Глава 2. Уотан

Эбнер ненавидел дядюшку. Два года назад они рассорились, что называется, в пух и прах, и барону пришлось уехать домой раньше времени. Вертеп! Подумать только, до чего опустился его племянник!       — Всего я мог ожидать от тебя, — выпалил тогда барон, — но не этого!..       — Ну и что вы сделаете? — с нахальной уверенностью отвечал Леманн. — Пойдёте против государства? Пойдете в Совет и обличите в каждой сидящей там заднице прелюбодея? Знаете, что они вам скажут?       Георг дал Эбнеру пощечину, которая того лишь позабавила.       — Больше никогда не возвращайся, — тем не менее сурово сказал он, — чтобы не получить пощечины в ответ. Поверь: моя тебе не понравится, дядюшка.       Он облизнул губу, на которую из носа, прочертив темную дорожку, скользнула капля крови.       Но Георг все равно вернулся спустя год. Не ради Эбнера — ради обещания, данного сестре, и жены Эбнера — Шеннон. Девочка ни в чем не виновата, она такая же его заложница, как те несчастные горничные, которых он предоставляет в пользование светским мужам. Эбнер знал секрет семьи Шеннон — и шантажировал девушку.       — Я ждала вас, ваша милость, — сказала она. — Боялась, что вы и впрямь больше не почтите нас визитом, но вы приехали — это большая радость для меня.       Барон фон Вайсвальд постарался утешить Шеннон — мол, на сей раз я не покину тебя так скоро, как это случилось в прошлом году. Но что ей эти короткие три недели? Если бы он мог увезти ее отсюда навсегда…       — Ваша милость, добро пожаловать, — сдержанно поприветствовал его Эбнер, входя в гостиную. — Вы удостоили нас лицезреть вашу почтенную особу — что ж, сердечно благодарю, что не вняли моим наказам более не возвращаться.       — Не ёрничай, Эбнер, — ответствовал барон. — Будь моя воля, я бы отказался от тебя, но я — не предатель и держу свое слово честно.       — Вами руководит довольно глупая мораль.       — Уж молчу о том, что руководит тобой!       — А вот этого не нужно, дядюшка. — Леманн сощурил глаза и недобро осклабился. — Я планировал отправиться в сад, пока распогодилось, не соблаговолите ли составите мне компанию?       — Отчего же не составить? Все одно — тошно.       — Замечательно, тогда — прошу вас, следуйте за мной.       Но не успели они выйти за пределы поместья, как Георга едва не хватил удар. Уже не надеясь когда-нибудь снова встретиться с покойной возлюбленной — разве что на небесах, — он увидел его — молодого человека, являющегося точной ее копией. Юноша был так похож на Меррон, что Георг решил было, что это она, но отчего-то в мужском платье. Алебастровая кожа, смоляные кудри, вьющиеся крупные кольцами, миловидное личико в форме сердца, хрупкий стан, небольшой рост, бирюзовые глаза, которые юноша опустил долу. Да, он был смертельно похож на Меррон, но и не похож вовсе. Она бы никогда и ни перед кем не склонила головы, никогда бы не вздрогнула ни под чьим-то взглядом и не стала ломать руки. Одна из них, к слову, у мальчика оказалась перебинтована. Георгу было страшно представить, как это получилось.       — Ваша милость, — произнес юноша испуганным голоском, — добро пожаловать…       — Правда, — сказал Леманн, — он прелесть? Деревянный солдатик, как я его называю. А знаете почему, ваша милость? Потому что сие экзотическое очарование дурно справляется со своими обязанностями. Дерево веселее пользовать, нежели его.       — Ты сошел с ума! — воскликнул барон.       — Я ли? Все для уважаемых господ!       — Как низко ты опустился, Эбнер! Что бы сказала о тебе мать?       — Довольно о ней, любезный.       — Кровавой ценой снискал ты почтение у этих нелюдей, не видящих разницы между белым и черным!       — Зато вы не снискали никакого. И даже среди нелюдей вы — мелкая сошка. Всюду, где ступает ваша нога, случается раздор: ба, праведник явился, святоша! Что же он до сих пор ошивается в светских кругах, давно бы принял постриг и ушел проповедовать в приход, иссушать плоть воздержанием и куском чёрствого хлеба! С такими, как вы, никто не хочет иметь дела, потому что с ваших уст слетает много напраслин, которые вы выдаете за великие максимы. Из-под палочек трещотки изливается больше смысла и содержания.       — Конечно, — барон горько ухмыльнулся, — как я мог забыть твое истинное лицо? Как мог забыть о том, что ты такое чудовище?       Леманн снова сощурил глаза и ухмыльнулся. Однако одарил дядюшку таким кровожадным взглядом, что у барона промелькнула мысль, а не достанет ли в нем смелости все-таки растерзать его? Но посметь поднять руку на дядюшку Эбнер не осмелился. Вместо этого он решил выместить зло на беспомощном юноше — грубо взял его за лицо, чем, впрочем, сделал Георгу больнее, чем если бы ударил его самого.       — Посмотри, что ты наделал, Уотан, — желчно произнес премянник. — Дядюшка оскорбил меня из-за тебя. Твоя история вызвала в его праведном сердце сочувствие. Но разве некто, пребывающий в здравом уме, станет сочувствовать содомиту?       — Отпусти его! — Барон взял Леманна за руку и с силою оттолкнул в сторону. Леманна это его действие сначала привело в замешательство, затем — в ярость, которую он почти тут же попытался скрыть.       — Ты испортил барону фон Вайсвальду настроение, — снова обратился Леманн к юноше. — Проси у его милости прощения — он ведь так принципиален в своих требованиях!       — Я искренно прошу у вас прощения, ваша милость, — пробормотало подобие Меррон.       — Сейчас же прекрати издеваться над мальчиком! — теряя терпение, сказал барон. — Мало выпало на его долю страданий по твоей милости?       — Он — мой, — нагло отвечал Леманн. — Что хочу, то и делаю. Захочу — и вовсе убью. И что за рвение к героическому спасению невинных? Что вам дался жалкий проститут?       — В отличие от тебя, я не продавал ублюдкам из Совета свою совесть!       — Вы — не маг, к вашей никчемной личности ублюдки из Совета не имеют никакого интереса.       — К чему было создавать этот вертеп?       — Вы никогда не задумывались о том, что мне самому это доставляет удовольствие?       — Нисколько в том не сомневался…       Когда сей красноречивый обмен «любезностями» завершился полными пренебрежения взглядами, Леманн сказал юноше тоном, не терпящим возражений:       — Готовься, сегодня тебя наконец укротят.       Если бы он не произнес сих неосмотрительных слов, барон бы до конца дней винил себя в смерти сына. Ублюдок, которого пригласил его племянник для «укрощения» юноши, связал несчастного веревками, затянул петлю на его шее и с удовольствием придушивал в порывах извращённого сладострастия. Мальчик уже содрогался в предсмертных судорогах от нехватки воздуха, когда барон взял насильника за плечи, скинул на пол и наставил на него шпагу. Острие ее устремило свой неумолимый взор на горло негодяя.       — Прочь отсюда, — хладнокровно повелел фон Вайсвальд.       — Ты кто такой?.. — пропыхтел живодёр, не смея шевельнуться. Или даже прикрыться.       — Я сказал: прочь, если жизнь дорога. Скажешь Леманну — убью.       Когда насильник, подобрав с пола разбросанную одежду, покинул покои, трусливо озираясь на барона, тот подошел к юноше и принялся освобождать его от веревок, впившихся в кожу и оставивших на ней устрашающие розовые вмятины и вспухшие уродливые бугорки. Кажется, попутно Георг бормотал себе под нос какие-то проклятия. Он не помнил. Руки, возвращающие юноше свободу, словно действовали сами по себе — интуитивно вытянули из его рта кляп, помогли ему подняться на ноги и придержать за плечо. Георг бегло осмотрел юношу с головы до ног. От россыпи синяков и кровоточащих следов укусов у него опустилось сердце. Никогда прежде барону не приходилось видеть картины более жуткой, чем эта. Разумеется, он знал, что подобное зло существует, происходит повсеместно и — самое ужасное — рядом, но никогда не был свидетелем его, а уж тем более — спасителем жертв сего чудовищного преступления. Какой из него спаситель? Зная о вертепе племянника, он молчал, потому что ничего не смог бы сделать…       Когда юноша не устоял на ногах и, падая, схватился за барона, у того снова зашлось сердце — что делать, если человек теряет сознание, он знал, но при себе не имел даже нюхательной соли.       Вода. Нужно дать ему воды.       — Держись, детка, — сказал фон Вайсвальд, усаживая юношу обратно на кровать. — Я помогу тебе. Присядь.       — Извините… — хрипло произнес тот и закашлялся — очевидно, веревка надорвала голосовые связки. — Ваша милость, что же вы наделали? Князь Леманн убьет меня…       Барон отошел к столу, чтобы наполнить кубок водой из графина.       — Пусть только попробует, — мрачно отозвался он, подавая оный мальчику.       Пока тот осторожно потягивал воду, барон не сводил напряженного взгляда со следа укуса на его плече. Несмотря на состояние, близкое к потери сознания, юноша стыдливо прикрыл рану рукой. Затем — постарался прикрыть и наготу. Он выглядел крайне растерянно, тревожно и был весь напружинен, как будто готовился к новому истязанию. До какой же степени нужно было довести человека, чтобы он чувствовал себя виноватым в том, в чем виноват не был?       Георг хотел было утешить юношу, но забыл, как Эбнер к нему обращался. Имя было коротким, на конце то ли «ан», то ли — «дон»…       — Гордон? — мягко попытался угадать барон.       — М?       — Тебя ведь зовут Гордон, верно?       — Уотан…       Но сказав это, мальчик смешался. Быть может, решил, что некрасиво — поправлять его милость?       — Уотан?..       — Да, ваша милость.       Вместе с обуявшим его теплом, бароном фон Вайсвальдом овладела также и боль. Все оттого, что Меррон дала ему имя, которым они условились назвать сына еще в отрочестве. «Чур я придумываю имя для девочки, — сказала ему Меррон, — а ты — для мальчика. Удиви меня, придумай нашему сыну такое имя, чтобы мне понравилось!» Перерыв отцовскую библиотеку от края до края, Георг сломал тогда всю голову. Где же он возьмет такое имя, которое понравится Меррон, если ему самому не нравится ни одно? Называть сына в честь себя самого, как это сделал его отец, банально и всегда казалось Георгу тщеславным; да даже если он и скажет Меррон, что хочет назвать сына в свою честь, она посчитает его лентяем — дескать, и не потрудился вовсе, чтобы удивить и порадовать любимую! А только все прочие имена, какие Георг находил, не обласкали ни его слух, ни его сердце, а прочел он достаточно. То имя было слишком формальным, то — слишком коротким, то — слишком грубым… В конце концов, Георг так утомился, что отложил поиски до завтрашнего дня. Но и на завтра его старания не обвенчались успехом. Время поджимало — Меррон в сопровождении тетушки вот-вот пожалует к матушке! Тогда Георг взял первую попавшуюся книгу и резко раскрыл ее — корешок жалобно заскрипел. Ведь оконфузится, останется дурак дураком, если не озвучит Меррон точный ответ! И надо же ему было открыть книгу о скандинавских богах — глупее не придумаешь. Где они с Меррон, а где — Скандинавия! Но глаза Георга выхватили из текста пару строк, в которых говорилось об Одине — боге сражений. В Саксонии он имел другое имя — Уотан.       Уотан.       Такое простое и в то же время звучное имя! Георг несколько раз произнес его, чтобы понять: нравится оно ему или нет, после чего даже попробовал обратиться к импровизированному сыну:       — Уотан, иди ко мне! Уотан, нельзя! Уотан, какой ты молодец!       Георг застонал и закрыл лицо руками — не то от стыда, не то от отчаяния. Ну что за болван? «А если, — подумал Георг, — Меррон не понравится, что я буду делать?..»       Когда они встретились, она сказала:       — Я придумала имя для девочки уже давно. Мне нравится Аделаида. Благородно звучит, правда? Аделаида!       — Аделаида? Красивое, конечно, но разве это не французское имя? Я думал, мы выбираем только из наших, немецких…       — Разве это так важно, если имя красивое? Мне все равно, кто его придумал: хоть французы, хоть немцы, хоть греки…       — В таком случае, я тебя совсем не удивлю своим выбором…       — Что ты, Георг, конечно, удивишь! Да я просто сгораю от нетерпения! Но… мне кажется, или ты волнуешься?       — Нисколько.       Меррон заговорщически улыбнулась.       — Волнуешься, волнуешься! Ну хоть немножечко?       — Нет, — соврал Георг. — Все потому, что имя нашего сына тоже очень благородное.       — Да говори же! — в предвкушении Меррон взвизгнула и подпрыгнула на месте.       — Ну, что ж, в общем… Уотан.       Сияющая улыбка на устах Меррон вмиг испарилась, как будто ее и не было. Она уставилась на Георга такими глазами, будто он грязно перед нею выругался.       — Уотан? — переспросила она, нахмурив бровки.       — Да, Уотан. Это как скандинавский бог Один, только у нас он — Уотан…       Меррон опустила глаза и поджала губу.       — Тебе не нравится? — мягко спросил Георг, наклонившись к самому лицу девушки, чтобы заглянуть ей в глаза.       — Не нравится, — честно сказала Меррон, однако, с виною в голосе. — Какое-то оно… не знаю, как сказать, чтобы тебя не обидеть.       — Обидеть меня? Глупости! Разве я могу обидеться на тебя?       — В таком случае…       — Ну?       — Ну, это имя, оно… оно как будто принадлежит тщедушному общипанному цыпленку, которого вдруг расхотели подавать на стол и назвали Уотаном, чтобы уж совсем его не обижать…       Георг рассмеялся — так сильно, что у него закололо в боку. Только Меррон могла его так рассмешить!       — Не смейся, — деланно смутилась девушка. — Сам послушай, как скверно оно звучит: Уотан. Уо-тан. Как обрубыш.       — Да уж, теперь слышу, ха-ха-ха!       И теперь Уотан, имя которому он неумышленно дал много лет назад, стоит перед ним ни живой ни мертвый.       — Уотан, — сказал фон Вайсвальд, — ты неважно выглядишь. Необходимо вызвать лекаря.       — Нет! — воскликнул юноша, отчего вновь закашлялся. — Не нужно, кха-кха, спасибо. Со мною все в порядке.       — Тогда позволь мне поухаживать за тобой. Пойдем со мной. — Георг протянул Уотану руку, но тот колебался. Конечно, он не ждал ничего хорошего от малознакомого человека, тем более — мужчины, хотя бы и спасителя.       — Не бойся. — Барон улыбнулся как мог добродушно и мягко. — Я не сделаю тебе ничего плохого.       Тогда Уотан, все еще крайне неуверенный, разрешил ему подвести себя к тазу. Опустив кончик тряпицы в воду, барон сначала осторожно стер с его плеча кровь, затем — смыл и обработал другие раны, а по завершении — накинул на плечи юноши халат, в который тот плотно закутался.       — Не знаю, — сказал Уотан, — как и чем отблагодарить вас, ваша милость. Вы спасли мне жизнь. Просите у меня, чего хотите…       — Мне ничего от тебя не нужно, Уотан, — сказал Георг. — Я помог тебе не для того, чтобы требовать что-то взамен.       — Я благодарен вам, ваша милость. До скончания дней буду молиться о вас. Вы желаете чего-нибудь? Быть может, чаю? Позвольте мне отблагодарить вас хотя бы этим…       Чего барон еще мог желать в данную минуту, как не смерти того, кто едва не убил сына его возлюбленной? Но он этого не сказал. Конечно же, не сказал. Не мог сказать. Вместо ответа барон фон Вайсвальд отвернулся к окну и отстраненно сказал:       — Ничего не нужно, спасибо.       — Да, хорошо, я понял вас, — растерянно прошептал Уотан.       — Меррон.       Воцарилось напряженное молчание. Барон обернулся — Уотан побледнел пуще прежнего.       — Что?..       — Меррон Шварц, — повторил барон. — Ты словно ее отражение. Я не стал говорить при Эбнере.       Сглотнув — судя по выражению лица, не без боли, — Уотан решился приблизиться к барону.       — Вы знали мою мать?..       — Знал.       — Вы?..       — Любил ее? — Георг горько усмехнулся. — Безусловно. Меррон все любили.       — Ах, это было так бестактно с моей стороны, ваша милость, извините! Я вовсе не… я не… в мои намерения вовсе не входило это спрашивать!..       — Согласен, сей вопрос в достаточной степени бестактен, но не впадай в отчаяние раньше времени — между нами ничего не было. Я уважал твою мать, моя любовь к ней была нечто большим, чем мы привыкли умещать в это слово. Мы понимали друг друга, а это — самое главное. В мире, где всем безразлично, иметь такого друга, как Меррон, являлось наивысшей наградой для меня. — Барон выдержал паузу, прежде чем продолжить: — Меррон была удивительной женщиной. Отважной, самоотверженной, но в то же время — хрупкой, как все дамы. Она умела слушать, умела видеть прекрасное там, где его не было. Для нее не существовало границ — она видела за их пределами. Никто не понимал, как ей это удается. Каково же это — являться ее частичкой?       Уотан тяжело вздохнул и в очередной раз опустил глаза.       — Я ее полная противоположность, я — ее позор…       — Тебя поработили, в чем же здесь позор?       Юноша промолчал.       — Я не знал, — сказал барон, — что у нее был сын.       — Жалкое зрелище, правда?       — Ты не виноват в том, что тебя используют. Жалкое зрелище — это мой племянник.       — Поделом мне, ведь я — содомит.       — Не имеет значения кого ты любишь — мужчин или женщин. Это твой грех, и тебе его нести. Порабощать тебя лишь из того, что ты содомит — жестоко.       — Вы так считаете?..       — Я это знаю, Уотан. Меррон сказала бы то же. Можешь не сомневаться.       Уотан закусил губу и неверяще кивнул — мол, да-да, верю, но вы крайне ошибаетесь.       Пригласив юношу присесть на софу, Георг попросил его рассказать об отце, сестре и о себе самом, чтобы хоть немного отвлечь от того, что он только что пережил.       — Отец нынче повредился рассудком, — говорил Уотан с сожалением в голосе. — Аделаида теперь миледи, а я… — Он осекся. — Этого бы никогда не случилось, знай я, что князю нельзя доверять…       — Он шантажирует тебя?       — Как и всех здесь. Он знает кое-что о моей семье. Я не могу их предать.       — Поверь: ни одна тайна твоей семьи не стоит того, чтобы ты так истязал себя!       Уотан вяло улыбнулся — одним уголком губ.       — Это моя семья, ваша милость. И если я доверил… предал их тайну князю, то только мне за это расплачиваться.       — Ты не прав. Ты считал князя своим другом. Не полагай себя предателем! — Георг тяжело вздохнул, прежде чем сказать: — Разве ты не маг? Почему ты не дашь Леманну отпор?       — Я был магом раньше, но теперь лишён силы. Я отдал её в обмен на здоровье.       — Ты был болен?       — Угу.       — Стоит ли тратить здоровье вновь, прозябая здесь?       — Я не могу иначе.       — Можешь. Если твоя семья тебя любит, ни за что не осудит.       Уотан смешался. Как понял Георг, возражать он не умел — тем более баронам, поэтому лишь неуверенно кивнул. Георг же деликатно сменил тему:       — Чем ты занимался до того, как попал сюда? Что тебе нравится?       — Я люблю рисовать, — кротко ответил Уотан. — Однако я рисую не так хорошо, как матушка…       — Неужели? Покажешь мне свои работы?       — Они не достойны ваших глаз…       — Быть может, позволишь мне решить это самому?       Уотан колебался — кажется, это было его привычным состоянием, — после чего все-таки покорно встал с места и преподнес папку с набросками барону фон Вайсвальду. По пути, правда, выронив добрую ее половину. Когда он присел обратно на краешек софы, у него дрожали руки. Георгу хотелось обнять это несчастное существо, прижать к груди и не отпускать до тех пор, пока дрожь навсегда не покинет его членов. Он нуждался в заботе, и Георг был уверен в том, что обязательно бы ее принял, однако не сейчас. Настаивать на объятиях, когда человека только что изнасиловали, являлось не вполне разумным. Наверняка, он не хотел чувствовать на себе ничьих руки. Георг не мог понять одного — как он держится? Это оставалось известному одному только Богу, в которого Георг тогда еще верил. «Возможно, — пришла ему страшная мысль, — это произошло с ним здесь не в первый раз…» Он понятия не имел, как положено себя вести в таких ситуациях — что говорить, что делать, как помочь… Георг боялся, что, вопреки всем словам поддержки, в которые по обыкновению бывает сложно уверовать, мальчик попытается наложить на себя руки.       — Не волнуйся. — Барон погладил Уотана по плечу, отчего юноша резко вздрогнул. Да, не надо было его трогать. Георг одернул руку, будто ее ошпарило кипятком. — Все хорошо.       — Да, извините…       Что ж, между характером Меррон и характером ее сына пролегла глубокая пропасть. Чего нельзя было сказать о таланте к живописи. Любой набросок, который видел барон чем-то напоминал стиль возлюбленной. Она много раз рисовала его. Он всю жизнь хранил эти портреты. Однако в набросках ее сына преобладали не лица, но кошки.       — Любишь кошек? — Барон ухмыльнулся.       — Д-да, ваша милость. — Уотан смущенно улыбнулся. — Очень люблю. Они чудесны: грациозны, совершенны и самостоятельны. И они — единственные живые существа, приручившие нас, людей. — Уотан хихикнул. — А еще — они чрезвычайно ласковы и умеют любить.       — Никогда не задумывался об этом. Я всегда считал кошек бессовестными.       Уотан рассмеялся. Барон тоже не сдержал смеха. Он был рад, что ему удалось увидеть на лице мальчика улыбку. Такую знакомую и любимую.       — Да, кошки прекрасны, — заключил Уотан.       — Особенно — в твоем исполнении. Это достойные работы, Уотан, ты большой молодец. В ваших с Меррон стилях есть нечто схожее, ты не находишь?       — Что вы! — ахнул Уотан. — До ее высочайшего гения мне еще расти и расти. Всей жизни не хватит, чтобы перенять безупречную манеру письма этой непревзойденной художницы…       — Почему ты так сомневаешься в себе, Уотан? — Барон нахмурился. — По-моему, получается замечательно.       Уотан залился краской и сердечно поблагодарил его милость за похвалу.       — Князь… — с тревогою сказал он после, — он точно не?..       — Не бойся. Он ничего тебе не сделает.       — Разве я смею ставить свою жизнь превыше вашей?..       — Не стоит. Эбнер хоть и грозится, но никогда не осмелится пойти против меня. Все-таки я его дядюшка. — Барон кисло улыбнулся. Самая мысль о родстве с Леманном делала ему неприятно.       — Что ж, — сказал он, поднимаясь, — отдыхай, время позднее. И не бойся — пока я здесь, никто тебя не тронет.       Уотан еще раз поблагодарил его милость за помощь, прежде чем тот удалился. По пути в кабинет племянника, которого намеревался растерзать на куски, Георг понял: этой ночью ему не удастся сомкнуть глаз. То, что он увидел, никогда уже не изгладится из его памяти. Пока он жив, эта картина будет всюду его преследовать. Хотелось бы Георгу ошибаться.       Но он не ошибся.