Глава 1. Тёмная сторона

Вопреки тому, что барон фон Вайсвальд пребывал в пути уже несколько месяцев — из знойного Алжира морем в родную Германию, а оттуда обратно в Россию на почтовых, — отдохнуть не позволяло нечто, чему он еще не придумал названия. Чувств было слишком много. От их переизбытка и от того, что барон находился с ними наедине, он перестал различать, какое сильнее воротит с души: отвращение, ненависть, оскорбление или отчаяние? Какое из означенных выше чувств побуждает его погонять лошадей без остановки в страну, где от его сына откусывали по кусочку? Ответ очевиден.       Бароном руководила месть.       — Ваша милость, — слуга господина Лисовского поклонился фон Вайсвальду, — их сиятельству требуется закончить утренний туалет, он прибудет через несколько минут. Вы желаете чаю? Быть может, кофия?       — Позже, — ответил барон на русском. Язык сей барону не нравился. Подчас на нем приходилось говорить целыми предложениями, он слышался ему рычащим и грубым. То ли дело отдельные слова — дождь, февраль… Однако любимым у барона все же было слово — «встречаться». Вот так парадокс! В России ему предстояло встретиться со столькими людьми, которым в свой черед предстояло встретить смерть. Неудивительно, что барону фон Вайсвальду нравилось это слово.       Удивительным было другое. Как в его-то почтенных летах — а было барону всего сорок семь, — он решительно не чувствует ни усталости, присущей каждому живому существу после утомительно долгого путешествия, ни сонливости, присущей все тем же после почти нескольких бессонных ночей? Куда делась естественная ломота в костях после нескольких часов непрерывного сидения в карете? В какие мозговые недра впиталась головная боль от беспрерывной тряски на ухабистой дороге и надоедливого лязганья рессор? Неужто душевный раздор может так критически повлиять на физическое состояние?..       — Сердечно приветствую вас, друг мой! Признаться, я не ждал вас так рано.       Барон обернулся: Лисовский при полном параде вплыл в гостиную. Этого пожилого джентльмена знали все, но не знал по-настоящему никто. Улыбчивый и не в меру сентиментальный, он был необычайно прозорлив и хитер; иной раз барон фон Вайсвальд задумывался, а не сам ли Лисовский придумал искусство лицедейства? Так мастерски перевоплощаться, так виртуозно играть роль конфузливого старого разини, безусловно, вызывающую умиление, при этом пряча под маскою лицо неумолимого стратега, смог бы разве что какой-нибудь признанный актер, да и то — навряд ли.       — Прошу, — доброжелательно продолжал князь, — извините мне эту невинную задержку! Старость — не радость. Будь мне хотя бы пятьдесят, я бы не задержал вас более позволительного. Но вы, мниться мне, осунулись, в сравнении с прошлым годом — кожа да кости, нехорошо! Не желаете передохнуть с дороги? Покои для вас уже подготовили.       — Уверяю вас: это лишнее, — сказал барон. — Вы знаете: я ждал достаточно, приступим же скорее к делу.       — Конечно-конечно. Но не откажетесь же вы выпить чашечку чая в скромном обществе старика?       Лисовский улыбнулся. С такой обворожительной трогательностью, что барону ничего не оставалось, как согласиться на чаепитие, хотя вкуса чая он совсем не почувствовал. Последнее время языковые рецепторы перестали удивлять его тем вкусовым разнообразием, которое раньше вызывала у него пища. Он ел и пил лишь для поддержания жизни.       Лисовский же потягивал свой чай с завидным удовольствием.       — Вы уверены, — сказал он, — что оно того стоит?       — Я не смогу жить, пока живы они, — ответил барон.       — Вы поступаете глупо, вашему сыну это не нужно.       — Это нужно мне.       — Значит, вы редкостный эгоист. А еще — болван! Вам предоставили шанс сейчас же отправиться к мальчику, но вы его отринули. И отчего?       — Легко говорить, когда это касается не вашего ребенка. — Барон подавленно ухмыльнулся. — Понимаю.       — Я вовсе не против того, чтобы вы отомстили обидчикам вашего сына, но это навлечет на вас неприятности.       — Не стоит изводиться беспокойствами по этому поводу, сударь, я все продумал. Через несколько месяцев я покину это гиблое место навсегда. Даже если впоследствии меня разоблачат, какое мне дело до того? Моего сына не пощадили. Каждая тварь речёт о нем с презрением, как будто знала его лично. Как будто имеет право судить его! Как могу я спать спокойно, зная, что преступники, поправшие его честь, на свободе и продолжают поливать грязью его чистую душу? Вы бы смогли, будь ваш сын изнасилован толпою нелюдей, недостойных ходить с ним по одной земле и дышать с ним одним воздухом? Клянусь честью, клянусь сердцем, я уничтожу их всех до единого! Всех, кто только посмел смотреть в его невинные глаза с жестокой похотью; всех, кто обошелся с ним, как с вещью; всех, кто даже позволил себе думать о нем, как об объекте сладострастия!..       Барон подался вперед и, уперев локти в колени, закрыл лицо руками. Ладони коснулись горячего лба. И только тогда он понял, что устал — смертельно устал. Не физически, нет. Морально. Он так устал думать, так устал снова и снова воспроизводить в памяти образ любимого существа, попранного грязными нечестивцами. Бедное дитя, как ты страдало!       Сердце, коим барон поклялся стереть с лица земли этих чудовищ, рвалось на части от несправедливости и обиды. Как посмели они причинить боль самому дорогому, что у него есть? Как глубоко спала их совесть, если при несчастном виде мальчика она не стиснула их сердца жалостью? Даже не тронула? Да и были ли у них сердца?..       — Вам прежде доводилось убивать людей? — нарушил тишину князь Лисовский.       — Это не люди, — сказал фон Вайсвальд, отнимая руки от лица.       — И все-таки оболочку они имеют человеческую.       — И только. Душ в этих жалких оболочках нет.       — Вы христианин?       — Я — атеист.       — Тем проще. Однако что-то подсказывает мне, что вы отреклись от Бога сравнительно недавно?       — А вы, как я понимаю, православный? — резко вопросил фон Вайсвальд.       — Правильно понимаете.       Барон снова ухмыльнулся — на сей раз насмешливо. Ему было совершенно плевать на то, что он, возможно, оскорбит чувства старика.       — Что понуждает вас насмехаться над моим ответом? — спросил тот.       — Вы еще спрашиваете! — Барон не удержал смешка. — Ах, любезный князь, право, я крайне удивлен тому, как вы еще сохранили это нежное чувство благоговения к тому, кто слеп и глух к мольбам людей! Скажите же, ответьте на вопрос: если Господь есть, если Он существует, как мог Он позволить свершиться подобному злодейству? За что так сурово наказал моего ангела?..       — Вы знали своего ангела достаточно, чтобы судить подобным образом о его поведении?       Кровь ударила барону в голову. Он едва возобладал над собою, чтобы не опрокинуть кресло, в котором восседал Лисовский!       — Вы ухмыляетесь, ваше сиятельство? — сказал барон, вопреки тугому кому, вставшему у него в горле. — Вы потешаетесь над моим горем?..       — Напротив. Ваша история потрясающа, и искренно тронула меня — поверьте. — Лисовский примирительно положил руку барону на колено. — Ведь вы узнали вашего сына совсем недавно. Каково это — получить то, чего желали долгие двадцать с лишним лет?       — Это…       — Согласитесь — неожиданно! — Князь хохотнул.       Барон натянуто улыбнулся.       — Это — счастье, ваше сиятельство. Когда мы встретимся в следующий раз, я больше никогда не отпущу его…       — Не смею и предположить, что вы сейчас переживаете, так как сам был обделен этим наивысшим небесным даром — иметь дитя, а только понять могу вполне. Мне этот мальчик так же впал в сердце. Он не заслужил того, на что обрёк его ваш племянник.       — Эта недостойная каналья не заслуживает называться моим племянником, — отрезал барон. — Впредь не применяйте ко мне этого слова относительного покойного князя Леманна. Будь он жив, я был убил его. Как жаль, что мне уже не представится такой возможности…       — Увы.       Барон ничего не ответил — ушел в свои мысли. Теперь он часто уходил в себя. Снова вспоминая то, от чего желал избавиться. Ему бы даже хотелось, чтобы Лисовский наконец заговорил — чтобы покинуть пагубные мысли, которые преследовали его и днем и ночью.       — Но не будьте же так опрометчивы, друг мой, — сказал Лисовский. — Совет все еще оплакивает смерть ваше плем… Леманна, тогда как Уотана отнюдь не жалует. Вы читали дневник, кой этот нечестивец написал от имени вашего сына?       — Боюсь, что, если моих глаз только коснется эта лживая книжонка, тогда я разоблачу себя раньше времени. До последнего мне бы хотелось оставаться инкогнито.       — Тогда лучше воздержитесь от чтения оного.       — К чему мне эта грязная ложь, подчас я знаю правду? Мой сын никогда не был развратником, я знаю это, и говорю так не потому, что я — его отец и слепо идеализирую его, нет. Я знаю это, потому что видел — собственными глазами видел!       — Что вы видели?       Хватило одного взгляда барона, чтобы господин Лисовский больше не задавал вопросов более очевидных.       — Ах, это кошмар, — сказал старик. — Мне очень жаль.       — Тогда я еще не знал, что Уотан мне сын, — продолжал барон, — и все-таки оттащил злодея от него и велел тому убираться прочь. Я, насколько вы помните, прибыл тогда к Эбнеру.       — Эбнер — это?..       — Леманн.       — А! — Лисовский рассмеялся собственной несообразительности. — Извините старика! Ну, Леманн, ну, окаянный, и проблемку же ты нам задал! Чёрт ногу сломит в ваших этих немецких именах, здесь-то у него было имя русское. Кто же помнит, что его при рождении Эбнером звали? Здесь он у нас Александром Рудольфовичем был. Так-так, и что же дальше?       — Этими визитами меня обязала покойная сестра. Она молила меня присматривать за Эбнером, наставлять его на путь истинный, но разве это было возможно, ваше сиятельство? Ведь он и в детские лета не отличался податливостью, я уже молчу о добродетели! А только сестра полагала иначе — она надеялась, что он исправится…       — Мать не может видеть свое дитя ужасным. Ведь и вы, как мне кажется, не лучше вашей сестры, барон. Мне бы хотелось ошибаться, но неужто вы бы с легкостью не осудили жертву насилия, не будь она вашим дитятей?       Будь у барона возможность, он бы многое сказал Лисовскому. Но Лисовский был ему нужен. Без него он бы утонул в этом бушующем море несправедливости под названием жизнь.       — Искренно надеюсь, — сдержанно сказал фон Вайсвальд, — что вы это не всерьез, ваше сиятельство, поскольку позволил себе считать, что вы лучшего обо мне мнения. Я никогда не был несправедлив к тем, кого напрасно обидели.       — А к тем, кого обидели по заслугам?       — Разве можно обидеть по заслугам?       — Разве вы приехали сюда не для того, чтобы наказать обидчиков вашего сына по заслугам?       — Это не одно и то же. Вы намекаете на то, что мой сын дал повод с собою так обойтись.       — Намекаю.       — Вы были свидетелем этого возмутительного поведения у него?       — Отнюдь. Это был самый скромный молодой человек из всех, кого я когда-либо знал, а прожил я шесть десятков лет — срок немалый. Неудивительно, что именно он угодил в руки к злодею.       — К чему тогда эти неприличные намеки?       — Друг мой. — Лисовский вздохнул и сложил руки на шарообразном животе. — Я лишь проверял вас.       — Быть может, вы осудите меня за то, что я сейчас скажу, но, князь, даже если бы мой сын был заподозрен в чем-то непристойном, это еще не повод его насиловать. Человек — неприкосновенен, и никто не смеет прикасаться к нему без его дозволения.       Лисовский медленно кивнул, как будто впервые в жизни обдумывал эту простую истину, после чего сказал:       — Знаете, барон, для вашего пола и титула вы слишком уж благонравны. Не даром Уотан — ваш сын.       Зардевшись от гордости, фон Вайсвальд впервые за долгое время улыбнулся. Наконец-то искренне, без вымученной натуги. Все потому, что эти слова были необходимы ему как воздух. Еще никто не хвалил его сына. По пути в княжеский особняк он только и слышал о том, что Уотан — редкостная мразь, заслуживающая того, что получила. Все думали, что он погиб при побеге. Благодаря господину Лисовскому, подстроившему его смерть, Уотан отныне в безопасности. Он начал новую жизнь под новым именем. И он ждет отца.       — Быть может, ну ее к черту эту месть, а, Георг? — словно читая его мысли, сказал Лисовский. Впрочем, кто его знает? Ведь он был магом. Барон не мог судить о том, что он умел, а чем был обделен. Ни барон, ни его сестра не имели колдовского дара.       — К чему тебе губить приятную будущность подле того, — продолжал князь, с удивительной легкостью перейдя на «ты» (отчего-то в России это не считалось грубостью), — кого ты любишь, ради дюжины истых дураков? Ведь некоторые из них маги, как ты одолеешь их?       — Способ есть, — ответствовал барон. — Моя жена Хелен пособит мне, подчас прибудет в Россию. На время она передаст мне часть своей силы, так что каждый получит то, что заслужил. Мало не покажется.       — Ведь это большой грех.       — Странно слышать это от государственного человека.       — Что ты хочешь этим сказать?       — То и хочу, что занимать такие должности и печься о грехах — несопоставимые друг с другом вещи, сударь. Здесь, в зените общества, нет ни единого праведника. Каждый снискал себе теплое местечко благодаря собственной проницательности. Каждому пришлось поступиться совестью, чтобы жить дорого и фривольно. Если, конечно, вы не были рождены колдуном.       — В отличие от тебя, я обладаю силой, но едва ли магу удастся выйти в люди, обладай он силой. Мой отец никогда не занимал высоких должностей, а мать, будучи колдуньей, занимала пост посланницы и особенно не выделялась. Да, пришлось работать вдвое лучше нее. Да, пришлось подставить парочку недоумков и повес, изнеженных богатой жизнью от рождения. Если не я, то кто-нибудь другой обязательно бы… подвинул их.       — А я бы не смог. Я бы лучше жил скромно, чем жестоко подставил ни в чем не повинного человека, пусть и отъявленного повесу.       — Добрые недолго живут, сынок. Тебе повезло, что ты имел прославленного родителя.       — Который, однако, сделал мою жизнь невыносимой.       — Почему же?       — Он не дал мне благословения на брак с той, кого я любил больше всех на свете.       — Почему не разрешил? Посчитал ее семью недостаточно знатной, родовитой и прочая дурь?       — Именно. Если бы он разрешил нам с Меррон сочетаться священными узами, мы были бы счастливы. Уотан никогда бы не узнал того, на что его обрёк этот предатель, этот нечестивец…       — Почему, к слову, она скрыла от тебя свою беременность?       — Вы еще спрашиваете? Тогда и у нее и у меня уже были свои собственные семьи. Она не хотела позора. Представьте только, что ждало бы бедняжку, открой она миру, что ребенок, которого она родила — не от мужа, но от любовника.       — Но с той поры вы больше не встречались ведь?       — Меррон оборвала со мной всякую связь. «Для нашей же безопасности», — сказала она. Откуда же я мог знать, что от одной единственной связи она понесёт?..       — Пути Господни неисповедимы.       — Да уж…       Фон Вайсвальд тяжело вздохнул и, опустив голову, разочарованно покачал головой — своему ли несчастному прошлому, своему ли надменному отцу, а может, и тому, и другому, он бы и сам не ответил.       — И все-таки, — сказал Лисовский, — подумай о душе, Георг. Подумай о ее спасении от этих пагубных мыслей, ни к чему переходить на тёмную сторону, чтобы потом тебя изгнали из рая и низвергли в ад…       — Моя душа возопила об отмщении, — сказал Георг, — значит, так было угодно вашему Господу.       Вечером князь Лисовский дал прием, на коем собралось так называемое благородное общество. Каждый гость выражал барону фон Вайсвальду соболезнования по поводу кончины племянника. В устах вертопрахов этот недостойный пес, обрекший его сына и своего двоюродного брата на самые ужасные страдания, остался мучеником. Его убили, растерзали — его, святого человека! Откуда этим глупым людишкам было знать, что Эбнер Леманн, которого они так боготворили, являлся редкостной сволочью, развлекающей государственных мужей вертепом? Что в конечном счете уверенность в собственной непобедимости привела его в могилу? Что его сердце пронзил шпагою вовсе не Уотан, но виконт де Дюруа, защищавший его в ту достопамятную ночь? Уотан, сытый по горло сумасбродствами и жестокостью Леманна, сбежал в дом к де Дюруа, но Леманн настиг их и намеревался уничтожить — и поплатился за то жизнью.       Но они этого не знали. Безмозглые любезники, не имеющего собственного мнения, но кивающие всему, что им скажут, словно деревянные болванчики, даже не догадывались об истинном положении вещей. Потому что у них был подложный дневник, которого Уотан никогда не писал. Чтиво это являлось модным — его читали в салонах, в будуарах и на вот таких вот скромных собраниях. Сегодня из уважения к барону фон Вайсвальду, племянника которого «эта тварь погубила», дневник, к счастью, даже не принесли.       Георга пытались втянуть в беседу, но он лишь вяло отвечал на вопросы и уходил от бездельников. Разговаривать с ними — прославляющими убийцу и проклинающими ангела, — противилась самая душа барона. Он смотрел в их глаза, слышал, что произносили их уста — и не мог выдержать этого без раздражения и злости. Ложь! Неправда! Как можете вы не понимать, кто есть злодей?..       В конечном счете Георг отправился в сад. Лисовский, весь вечер наблюдающий его безучастие и удрученность, вознамерился составить барону компанию, но тот сказал:       — Будьте с гостями, ваше сиятельство. Я хочу побыть один.       И пусть в одиночестве ему было во столь же наивысшей степени скверно, а только толпа угодников и фатов оказала на его нервы самое что ни на есть худшее действие. Правда, снова оставшись наедине с собой, Георг впустил в сердце уже знакомые воспоминания того дня, когда год назад приехал навестить Леманна. Когда впервые увидел своего сына. Когда спас его от насильника.       Барон фон Вайсвальд, не находя себе места, решил покинуть и сад, надеясь тем самым выветрить из памяти сии невыносимые минуты. Если бы это еще помогло — просто уйти, уйти подальше, чтобы все забыть…       — Ваша милость, куда же вы одни?.. — забеспокоился верный камердинер барона Ганс. — Места это дикие — как есть дикие! Как же я отпущу вас одного — греха не оберемся!..       — Полно болтать ерунду, — сказал барон. — Оставайся в особняке. Как только вернусь — доложишь обо всем, что удастся разузнать. Мне важна каждая деталь, даже самая незначительная. Но не шибко-то навязывайся к его слугам, чтобы не заподозрили неладного. Я знаю, — фон Вайсвальд улыбнулся и потрепал юношу по плечу, — каким ты можешь быть убедительным. Ну, ступай.       — Да, ваша милость.       Он знал — Ганс справится. Даром что молодой — зато смышленый, кому угодно мозги запудрит.       Барон тем временем решил отправиться… куда? Да куда глаза глядят. Вниз по дорожке, ведущей к опушке леса. Там барон, вопреки густому кваканью лягушек, стрекоту цикад, назойливо жужжащим насекомым и немилосердно жалящим кожу комарам, опустился на неказистую грубо сколоченную скамеечку у берега озера — маслянистого и неподвижного. По краям затянутого россыпью болотной ряски и, судя по запаху, загнивающего.       Барон вытянул из кармана кафтана розовую ленточку, которой некогда Уотан подвязывал волосы. Он украл ее в последний день своего пребывания здесь в прошлом году. В память о Меррон. Но ленточка была не единственным, что фон Вайсвальд бессовестно стащил из покоев сына.       Развернув нагретый теплом тела листок бумаги, барон подставил начертанные на ней умилительные наброски кошек под лунный свет. Это нарисовал его мальчик, его Уотан. Сердце Георга привычно сжалось от тоски и горя. Но даже несмотря на боль, он улыбнулся. Слезы прочертили две ровные полосы на его изможденном лице. Барон никогда не любил кошек, но эти стали его любимыми. Его мальчик боготворил этих странных и самостоятельных созданий, он видел в них красоту, изящество, совершенство. Теперь и сам барон это видел. Еще удивлялся, как мог не видеть раньше! Кошки и впрямь чудесны. Невероятны.       Георг так часто обращал взоры на рисунок, что старательно выведенные Уотаном штрихи начали блекнуть и стираться — особенно в сгибе по середине. Барон знал эти наброски наизусть, но заставить себя не смотреть на них — не мог. Когда-то рука его бесценного сокровища выводила эти линии, когда-то он щурил глаза, закусывал нижнюю губу и презабавно высовывал кончик языка, чтобы вывести карандашом эти мягкие штрихи. Барон улыбнулся в очередной раз и смахнул с лица слезы.       «Мы будем счастливы, — мысленно пообещал себе он, в который раз осыпая драгоценную бумагу поцелуями. — Я отомщу за тебя, чего бы мне это не стоило». Затем ленточка и аккуратно сложенный надвое рисунок отправились обратно в карман. Эти предметы придавали Георгу уверенности и возвращали присутствие духа. Но пожалуй, самое главное — с ними он чувствовал, что его мальчик с ним, что он рядом.       Вместе у них все получится.