тонких запястьях, а затем отпер дверь и вывел её, держа за предплечье. Снаружи тоже было сыро и холодно. Куда делся тот мир, где все улыбались, где на площадках играли счастливые дети?! Где её город, куда её привезли?! Зачем, за что?! Почему её мир вдруг стал таким злым?! Её завели в крохотную комнатку, где на потолке старая лампочка прерывисто мигала нездорово-жёлтым светом. Посадили на облезлую скамейку перед маленьким решётчатым окошком. А затем в нём вдруг возникло мамино лицо — какое-то постаревшее, бледное и заплаканное. Наверное, ей тоже не нравился этот мир… И тут внутри что-то щёлкнуло. — Почему ты меня не защитила?! Почему он был у нас дома?! — не своим голосом заорала Нина, пытаясь перекричать вспыхнувшие в её голове воспоминания; перед глазами поплыло, в последний момент она, кажется, увидела какой-то неописуемый ужас в маминых глазах — таких же, как у неё, светло-зелёных в крапинку, цвета высохшей травы, потом её затрясло, голос задрожал и охрип, она продолжала орать, она злилась, она была просто безумно зла, и зло это, как и дикий, животный страх, исходило откуда-то изнутри, в ней словно что-то поселилось и теперь нагло управляло её худым, изнурённым телом, а Нина, маленькая безвольная девочка, спрятавшись в углу, с широко открытыми глазами испуганно следила за всем этим. Она почти не помнила, что говорила, но зато хорошо помнила, как в конце уводили заплаканную мать, как странно на неё смотрел полицейский и как странно на неё посмотрела Сора, когда её вернули в камеру — ей было интересно, она подняла на неё голову, но вдруг замерла и застыла с открытым ртом, так и не решившись ничего сказать. В тот день ещё долго было страшно — она сидела, забившись в угол, и слёзы как-то сами собой стекали по щекам, а Сора как-то по-странному смотрела на неё своими спокойными глазами и задумчиво выкуривала сигарету за сигаретой…

***

Она проснулась от неприятного металлического звона и тут же застонала от огорчения, по-прежнему обнаружив себя в тюрьме. Какого чёрта она валяется на полу?.. — Доброе утро, — кивнула ей Сора, свесившись со своей койки. — Ну-у, что вчера было? Нина, нахумрившись, села и потёрла пальцами виски. Воспоминания шли только размытым, туманным облаком. — Не помню… Страшно было… — Она встала, неуверенно подошла к решётке, взялась за неё руками и медленно протянула: — Я хочу домой… — Я тоже, — неожиданно грустно донеслось до неё сзади. Пять дней — это немного. Переживём. — Это странно. — Что странно? — Всё это. Оно… не для нас как будто. Послышался тихий скрип койки — Сора встала, подошла к ней, тоже коснулась пальцами решётки и едва слышно произнесла: — Для нас, просто ты не знаешь, кто мы. — Я лучше, чем тот, кому нужна эта клетка, — Нина неосознанно сильнее сжала решётку, голос звучал неуверенно и едва заметно подрагивал, как же безумно хотелось подтверждения, как же хотелось заорать: «Ну лучше же, да?!» Сора не ответила, только взглянула на неё, и Нина вдруг испугалась её задумчивых небесных глаз, в которых так и читалось: «Сомневаюсь». Отчего-то они долго не разговаривали после этого — никому не хотелось. Еда, от которой тошнит, холодный грязный пол, бесконечные наручники и бесконечная решётка… В голове так и стояли собственные слова: «Оно… не для нас как будто», а затем долгий, грустный взгляд голубых глаз — «Сомневаюсь». Но не может же один и тот же человек принадлежать тому счастливому, лучшему миру, в котором она жила до недавнего времени и вот этой клетке! Почему она верит Соре? «Может, потому что с тобой чёрт знает что происходит?!» — неожиданно заорал внутренний голос, и Нина вздрогнула. Может, потому что не может человек с таким животным страхом внутри построить тот счастливый мир, не может не убивать? Она даже не помнит толком, что творила! И чем она хуже других? Значит, они тоже не могут не убивать? И что тогда будет с этим миром? Значит, он всё равно сломается? Сломается всё, что она так любит, всё, с чем она жила, во что верила все свои шестнадцать лет? Нина с придавленные стоном сползла по стене — чувство, будто весь мир рушится на её глазах, рассыпается у неё в руках, как песок, появилось внутри белым пятном и медленно растекалось по телу… Ничего они не построят. Ничего не будет. Ничего не получится. Ни-че-го… — Сора, — едва слышно позвала Нина, по-прежнему смотря на свои руки, — ей очень хотелось просто услышать чужой голос, убедиться в том, что в этих обломках она не осталась одна. — Сора, ты никогда не думала, что ничего не получится? Сора несколько секунд смотрела на неё нечитаемым взглядом — то ли там была задумчивость, то ли грусть, то ли равнодушие, то ли интерес, а затем медленно кивнула и негромко произнесла: — Я понимаю, о чём ты. Знаешь… — она вздохнула и распустила свои светлые волосы — надо сказать, став ещё красивее, — иногда стоит хотя бы попробовать. — Ты в это не веришь? — Ну а как в это можно верить? Я же вижу место, в котором мы оказались, вижу… тебя, — она ненадолго замолчала, а затем усмехнулась и тихо, обращаясь скорее к самой себе, добавила, — это ты меня ещё не видела. — Страшно, — выдохнула Нина. — Ты поэтому так верила в то, что придёт… такой, да? Сора кивнула. — В некоторой степени мы все — такие. Что-то невыносимо изводило её изнутри, вгрызалось в сердце и неприятно скреблось в груди, Нина билась головой об пол, заворачивалась в грязненькое серое одеяло и пряталась в нём с головой, не ела, ела слишком много, а потом долго блевала, кричала и сидела молча, плакала и равнодушным взглядом смотрела в потолок, а оно всё не уходило, продолжая грызть её изнутри! «Меня убьют» и «Мир рухнет» перемешались в одну страшную серую массу, такую же серую, как всё вокруг, от неё хотелось дрожать, плакать и хныкать, как маленький испуганный ребёнок, но сколько бы она этого не делала, было мало, воздуха начинало постоянно не хватать, ноги подгибались, руки тряслись, хотелось с разбегу разбить голову о стену… Чёрт, как же страшно… Сора была права — пять дней — это немного, и они действительно пережили их довольно быстро — а может, из-за страха у неё просто потерялось ощущение времени. И всё-таки странно было выходить в ничуть не изменившийся мир, когда в её голове он уже безвозвратно рассыпался. А ещё немного ослабщий в неволе страх перед отцом вспыхнул с новой, какой-то ещё более безумной силой, как только её вывели на улицу — казалось, едва только от неё отойдёт полицейский, как во рту снова окажется кляп, на запястьях — верёвка, а по животу снова пройдётся острое лезвие ножа… И глаза его, страшные, тихие… — Сора, — негромко позвала она, — ты… одна живёшь? — Да, и слава Богу. — Можно к тебе? Я не хочу домой, он меня там найдёт и убьё-ёт, — на последнем слове голос всегда начинал дрожать, а в горле вставал ком. — Пожа-алуйста. Сора несколько секунд задумчиво смотрела на неё, словно не до конца веря её словам, но затем наконец улыбнулась и кивнула: — Ну, если тебе надо, то поехали. Мать отпустила её без проблем — ей это, конечно, всё жутко не нравилось, но она никогда не умела стоять на своём, особенно видя, в какую истерику впадала Нина при любом упоминании о «возвращении домой» — причём истерику явно настоящую, да и Сора прекрасно умела располагать к себе людей. В общем, всё сложилось так, что через два часа Сора уже открывала перед ней дверь своей квартиры, находящейся, слава Богу, достаточно далеко от её дома. Внутри было как-то пустовато, но очень тихо, спокойно, словно квартира эта было полным продолжением своей хозяйки; здесь было много голубого, но темно, бо́льшая часть мебели и вещей была старая, потёртая, и потому здесь было удивительно уютно. Сильно пахло сигаретами, было очень душно, Нине с непривычки постоянно хотелось кашлять. А вот в Сориной комнате, в маленькой спальне с узкой деревянной кроватью и старым письменным столом, мир был совсем другим — казалось, все вещи из квартиры перенесли в эту, чуть ли не самую маленькую комнату из всех, здесь было грязновато, но не слишком, пыльно, везде валялись окурки, где-то был рассыпан пепел, на кровати возвышалась куча одежды всех оттенков синего и голубого. — Могу предложить диван на кухне, — выдохнув, сказала Сора, закончив показывать ей квартиру. — Он мягкий, — она серьёзно посмотрела на Нину и, поймав её растерянный взгляд, который, видимо, показался ей очень забавным, усмехнулась. Нина неловко повторила её улыбку. Диван на кухне был маленьким, так что Нина, хоть и не была высокой, всё равно не могла вытянуться на нём в полный рост, светло-коричневый, изодранный и правда очень мягкий. Она с удовольствием забралась на него, поджав под себя ноги и устало прикрыв глаза; Сора села рядом, закурила новую сигарету и от нечего делать нажала на кнопку пульта от небольшого старого телевизора, стоявшего на столе напротив. Экран тут же загорелся неприятно-голубым, замигал, а затем появился мужчина лет сорока, в сером костюме и тёмно-красном галстуке; Нина открыла глаза и нахмурилась, хотя уже ничего не слышала. — Произошла череда убийств… Ей показалось, что сердце сейчас остановится. Воздуха не хватало. Она, дрожа всем телом, встала на колени, но на мягком диване не на что было опереться, земля уходила из-под неё, она тщетно глотал ртом воздух, но он почему-то не шёл, застревая в горле… — Тише-тише… — начала было Сора, ласково взяв её за рёбра, и Нину вдруг обожгли чужие прикосновения, она, обезумев, завизжала, рванув от неё, как одичавшая собака, но мягкая подушка дивана прогнулась под ней, и она вдруг свалилась с него, ударившись головой о пол.