Глава 8. Извинения

Как бы не хотелось Лисовскому поскорее покинуть дом Колкова, он был вынужден задержаться — Совет учредил очередное собрание, на кое следовало явиться безотлагательно. Погиб провидец, важнее его мог быть разве что сам глава Совета, и то — вряд ли. Главу всегда можно переизбрать, без провидца же — человека редких колдовских способностей — государство не сможет предугадать политического сценария мира живых и угодит под атаку соседствующих государств, кои свой сценарий знают. Как слепец опирается на руку зрячего, так и Совет опирается каждый на тех, кто владеет тайным знанием будущего. В прошлом году Петербург уже лишился одного молодого провидца — Стюарда Муррея, потерять и господина Колкова никак не входило в их планы.       — Провидцев, знаете ли, — услышал Георг, выходя из поместья, — каждый день на свет не производят! А те провидцы, которые уже рождены, еще не достигли возраста вступления в должность, они всего-навсего дети!       Георг слышал, что самой старшей едва минуло четырнадцать. И хотя родители девочки, как только узнали о её способностях, в тот же день подписали все необходимые документы с Советом, что по свершении двадцати одного года она как полностью сформировавшаяся провидица вступит в должность, в четырнадцать никто не допустит ее в чертоги палаты.       Хотя, зная, как делаются дела в Совете, барон не сомневался, что старые прелюбодеи не упустят возможности заграбастать невинное дитя в свои хищные лапы. Ведь для того, чтобы провидец дал нужные Совету видения, его подвергают боли. Колкова постигла та же участь, но Георг его не жалел. Лисовский было попытался воззвать барона к сочувствию — мол, Колков был таким злым, потому что сам пережил насилие, пойми его. Однако Георг не понимал, а уж тем более — не принимал никаких оправданий преступлению Колкова. Какую бы боль ты не пережил, ты не имеешь права возлагать ее на другого — это то, что он знал. И что считал справедливым.       …Когда барон прибыл, Хелен ждала его на парадной лестнице в сопровождении Ганса. Выглядела она, как всегда, просто и в то же время изящно — русые шелковистые волосы забраны в высокую прическу, платье без излишек, рюш и жемчугов свободно сидит на очаровательной полной фигуре. Единственное, что бросилось барону в глаза и чего бы он никогда не хотел увидеть в облике любимой — беспокойство и усталость, мрачной тенью опустившиеся на её нежное лицо.       Этикет требовал от супруг сдержанных фигур и не менее сухих фраз приветствия, потому они учтиво раскланялись друг перед другом и обменялись парой бесстрастных выражений, хотя и той и другому не терпелось закончить разыгрывать перед слугами Лисовского это неловкое обстоятельное представление и крепко обняться.       Ганс молча маячил позади, однако Георг знал, что юноша сгорает от любопытства. Коротко кивнув — Ганс знал, что означает сей жест, — Георг попросил его оставить их с Хелен наедине.       Двери покоев закрылись, а за ними — и формальности.       — Ты заставил меня поволноваться, — прошептала Хелен, прижавшись щекой к груди мужа. — Что происходит?       — Мне стыдно, — сказал Георг, — что тебе пришлось бросить всё и отправиться сюда, но поверь: это действительно важно.       — Я понимаю, иначе ты бы не уехал так скоро. Надеюсь, я получу объяснения этому пугающему порыву?       Георг кивнул и предложил жене переместиться на софу. К счастью, тошнота уже не беспокоила его, а живот — перестало крутить; осталась лишь давящая на глаза сонливость и непривычно большие зрачки. Кто угодно мог бы не заметить во внешнем облике Георга эту незначительную перемену — кто угодно, но только не Хелен. Внимательно всмотревшись в глаза мужа, она озабоченно произнесла:       — Что с твоими глазами, Георг?       — Это яд, — сказал барон. — Не волнуйся, уже всё хорошо.       Баронесса ахнула.       — Яд?! Тебя отравили?!       — Нет. Честно говоря, я сам себя отравил.       — Что значит — сам себя отравил? Ты не в своем уме?       — Иногда думаю — да. — Барон слабо улыбнулся. — Это было необходимо.       — Георг, ты пугаешь меня…       — Я всё объясню, только — прошу тебя, не делай таких взоров. Я в порядке, правда.       — Признаться, я не знаю, что и думать…       — А я не знаю, с чего начать, — сказал Георг, опустив глаза. — Сегодня ты навсегда разочаруешься во мне.       — Не говори ерунды. — Хелен взяла его за руку. — Мы же не дети, чтобы использовать в своем речении эти возвышенные, но совершенно лишенные смысла пошлости. Говори прямо.       Георг сжал её теплую ладонь.       — Двадцать лет назад я изменил тебе, — выпалил он севшим голосом. В ушах так шумно пульсировала кровь, что он и не услышал собственных слов, только почувствовал, как исторг их из горла. Думая, что эта роковая фраза сбросит с его души многолетний груз, Георг ошибался, ведь она, кажется, только сильнее впечаталась ему в грудь. Камнем затвердела внутри.       — Думаешь, я не знала? — однако же без тени обиды сказала Хелен.       До этого Георг полагал, что тошнота уже отошла, да и кишечник полностью освободился от яда, как первая снова напомнила о себе скользкой волной в желудке, а последний — пронзило колким спазмом.       — Что? — сказал барон. — Откуда ты об этом узнала?       — Ты, верно, полагаешь меня круглой дурочкой, Георг?       — Никогда! Так откуда?..       — Я даже знаю ее имя — Меррон Шварц. Я была юна, но не глупа.       — Как ты узнала?       — Увидела, как она зашла в твои покои. Однако я не считаю, что это была обязательно измена.       — Мы были в браке, Хелен!       — Сам знаешь: мы были в браке лишь на бумаге, чувств же друг к другу еще не испытывали.       Здесь Хелен была абсолютно права. Хотя они обманывали и родителей и сам Совет, что пробуют зачать ребёнка, ложе не делили больше года. Хелен было семнадцать, Георгу — двадцать восемь. Первое время он не мог смотреть на нее не иначе как на девочку — неискушенную и наивную. Потребовалось время, чтобы барон в достаточной степени узнал баронессу и полюбил её всем сердцем. Каждый день, проведенный рядом, он узнавал в ней самого себя — она размышляла так же, как он; он тяготел к тем же скромным развлечениям, которые приводили в восторг её; она обожала те же постановки, которые некогда запали в душу ему; ему нравились те же книги, которые привезла с собою из отчего дома она. Георг до сих пор с умилением вспоминал, как Хелен, толком не знающая мужа, до этого встречавшаяся с ним лишь пару раз — в доме отца, где их, как животных, заперли в комнате, чтобы они поговорили, и на свадьбе, — переступила порог поместья, вцепившись в свои любимые потрепанные томики. Георг, в глазах которого на протяжении многих лет стоял сердцевидный лик Меррон, не мог почувствовать к юной Хелен ничего, кроме жалости. Понимая, как тяжело приходится бедняжке, покинувшей родной дом и оказавшейся в чужом, он был с нею ласков и добр, старался создать все комфортные условия, заступался за нее перед сварливыми родственниками и не настаивал на соитии, которого, он чувствовал, она так боялась. Хелен повезло — лечь в постель с малознакомым человеком являлось для самого Георга действием противоестественным и невозможным. Благодаря этой особенности, Меррон стала первой женщиной, с которой он впервые познал горячие удовольствия близости.       — И что ты подумала? — спросил Георг. — Почему никогда не говорила со мной об этом? Зачем держала в себе эту боль столько лет?       — Потому что боли не было, — ответила Хелен. — Скорее — растерянность. Я не знала, что чувствовать; хотела даже обидеться на тебя, но у меня не получилось, потому что… сам знаешь, как я боялась ложиться с тобою в постель. Меррон оказала мне милость, переспав с тобой, — так я думала; ведь мать и тётка твердили, что мужчина без близости все равно что легкие — без воздуха, а если я этого тебе не даю, значит, лишаю тебя счастья.       — Какая глупость. — Георг поморщился от гадливости подобных рассуждений. — Самое большое счастье для меня заключалось отнюдь не в этом.       — Знаю. Потому не вини себя в этой измене. Измены не было. Между нами еще тогда даже искорки не промелькнуло — мы были друзьями. И я считаю, что это самое главное, Георг. Мы и поныне с тобою остаемся друзьями — я знаю: ты примчишься ко мне по первому моему зову, тоже сделаю для тебя и я. Это много ценнее, чем страсть.       — Хелен…       — Это всё, что ты имел мне сказать и за чем вызвал в эдакую даль? Прошу тебя, скажи, что это не так, иначе я тебя ударю. — Баронесса показала Георгу ладонь. — Вот этой рукой.       Георг рассмеялся.       — Так-то лучше. — Хелен взяла его за лицо и поцеловала в губы. Он обожал, когда она так делала.       Когда же они наконец отстранились друг от друга, барон сказал:       — К сожалению, это лишь малая часть того, что ты должна узнать.       Хелен посерьезнела.       — Я слушаю.       — Мы с Меррон были вместе лишь раз. После того, как она погостила у нас, мы больше никогда не виделись. Я искал встречи, в чём перед тобою каюсь, но она не захотела. И тогда я не понимал причины. Теперь знаю. — Георг выдержал паузу, надеясь оттянуть момент, надеясь, что Хелен задаст вопрос. Но она терпеливо молчала в ожидании продолжения. Поэтому Георг был вынужден сказать: — Меррон забеременела.       — И ты думаешь, — сказала Хелен, — что от тебя?       — Да. Я уверен в этом.       — У нее, насколько мне известно, был муж — этот противный бургомистр Кведлинбурга. Со злыми глазами такой.       — Да. И они не делили тогда ложе.       — Ты в этом уверен?       — Разве с ним можно было добровольно делить ложе?       Хелен нашла в себе силы с натяжкой усмехнуться.       — Ты прав. Но что же было дальше? Она скинула ребенка?       — Она намеревалась, но не смогла.       — Где сейчас этот ребенок? Он жив?       — Он жив и он в безопасности.       — Слава богу. Мальчик? девочка?       — Мальчик.       — Мальчик. — Хелен тепло улыбнулась. — Как странно, ты всегда мечтал о дочери. Но мальчик — тоже большое счастье.       — Угу.       — И ты намерен отыскать его?       — Он сам отыскал меня. Послал мне письма Меррон, где она призналась покойной леди Муррей во всем. Они были подругами и вели переписку.       — И? Пожалуйста, не делай столь длительных пауз, я не намерена вытягивать из тебя по одному слову в час!       — Когда она поняла, что ребенок не родится магом и таким образом все узнают о нашей связи, Меррон решила обратиться за помощью к Остхоффу. Он изменил плод прямо в утробе Меррон, наделил его силой, но… ребенок был изуродован этой процедурой. Меррон знала, что навредит ему и все равно сделала это. Мальчик родился слабым и… уродливым.       — Господи!       — Меррон испугалась его, когда он появился на свет. А к пяти годам у него и того хуже — вырос горб.       — Помилуй бог! — Хелен приложила ладонь к груди. — Мне плохо…       — Меррон искала целителей, отправилась в Англию и погибла. Мальчика растила его сестра — старшая дочь Меррон Аделаида. Благодаря ее заботе он дожил до восемнадцати. Ну, как «дожил», он выживал — по-другому и не скажешь. Болезнь прогрессировала, у него был рак.       — Георг…       — В восемнадцать лет под натиском опухолей у него сломался позвоночник. Тут-то и объявился Остхофф. Он совершил с мальчиком обмен дарами — забрал его силу в обмен на красоту и здоровье. Но мальчик попал в руки к Эбнеру, и он… сделал его проститутом.       Хелен вскочила с места, как будто ее поразило ударом тока.       — Уотан Шварц — твой сын?! — вскричала она.       — Да, он мой сын, — тем не менее ровно сказал Георг. — И все, что ты знаешь о нём, неправда. Эбнер шантажировал его, так как Уотан доверил ему тайну своей сестры. Аделаида родила от Стюарда Муррея, своего пасынка, почти равестника, так как муженьку ее было под шестьдесят. Уотан чрезвычайно доверчивый мальчик, он решил, что они с Эбнером друзья, понимаешь?       — Мне ли не знать, каким Эбнер мог быть подонком?       — Уотан влюбился в виконта де Дюруа и сбежал к нему. Эбнер настиг их, в доме виконта завязалась драка, в которой он одержал над Эбнером победу.       — Виконт де Дюруа убил Эбнера? В дневниках написано иначе.       — Дневник — ложь. Эбнер держал Уотана в плену и сам распространил эти чёртовы дневники, чтобы наказать его за непокорность.       Тяжело дыша, Хелен подошла к окну. Затем отошла от него, сделала пару кругов по комнате, потом — опять вернулась к окну.       — Только мы знали, какой он, Георг, — тихо сказала она. — И, да простит меня Господь, но он заслужил такой конец. Всё к этому вело.       — Рано или поздно…       — …он бы плохо кончил.       — Да.       Они помолчали еще какое-то время, прежде чем Георг нарушил тишину:       — И тебя вовсе не впечатляет связь Уотана и де Дюруа?       — Нет, — отозвалась Хелен. — Конечно, это удивительно, но я никогда не говорила, что это дурно. Более всего в этой истории меня удивляет Меррон. Как она могла такое сделать? Почему не отдала ребенка нам? Мы бы приняли его, позволили бы ей бывать с ним…       Георга пронзила яркая вспышка адреналина. На секунду он оглушил его.       — Ты бы правда пошла на это?.. — спросил он.       Хелен резко обернулась к Георгу.       — Георг!       — Ты бы приняла бастарда как родного сына?       — Если он твой сын, значит — и мой тоже. Ребенок разве виноват в том, что появился на свет? Думай, о чём говоришь!       — Просто… я не достоин такой милости от тебя.       — Георг, — раздраженно сказала Хелен, — меня крайне утомляет бессмысленная болтовня. Скажи лучше, где сейчас Уотан?       — Во Франции, они покинули Погост.       — Тогда я не совсем понимаю цель нашего приезда сюда.       Георг встал и подошел к Хелен. Произносить вслух такие слова, когда они находились друг от друга так далеко он бы не осмелился.       — Я убил уже двоих, — произнес он едва слышно.       Лицо баронессы изменилось — вытянулось и стало еще мрачнее прежнего.       — Что? — сказала она одними губами. — Что ты сказал, Георг?       — Я этого так не оставлю, Хелен. Тот, кто обидел моего ребёнка, получит по заслугам.       — Эбнер уже мертв, о ком ты говоришь?..       — Я говорю о тех, кому он продавал Уотана.       Барон отошел к столу, где в ящике хранил бумагу с двенадцатью именами, написанными господином Лисовским. Протянув ее жене, Георг продолжил:       — Эти нелюди насиловали моего сына на протяжении долгих шести месяцев. И они ответят за это. Двое уже ответили.       Хелен медленно опустилась обратно на софу. Пробежав сей внушительный список беглым взглядом, она сказала:       — Ты никому ничего не докажешь. Эти люди опустились на самое дно…       — Тем не менее они нежатся в роскоши, и, поверь уж, ни в чем не раскаиваются. Моя цель — отправить их туда, где им самое место.       Понимая, что Хелен нужно прийти в себя, Георг больше не сказал ни слова. Он налил бедняжке воды и присел рядом, держа за руку.       — Что ты хочешь, чтобы я сделала? — наконец нарушила тяжелую тишину она.       — Поделилась со мной своим даром.       — Зачем?       — Сровнять силы, поскольку многие из них — маги. Также это поможет отвести от меня подозрения. Пусть власти считают, что убийства совершает маг.       — Но убийства начались с тех пор, как ты приехал. Тебя станут подозревать первым.       Тогда Георгу пришлось рассказать Хелен всё с самого начала: о том, как он приехал к Эбнеру и впервые увидел Уотана, о Плетине, о других преступниках, затем — его вторичном визите сюда, о Широкове, о Колкове и в конце концов — о яде.       — На сей раз тебе повезло, — сказала баронесса, — а что, если в следующий раз Фортуна отвернется от тебя?       — Все куда проще, чем ты думаешь. Через пару недель я собираюсь объявить всем, что мы уехали обратно в Германию. Господин Лисовский выделил мне для жилья свой охотничий домик. Там мы будем жить с Гансом. Никто ни о чем не узнает. Я должен это сделать. Я должен отомстить.       Сжав руку мужа, баронесса сказала:       — Мы отомстим за нашего мальчика. Пока я здесь, помогу, чем смогу. Можешь на меня положиться.       Сказав это, Хелен положила голову Георгу на плечо. Он поцеловал ее и поблагодарил за помощь:       — Я не сомневался в том, что ты поймешь меня.       Хотя Георг чувствовал, что не заслуживает этого.       Бедняжка еще просто не знала, что ей предстоит для него сделать. Он не стал говорить. На сегодня и без того хватало потрясений.       — Расскажи о сыне, — вдруг сказала Хелен.       — Ведь я уже рассказал, — ответил Георг, — он был в ужасном состоянии; то, что сделал с ним в том день этот изверг Плетин…       — Да не об этом. Расскажи, какой он. Ты ведь успел пообщаться с ним?       — Да, правда, совсем немного.       — И все-таки припомни хоть что-нибудь.       — Что ж? — Георг призадумался. — Знаешь, он необычайно трогательный мальчик.       — Правда? И совсем не похож на Меррон?       — Совсем. В отличие от отца и матери Уотан — ангел.       — Как любопытно! Расскажи.       Барон хихикнул.       — С удовольствием.

***

      Это была их третья встреча. В отличие от двух предыдущих, приятная.       Георг прогуливался в саду — это было единственным местом в поместье племянника, где он не чувствовал себя тошно. К чести Эбнера, сад в самом деле являл собою воплощение подлинного архитектурного искусства со всеми талантливыми новшествами нынешних модных веяний. Средства у племянника водились — и немалые, так что он вполне мог себе позволить столь впечатляющие воображение капризы.       Уотан находил в саду своего пленителя не меньшее отдохновение, чем его благородный родитель. Георг и не заметил бы его хрупкую фигурку, если бы не услышал:       — Здравствуйте, мадмуазель! Ах, как вы чудесны!       После зверств Плетина голос юноши все еще оставался хриплым. И хотя казалось, что говорит он с большим трудом, тон, каким он обращался к, должно быть, обворожительной мадмуазель, являл собою абсолютную бодрость и даже радость.       — Не стесняйтесь, дорогая, присаживайтесь! — продолжал он. — Места хватит для нас двоих с лихвою, присаживайтесь рядышком!       Ответов загадочной барышни Георг не услышал, а потому его взяло любопытство — с кем мальчик ведет столь премилую беседу? Возможно ли, что он, пользуясь свободой одиночества, дал волю фантазии и выдумал себе протеже? Или просто повредился рассудком?       Повернув обратно, барон вышел на дорожку, ведущую к небольшой лавочке у прудика в тени деревьев. Уотан сидел спиной к Георгу, а потому не заметил его приближения.       — Могу ли я запечатлеть ваш дивный образец? — обратился Уотан к импровизированной собеседнице. — Ах, благодарю, вы просто прелесть!       Ну точно, бедный мальчик совершенно спятил! Не мудрено, после таких-то истязаний.       Только подойдя ближе, Георг понял, что Уотан вовсе не сумасшедший, а немая собеседница его — самое что ни на есть живое существо. Не человек, правда, но иногда это даже лучше.       Устроившись рядом с Уотаном под одним единственным лучиком солнца, отыскавшим в броне желтой листвы над головой брешь, толстая кошка с удовольствием позволяла ему себя гладить. В ответ на его обходительные действия она не поскупилась в знак одобрения и на громкое урчание. Георг, все еще считающий кошек бессовестными, оказался впечатлен сей умилительной картиной. Уотану даже пришлось отложить карандаши, чтобы угодить желаниям рыжей прелестницы. Впрочем, кто из них получал большее удовольствие от этого безмолвного общения, сказать было сложно.       Лишь спустя пару минут, когда кошка грациозно улеглась на живот и вытянула вперед лапки, юноша приступил к рисованию. Георг наблюдал за тем, с каким выработанным профессионализмом его рука набрасывает штрихи, и невольно засмотрелся. Процесс создания рисунка всегда казался барону волшебным. Как из простых чёрточек и линий художники наполняют бумагу красками жизни? Что это, если не чудо?       — Изумительно, — наконец выпалил Георг, наклоняясь ближе.       Чего и следовало ожидать — Уотан вздрогнул всем телом и выронил пастели, карандаши и листы. Описав в воздухе широкий каскад, последние плавно спикировали на дорожку, траву и желтые кустики ракитника. Лёгкий ветерок, гуляющий в траве, обязательно подхватил бы их и унес дальше путешествовать по саду, если бы Георг, чувствующий себя виноватым за то, что испугал мальчика, не принялся ловить их и подбирать с земли. На каких-то листах он успел заметить портреты дам, и лишь на одном их них был изображен красивый молодой мужчина с тонкими усиками, какие обычно носят французы.       Спасение набросков они с Уотаном закончили одновременно, и подходя друг к другу одновременно сказали:       — Извини, Уотан.       — Извините, ваша милость…       Георг хохотнул и протянул Уотану листы, который тот принялся лихорадочно запихивать в холщовую сумочку, испещренную разноцветными брызгами и мазками засохших масляных красок.       — Я не хотел тебя напугать, — сказал барон. — Думал, ты слышал мое приближение.       Это было ложью. Георг так вовсе не думал. Наглейшим образом он наблюдал за Уотаном, как какой-нибудь одержимый преследователь. И хотя в его намерения не входило ничего подобного, уж лучше солгать, чем придумывать оправдание совершенно невинному любопытству. Пережив столько жестокости, Уотан бы просто не поверил в его честность.       — Извините, я… — сказал он, запнувшись. — Я должен… я должен идти… Извините… прошу, извините…       Отдавая один унизительный поклон за другим, он собирался было покинуть барона, но тот в недоумении сказал:       — Куда же ты?       — Я… мне… мне не следовало… Извините… Господи, извините!..       — За что?       — Я не должен был… До свидания, ваша милость…       В более неловких положениях барон не оказывался даже в юности. Он нагнал мальчика и взял его за плечо. Тот сразу же остановился и, как видно, не смея помышлять о сопротивлении, низко опустил голову. Даже не напряг руку, в которую барон так отчаянно вцепился — вероятно, выработал в себе навык к беспрекословному повиновению.       — Ты меня боишься? — как мог мягко спросил Георг, отпуская мальчика.       — Нет, ваша милость. Извините, если вам показалось, что это так.       — Тогда присядь. Ведь ты еще не закончил набросок. Нехорошо — бросать своих очаровательных натурщиц, когда они позируют. — Георг кивнул на потягивающуюся на лавочке кошку. — Не волнуйся, я не стану тебя смущать.       — Нет-нет! — воскликнул Уотан. — Что вы, ваша милость, вы вовсе меня не смущаете, останьтесь, пожалуйста! Я не хотел показаться грубым… Бога ради, извините за это…       — Не нужно извиняться, я не кусаюсь.       Уотан быстро поднял и опустил взгляд. С болью сглотнул.       Георг же едва не шмякнул себя ладонью по лбу.       — Извини, Уотан, — произнес он на тон ниже обычного. — Я сказал, не подумав.       — О, ну что вы, ваша милость? — кротко сказал мальчик. — Я даже ни о чем таком не подумал… правда, не подумал…       Подведя это уничтоженное безвольное существо к лавочке, Георг уселся на другом ее конце рядом с кошкой и погладил ее по спинке, отчего та обомлела и потянулась макушкой к его ладони.       Уотан сидел молча и тихо выполнял свою работу, как какой-нибудь провинившийся школьник, лишь иногда поднимая взгляд на барона и смущенно ему улыбаясь.       Над такими мальчишками, как Уотан, в детские годы Меррон потешалась, называя их «безобидными дурачками». Хотя и таких маниакально затравленных людей, как Уотан, Георг в их окружении не помнил. Как же так получилось, что сын не унаследовал от матери ни одно ее сильное качество? Мягкий как податливое тесто, чистый как ребенок и немного блаженный как какой-нибудь религиозный фанатик — таким Уотана видел барон.       И таким он был на самом деле.       — Погода сегодня чудесная, — нарушил неловкую тишину Георг, отчего юноша вздрогнул. На сей раз, слава богу, не разбросав в стороны свои листы.       — Да, ваша милость, — сказал Уотан. — В этом году Господь к нам милостив: осень такая теплая, такая красочная.       Георг сдержал порыв застонать от внезапно нахлынувшего на него чувства стыда и растроганности в одночасье — бедное дитя с полной уверенностью полагает, что погода — дело рук Господа? Как он только еще сохраняет в Него веру?       — Ты уже писал ее? — спросил барон.       — Да. Только… писал — громко сказано. Так… набросал… Несколько недель назад, когда я гостил у моего друга Шарля де Дюруа… Вы не знакомы с виконтом де Дюруа?       — Не имел чести.       — Он очень добросердечный, милосердный, умный и достойный человек. Думаю, вы найдете его приятнейшим собеседником.       — В таком случае обязательно познакомлюсь, как только представится возможность.       Уотан густо покраснел — даже кончики ушей сменили свой бледный оттенок на малиновый, — вжал голову в плечи и сконфуженно улыбнулся, как будто знакомство с каким-то глупым виконтом — их совместный с бароном заговор. «Боже, — подумал Георг, — до чего же всё-таки странный малый». Тем не менее за его трогательной убогостью было занятно наблюдать.       — Его особняк, — продолжал Уотан, в поисках рисунка перелистывая один лист за другим, — недалеко отсюда, и находится в абсолютно волшебном месте — близ опушки леса. Вот. — Он протянул рисунок барону. — Там удивительно красиво. Это было рано утром, все в доме еще спали, да и я бы ни за что не поднялся в такую рань, но словно сам Господь ниспослал мне жажду и повелел встать за чашкою воды, чтобы увидеть эти мягкие чарующие краски. Я, конечно, не смог передать всей прелести того дивного утра, но хотя бы ничтожные его отголоски…       Рисунок был выполнен пастелями. И как бы странно это не прозвучало, совсем не вязался с поведением мальчика. Если бы Георг не знал автора работы, он бы никогда не подумал, что ее создал такой неуверенный в себе юноша. Здесь виделась твердая рука настоящего мастера. Цвета, формы, атмосфера.       — Как ты талантлив, Уотан, — сказал Георг. — Поразительный пейзаж. Мне хочется задержаться в этом месте.       — Благодарю вас, ваша милость, но это… это так себе…       — Абсолютно замечательно — не спорь.       — Да, извините…       К этой его присказке Георг не знал, чего еще добавить, а потому промолчал. Барон хотел намекнуть Уотану, что извиняться так непозволительно часто — просто неприлично, однако же решил, что это не возымеет должного действия. Это слово, как и самое чувство вины, вошло у мальчика в привычку.       Вместо поучений Георг отдался созерцанию пейзажа — удивительная работа. Предрассветные тени глубоко голубого цвета перемежаются с синим и фиолетовым. Солнце только встает из-за вершин холмов, оно еще не коснулось лучами спящей под купою уходящей ночи опушки…       — Ой, — сказал Уотан, указывая на голову барона. — Ваша милость, вы позволите мне?       Георг ничего не понял, но кивнул.       Уотан вытянул из его волос совсем крошечный зеленый листочек, умещавшийся на кончике пальца.       — Это на счастье, — сказал Уотан, протягивая листочек барону.       — На счастье? Это что, какая-то примета?       — Вы никогда не слышали о ней, ваша милость? — удивился юноша.       — Нет, не слышал.       — Это очень хорошая примета. Не совсем примета, скорее — подсказка, однако это не столь важно. Если в середине осени в волосы к вам попал зеленый листочек — значит, в скором времени вы найдете то, что потеряли. Вы ничего не теряли?       Барон призадумался.       — Не припомню, чтобы я что-то терял.       Уотан пожал плечами: мол, пути Господни неисповедимы. Да, Георг мог трактовать язык его тела только божественными примерами.       — Как-то Аделаида, — сказал Уотан, — потеряла брошку, которую подарила ей матушка. Мы сидели в беседке в нашем старом домике в Кведлинбурге и в волосах ее запутался крошечный зеленый листочек. На следующий день она нашла брошку.       — Надо же, — сказал барон. — Что ж, придется тогда намеренно что-то потерять, чтобы затем чудесным образом найти.       Уотан рассмеялся, да так искреннее и заразительно, словно Георг сказал что-то действительно из ряда вон смешное. Да, таких простодушных и наивных людей барон точно прежде не встречал…       Отсмеявшись, юноша снова приступил к рисованию, но не прошло и пары минут, как он забеспокоился и заёрзал.       — Все в порядке? — спросил Георг.       — Да, — отозвался Уотан, тщательно оглядывая сидение, — только… не пойму, куда подевался мой мелок…       — Какого цвета?       — Чёрного.       Уотан даже встал с лавочки, чтобы под нее заглянуть — юркий мелок вполне мог проскользнуть в щелочку между навощенными досками. Барон не смог остаться в стороне и принялся осматривать траву и кусты. Безрезультатно. Чёрного мелка и след простыл.       — Быть может, — сказал Георг, — ты по ошибке сунул его в карман?       Тогда Уотан послушно запустил руки во все карманы и проверил каждую складочку кафтана. Ничего.       Эти лишенного всякого смысла поиски могли бы продолжаться еще довольно долго, если бы юноша не заметил, что все это время держал мелок в руке.       — Ой… — сказал он.       Георг рассмеялся. Уотан тоже смеялся, но более сдержанно и пристыженно. Видимо, поэтому, дабы скрасить неловкость момента, мальчик сказал:       — Вы не проголодались, ваша милость? У меня с собой кое-что есть.       Вынув из сумки кулёк с маленькими круглыми печеньями и такими же яблоками, Уотан развязал веревку и разложил его на лавочке между ними.       — Угощайтесь, пожалуйста, — с улыбкой сказал он. — Ужин еще не скоро.       — Благодарю.       Георг был равнодушен к сладостям, этот кислый сорт яблок не любил и уж тем более — из уважения к кому-то никогда не ел ни того, ни другого, но на сей раз не смог иначе. Ему было жаль этого ребёнка — такого безгрешного и доверчивого. Жизнь в позорном заточении не сделала его жестоким, разнузданным или, напротив — бесстрастным. Он все еще цеплялся за эту жизнь, видел ее прекрасной и рисовал рано утром осень.       Глядя на этого угловатого мальчика, скромно жующего свои печенья, Георг не представлял, как его вообще можно хотеть. Особенно — старым уродам, которым он не то, что в сыновья, во внуки годится.       — Я не украл это, — вдруг сказал Уотан, выведя барона из тумана сих болезненных размышлений, — я никогда ничего не крал — пожалуйста, поверьте! Мне это просто дали… просто так. Мы хорошо ладим с поваром и горничными, и меня частенько балуют сладостями…       Георг, как всегда, опешил, но быстро справился с эмоциями и сказал:       — У меня и в мыслях не было заподозрить тебя ни в чем подобном, Уотан.       — Правда? — с надеждой в голосе сказал он. — Спасибо…       — Да не за что.       Уотан еще чуть-чуть помялся, прежде чем сказать:       — Мой друг Шарль умеет сам готовить такие печенья. Он знает очень много вкусных рецептов. Они с Грегором — это его друг и по совместительству повар, — готовят столько удивительных блюд!       — Виконт — и готовит?       — Да, это его маленькое увлечение. Только, — прошептал Уотан, приложив указательный палец к губам, — никому не говорите.       — Можешь на меня положиться, — вторил ему Георг.       — Сам Шарль, — с истинно юным энтузиазмом продолжал Уотан, — родом из Прованса, а там кухня… ну просто удивительная! Одни сыры чего стоят. Еще там — чудо как красиво! Я бы так хотел туда попасть и порисовать лавандовые поля в период их цветения — он, к слову, довольно короток… Вы никогда не были в Провансе, ваша милость?       — Нет, никогда.       — Я тоже. Шарль рассказывал, что летом там бывает очень жарко, мистраль выдирает ослам уши — это у них такая поговорка — и много скорпионов, но я бы их совсем не испугался, если бы мне предложили отправиться туда в путешествие. Я бы возблагодарил Господа за такой шанс! Хоть одним глазком посмотреть и услышать ароматы розмарина, нагретого солнцем камня и самой лаванды… Господи! — Уотан приложил ладони к щекам. — Извините, ваша милость! Я не должен был всего этого говорить… Это так неуместно…       Снова опешив, Георг подался вперед и взял юношу за руку, успевшую покрыться испариной.       — Детка, — сказал он, удивляясь собственному голосу, тону и самому обращению (когда он вообще обращался к кому-то столь же ласково?), — ты же не сказал ничего плохого. Мне очень приятно беседовать с тобой.       — Правда? Значит, я вам не отвратителен?       — Отвратителен? Почему?       — Ну, из-за того… из-за того всего, что было в покоях…       — Уотан, ты замечательный, хороший, добрый мальчик. Только не извиняйся так часто. Твоего собеседника это может ввести в заблуждение и даже немного смутить. Ты столько раз сегодня извинился передо мной, что я невольно пытался припомнить, чем заслужил эти слова? Неужто в самом деле чем-то обидел тебя или был груб с тобою?       Георг успел пожалеть о сказанном, так как увидел в глазах Уотана слезы.       — Я этим всё испортил, да?.. — тихо спросил он, борясь с тем, чтобы челюсть не дрожала.       — Нет, вовсе нет, всё хорошо. Но будь поувереннее. Хотя бы попробуй. Договорились, что попробуешь?       — Хорошо. — Уотан улыбнулся и потер глаза. — Извините меня, впредь я постараюсь быть лучше.       Барон не успел сказать, что ему не нужно становиться лучше, так как он уже совершенство, — как недовольный голос племянника эхом раздался в далеких кронах деревьев:       — Уотан!       Лицо Уотана резко изменилось, глаза — потемнели. Он подхватил листы и карандаши, встал с лавочки и встретил подходящего князя Леманна низким поклоном.       — Ваше сиятельство.       — Где ты должен быть? — вкрадчиво, с отвратительной масляной полуулыбкой спросил Эбнер, наклоняясь почти к самому лицу Уотана.       — В покоях, ваше сиятельство.       — И что ты должен там делать?       — Готовиться ко встречи с господином, ваше сиятельство.       — Что же в таком случае ты делаешь здесь?       — Я рисовал и совсем забыл о времени, простите…       Эбнер пару раз легонько хлопнул Уотана по щеке, чего тому вполне хватило, чтобы съёжиться и зажмурить глаза.       — Ну, — обратился князь к дядюшке, — разве можно на него обижаться? Ступай, — сказал он уже Уотану. — И не будь бревном, иначе ты знаешь, что я с тобой сделаю. Мало не покажется.       — Да, ваше сиятельство. — Уотан еще раз поклонился. Затем обратил теплый взгляд на барона. — До свидания, ваша милость.       — До свидания, Уотан, — сказал Георг, чувствуя в груди щемящую боль.       Проводив взглядом согбенную под толщей стыда фигуру сына до самого конца аллеи, Георг и не заметил, как Эбнер уже оказался рядом с ним на лавочке, деловито закинув ногу на ногу.       — Тупой выродок, — проворчал он. — Сколько раз ему не объясняй, что визитёры платят вовсе не за то, чтобы он бездействовал, всё без толку!       — А тебе бы самому хотелось проявлять активность, подчас члены сковывает от омерзения?       — Не говорите глупостей, он — содомит, ему приятны отвратительные мужские лобызания. Но он назло мне придуривается и строит из себя недотрогу.       — Попробуй на досуге переспать с тем, кто тебе мерзок, — быть может, поймешь его чувства.       — На что вы намекаете, любезный?       — Кажется, я не намекал, но сказал в достаточной степени доходчиво и прямолинейно.       — Я, к счастью, еще не опустился до подобного срама. А вы, как мне думается, весьма к тому близки.       — Как плохо ты меня знаешь, — протянул барон, ухмыляясь.       — Вы ошиваетесь здесь с моим проститутом, улыбаетесь ему и говорите с ним так ласково — всё предельно ясно. Но, милый дядюшка, стоит вам только пожелать — и я с удовольствием предоставлю его вам на ночку-другую; тогда вам не потребуется его расхолаживать. — Эбнер взял с развернутого платка самое большое печенье и захрустел им. — Сопротивляться он не будет — к счастью, не умеет. Трахните его. Я же знаю: вам этого хочется.       Георг подавил в себе приступ ярости, встал с лавочки и направился по тропинке к поместью.       — Куда же вы? — насмешливо бросил Эбнер ему в спину. — Правда глаза застит?       Барон обернулся.       — Я ухожу, чтобы не сделать тебе больно, Эбнер. Будь благодарен мне за эту милость.       — А кто сказал, что я боюсь ваших кулаков? По-моему, это вы боитесь причинить мне боль, так как человек неглупый — понимаете, на чьей стороне сила. Не зря ведь барон фон Вайсвальд, мой почтенный дед и ваш отец, называл вас недоразумением — никчёмышем, я правильно говорю?       — Эбнер, я не подросток, которого обидные слова заставят броситься в бой. К тому же — обидные слова из уст человека, вроде тебя.       — Считайте меня плохим, сколько влезет, дядюшка! Я по крайней мере честен.       Но Эбнер никогда не был честен. Особенно — с самим собой.       По дороге в покои Георг столкнулся в коридоре с потным митрополитом, направлявшимся в покои Уотана. Передернувшись от отвращения, барон заперся у себя, не зная, как побороть тошноту и смыть с себя грязь от всего, что творится в стенах этого дома.       «Как ты можешь, — бранил себя он, — пустить на самотек ту несправедливость, какая вершится теперь в соседнем покое? Почему ты не можешь уничтожить Эбнера за все его злодеяния и тем самым восстановить справедливость?»       Из очередного замкнутого круга размышлений барона вытянул конверт, оставленный кем-то на столе. Вскрыв печать, Георг вынул лист бумаги, на котором был изображен в профиль чёрной пастелью. Задумчивый и безмятежный, но в то же время немного строгий и легко узнаваемый. Неповторимое сходство, а ведь это только набросок…       Отложив портрет на стол, Георг прочел небольшую записку, прилагающуюся к рисунку:

      «Ваша милость,

      я не знал, чем отблагодарить Вас за ту сердечную заботу и доброту, которые вы проявили в отношения меня, поэтому дерзнул сделать сегодня этот набросок. Надеюсь, Вы не сочтете меня нахалом и не будете обижены за этот скромный дар благодарности. Я, правда, бесконечно признателен Вам за поддержку и терпение! Их сиятельство князь Леманн прервали нас и я не успел признаться Вам в том, что я тоже обнаружил в Вас приятного собеседника. А уж рисовать Ваш портрет — одно удовольствие. У Вас такие благородные выразительные черты лица,

искренне Ваш,

вечно извиняющийся Уотан.

P.S.: Я помню, что нельзя часто извиняться, и буду очень стараться так не делать».       За стеной раздалось приглушенное рычание старого ублюдка и протяжный, полный боли, стон мальчика. Шлепок. Невнятная брань. Снова стон.       В грудь Георга словно угодила пуля — сердце защемило с такой силой, что он согнулся.       В глазах его стояли слезы, когда он, не в силах выдержать этой пытки, отправился обратно в сад…