Глава 7. Справедливость

Георг больше не смог заснуть. Впрочем, он и не пытался. Несмотря на то что организм со всех сторон сдавливала сонливость, прогрессирующее отравление не позволило барону разлеживаться в постели. На какое-то мгновение он даже забыл о Колкове, так отвратительно себя чувствовал. И только женский визг, ознаменовавший начало суеты в анфиладах поместья, втянул Георга обратно в омут размышлений.       Прекрасно понимая, что крик сей был вызван отнюдь не каким-нибудь пустячным происшествием, вроде пробежавшей мимо мышки, по всем правилам здравого смысла он должен был выглянуть за дверь и осведомиться о случившемся. Поэтому кое-как оторвавшись от таза, Георг надел на лицо маску удивления и шагнул к порогу. Оставшиеся на ночь гости и слуги толпились в тесном коридоре, переговариваясь и перебивая друг друга. Ноги их были устремлены в одном направлении — к комнате хозяина поместья.       — Что происходит? — спросил Георг у проходящей мимо горничной. — Кто это кричал?       — Ах, государь, большое горе! — сказала она, складывая руки вместе в молитвенном жесте. — Барин… барин…       Договорить горничная не смогла — приложив полу фартука к губам, удалилась вслед за остальными. Из покоев Колкова раздавался шум голосов, вздохов и обращений к Господу — словом, вся та гамма противоречивых, шокирующих эмоций, какие только можно испытать, увидев зрелище столь ужасное.       Кровь городского главы еще не успела остыть, как убийца наложил свою руку на новую жертву, и на кого — на господина Колкова, этого святого человека, завсегда тихого и скромного! Никто не сомневался в том, что это был именно убийца Широкова, ведь не бывает похожих совпадений — чтобы один за другим Широков и Колков отправились к праотцам и их тела не растворились в крошку! Это сделал какой-то искусный маг, не иначе! Но как связаны эти убийства? Что нужно этому монстру? Зачем губить ни в чем не повинные души?       Всё вышеописанное Георг слушал с повышенным вниманием, пока его снова не потянуло к тазу. Ему не терпелось собственными глазами увидеть результат вчерашнего ухищрения, но чтобы выйти из покоев, нужно было остановить потоки неудержимых процессов отравления. Честно говоря, барон рассчитывал, что пилюля, от которой он довольно быстро избавился, не сделает ему большого вреда. «Какое счастье, — думал он, — что Колков принял сразу все». Алжирский знахарь уверял Георга в том, что пилюли будут действовать постепенно и — что самое главное — мучительно. Если бы Колков не трепал своим паршивым языком, Георг ни за что бы не подсказал ему принять смертельную дозу. От одной пилюли Колкова бы просто-напросто скрутил понос и он бы отказался от дальнейшего их пользования.       На сей раз эмоции помогли Георгу избежать большой беды.       С другой стороны, коль уж Колков бы и отравился, вряд ли заподозрил бы Георга в покушении на его жизнь. С кем не случалось отравления?       …Вскоре не найдя барона среди толкотни, гости забеспокоились, что и он мог оказаться убит, а потому плавно перетекли в его покои. Георг едва успел накинуть на плечи халат и затянуть оный пояском, как к нему набились бледные гости, глазастые горничные и ошеломленные лакеи.       — Что случилось? — спросил Георг. — Кто-то пропал?       — Если бы! — сказал седовласый мужчина, имя которого Георг не запомнил. — Господина Колкова убили, а вы тут спите!       Георг взялся за сердце и опустился на стул у двери.       — Да вы что! — пораженно ответствовал он, приложив руку к сердцу. — Как такое возможно?..       — Его отравили, сударь, — сказала сестра госпожи Колковой.       — Отравили?!       — Как есть — отравили!       — Вы сами неважно выглядите, ваша милость, — заметила какая-то пожилая дама (тетя или мать Колковой, Георг тоже не запомнил). — С вами всё в порядке?       — Право, — сказал Георг, — теперь и не знаю. Мне самому было дурно всю ночь…       — Ах, и барона отравили! — вскричала сестра Колковой. — Быстрее пошлите за доктором!       Служанки кинулись врассыпную:       — Барона отравили! — кричали они, разнося сию страшную весть по поместью. — Доктора! Доктора! Барон отравлен! Доктора! Доктора! Немецкого барона отравили!       Георга эти вопли позабавили.       Ему, к слову, посоветовали оставаться в покоях и не видеть того, что случилось с господином Колковым — должно быть, догадался Георг, решили, что он страшно перепугается за собственную жизнь и тем самым приблизит смерть. Как бы там ни было, барон и без их рачений вполне мог себе представить, что сделал с телом Колкова яд.       — Прилягте, — ворковала над бароном сестра Колковой, — доктор вскоре прибудет. Слава Господу нашему Иисусу Христу, вы живы!       — Быть может, — сказал Георг, — я и не отравлен ядом, сударыня?       — Это сможет подтвердить только доктор — он уже в пути. Вы еще вчера, как мне мнится, выглядели бледно, не ели ничего…       — Ах, это пустяки — уверяю вас. После смерти племянника прежнего аппетита я уже не испытываю.       — И все-таки, прилягте.       Георг не стал сопротивляться, хотя ему и пришлось ради уважения держать лицо при резких кишечных спазмах. От них усугублялась и тошнота, тем не менее по всем существующим нормам приличия он не мог спровадить гостей из своих комнат, заявив, что ему нужно облегчиться. Пришлось терпеть.       — Поверить не могу, что господин Колков… — сказал Георг как мог обескураженно. — Еще вчера мы с ним сидели за одним столом, еще вчера беседовали в одном и том же обществе… Боже мой, какое горе! А какое бесстыдство — отравить хозяина в его же доме! Кому это только понадобилось?       — Здесь и сомневаться не приходится, — сказала сестра Колковой, — это сделал тот, кто убил бедного городского главу. Господин Колков ведь тоже не растворился…       — Не растворился?! Да вы что?! Это настоящий кошмар! Как госпожа Колкова?       — Бедная сестрица волосы на себе рвёт…       — Будьте с нею, сударыня. Я справлюсь.       — Но за вами нужно кому-то присмотреть.       — Мне не станет легче от нахождения рядом сиделки. Если почувствую себя хуже, позову.       — Что ж, — сказала сестра Колковой, вставая. — Действительно — вам нужен покой.       Вместе с оставшимися посетителями она была вынуждена покинуть покои, оставив Георга на попечении пары горничных, но и их он вскоре отослал.       Стало куда легче.       Первым прибыл доктор, опередив священника и свиту судебного пристава. Первого на пятнадцать минут, вторых — на добрые полтора часа.       Не зная, куда кинуться в первую очередь, доктор позволил решить это гостям — по логике вещей прежде оказать помощь следовало Георгу, но Георг, завидев на пороге доктора, самоотверженно отослал его к Колкову — я, мол, в порядке, важнее выяснить, что случилось с господином провидцем!       Растерянный и немного даже недоумевающий доктор поверил Георгу — раз еще говорит да соображает, значит, в самом деле не нуждается в скорой помощи. Засвидетельствовав смерть господина Колкова, доктор над ним сначала поахал, потом провел несколько дотошных исследований и пришел к неутешительному выводу: господина провидца действительно убил яд — притом какой-то сильнодействующий афродизиак.       Пока он осматривал тело, мешал в колбочках кровь и слюну Колкова с какими-то маслами, явился священник. Его проводили в комнату к Георгу, видимо, перепутав её с комнатой Колкова.       — Вы к кому, сударь? — спросил барон у священника.       Тот выпучил глаза, уперся спиною в дверной косяк и перекрестился.       — Господи, спаси и сохрани! — прохрипел священник.       — Я так дурно выгляжу? — усмехнулся Георг.       Священник сделал несмелый шаг вперед.       — Живой?.. — спросил он, тщательно вглядываясь в лицо барона.       Теперь настала очередь нахмуриться Георгу.       — Что? — сказал он.       — Вы разве не умерли, говорю, глухой, что ль?       — Нет, это господин Колков умер — он в соседних покоях. Я еще живой.       — А кто ж вы есть-то такой, не пойму?       — Барон фон Вайсвальд, Георг Дёниц.       — А, тьфу ты, немчура, что ль?       Такого русского слова Георг еще не знал, поэтому посмотрел на священника вопросительно.       — Ну, из Германии то есть, или как?       — Из Германии, да.       — Ну и зачем? Там, что ль, не сидится?       — Князь Леманн был моим племянником.       — А-а, Леманн… — Священник многозначительно кивнул и, даже не попрощавшись, пошел прочь.       Когда он выходил, почёсывая плешь, Георг услышал его тихое ворчание: «Понаехали, етить твою мать…»       Георг рассмеялся в одеяло. Какой дурдом!       Возвратившись к барону, нерадивый доктор осмотрел его низы, попросил его плюнуть в стеклянную колбу, послушал через трубку булькающий живот, зачем-то заглянул в уши и, разумеется, задал ряд неудобных вопросов, на которые Георг ничтоже сумняшеся ответил — чего ж теперь стыдиться? Подтвердив во всеуслышание, что барон фон Вайсвальд отравлен тем же ядом, кой убил господина провидца, доктор велел никому не падать духом раньше времени, поскольку барон еще легко отделался — отравили его малой дозой, так что он выживет. Пустив Георгу кровь и сунув в рот ложу сладкой воды, он удалился, велев больному больше пить, сохранять постельный режим и немедленно отправляться восвояси — к князю Лисовскому, конечно же, не в Германию, — ведь убийца, кто бы он ни был, вновь попытается покуситься на его жизнь. Но до приезда судебного пристава и главы Совета никого из поместья было велено не выпускать.       По их прибытии Георга первым делом допросили: с кем он вчера общался, кто по его мнению вел себя подозрительно, а кто, напротив, был дружелюбен. Георг отвечал так, как ответил бы, если бы ничего не знал: мол, я тут совсем недавно, не могу сказать, кто мог это сделать, к тому же — здесь собрались исключительно добрые люди, однако я припоминаю, что мы с господином Колковым пили одинаковое бренди — господин Колков выпил два стакана, тогда как я сделал всего пару глотков… Судебный пристав выразил искреннее сочувствие барону фон Вайсвальду и вообще отнесся к нему с особенным вниманием. Георг знал эти взоры и этот тон. Это была жалость.       Как ни странно, во всех этих порывах Георгу пособил племянник. Его насмешливые речи о том, как его достопочтенный дядюшка, казалось бы, находящийся во столь почтенных уже летах, наивен и простодушен возымели действие. Пусть продолжают себе думать, что он само очарование. Георг только рад будет подыграть.       Ему велели быть осторожным (покушение на жизнь — дело нешуточное) и отправились осматривать тело господина Колкова. Так что Георг было с облегчением выдохнул, как к нему пожаловал господин Лисовский. Хотя ворвался — пожалуй, более точная формулировка.       — Что ты наделал?! — громко прошептал старик, склонившись к постели Георга, чтобы взять его за грудки и со всей силы встряхнуть. — Ты же обещал!       Георг с легкостью отодрал руки Лисовского от ворота рубахи.       — Я решил, — ровно сказал он, — что это слишком лёгкая смерть для такой паршивой собаки, как Колков. Он сдох даже в больших мучениях, чем я предполагал. А это именно то, чего я добиваюсь.       Лисовский испуганно отпрянул от Георга, будто перед ним сидел не человек, а какое-то страшное чудовище. Но боялся старик недолго. Влепив барону звонкую пощечину, Лисовский бросил все тем же громким шепотом:       — Болван!       Георг ожидал, что рано или поздно Лисовский его ударит, аки непослушного мальчишку, поэтому даже не обиделся на старика за этот идиотский жест беспокойства. Вместо этого барон улыбнулся и сказал:       — Полегчало?       — У него почти все органы превратились в кашу! — продолжал Лисовский. В глазах его стоял ужас. — Ты вообще видел, что с ним сталось?! Да у него глазные яблоки вывалились к чертями собачьим! А вниз и вовсе лучше не глядеть — там и не понятно, где кровь, а где дерьмо — все смешалось воедино!       — Замечательно.       — У него кишка вывалилась! И она… она… Это просто месиво!       — Поделом ему, говорю же.       — Что за чудовищное равнодушие?! Ты хоть представляешь, в каких мучениях он умер?!       Взгляд Георга резко изменился — из бесстрастного стал суровым.       Не отрывая глаз от нахмурившегося в недоумении старика, барон встал.       Лисовский же отступил на шаг назад. Неосознанно, догадался барон. Тем не менее его это не оставило — он подошел к старику почти вплотную.       Теперь Георг возвышался над Лисовским.       Взяв его за шейный платок и с силою подтянув к себе, барон склонился к лицу старика и едва слышно произнес:       — Повторите, что вы сейчас сказали.       Лисовский скользнул взглядом по родинке Георга в ямочке между ключицами. Сглотнул.       — Георг…       — Я сказал: повторите.       — Георг, остановись…       — Что ж, раз отказываетесь вы, скажу за вас я: Колков мучился. А знаете, что я вам скажу, ваше сиятельство? — Георг наклонился к уху господина Лисовского и прошептал: — Любой, кто тронул моего ребёнка без его согласия, сдохнет в мучениях еще более страшных, чем господин Колков. Любой, вы поняли? Что же до Колкова, то эта никчемная гадина не пережила и трети той боли, какую возложила на моего сына. И я не потерплю, чтобы его жалели в моем присутствии.       Сказав это, Георг выпрямился и, снисходительно улыбнувшись, сжал плечи господина Лисовского.       Старик едва не обделался — в этом барон был уверен.       — Здесь я не соглашусь с тобой, — тем не менее бесстрашно сказал Лисовский. — То, что он сделал с Уотаном, и то, что ты сделал с ним, — два совершенно разных предмета!       Георг недоуменно уставился на Лисовского. Старого ублюдка не берут даже угрозы? Или Георг был недостаточно страшен? В любом случае, он почувствовал себя так, словно перед ним стояло бревно, с которым невозможно договориться.       Но он все же попытался:       — Вы правы — два совершенно разных предмета. Колков пострадал только физически, а Уотан — еще и душевно.       — Думается мне, — сказал Лисовский, — Колков тоже немало настрадался в часы, когда его душил яд.       — А, то есть Уотан недостаточно помучился, так вы считаете? Его нужно было прикончить, тогда бы вы посочувствовали?       — Я так не сказал. Я Уотану более чем сочувствую — тебе ли не знать? — однако у Уотана не разорвало внутренних органов, он не захлебнулся в собственной блевотине и уж тем более у него из задницы не вывалилась кишка!       — Вы говорите серьёзно?       — Как никогда!       — Вы считаете, что Колков заслуживал наказания более мягкого, чем это?       — Считаю. Я, конечно, не гуманист какой-то, да и никогда им не был, однако понимаю: это — жестоко, очень жестоко…       — А изнасилование — это жестоко?       — Георг…       Барон поднял руку в знак молчания.       — Колков не задумывался о том, — продолжал он, — что сделает больно Уотану, когда самоуверенно пошёл его насиловать. Так почему же я должен был обязательно заботиться о его комфорте? То, что пережил Уотан — не просто очень больно. Это — ощущение абсолютной безысходности, мыслей о том, что ты — не заслуживающее жалости существо. Грязное, виновное в том, что с тобою сделали. Вот только мой сын не был ни в чем виноват.       — Никто не спорит, но…       — Для Уотана всё умерло в тот день — Колков уничтожил его. Вы не представляете, каково это — наблюдать за тем, как всё продолжает жить, тогда как у тебя внутри уже всё умерло. Уотан засыпал и просыпался с этими мыслями: «Умереть, умереть, покончить с собой…» Но он продолжал жить — не ради себя, но ради людей, которые его любили. Существовать, если угодно. Пока вы и люди, подобные вам, боготворили жизнь и все её удовольствия, Уотан был в аду. Каждый день к нему приходил какой-нибудь знатный ублюдок и усугублял это чувство. Уотан полагал себя дном общества, недостойным, обесчещенным. Он — доверчивый кроткий мальчик, еще совсем ребёнок… — Георг отвернулся, чтобы Лисовский не увидел в его глазах слёз. Набрав в легкие побольше воздуха, барон медленно выдохнул через рот.       Не оборачиваясь к Лисовскому, он сказал:       — Потому не смейте говорить мне, что Колков страдал сильнее. Я не позволю.       Лисовский опустил голову и тоже вздохнул. Отойдя к секретеру, он оперся на полку рукой.       — Что теперь будет?.. — простонал Лисовский, ни к кому не обращаясь. Однако Георг посчитал нужным ответить:       — Ничего не будет. Меня подозревать не станут, а что с гостями станется, кого из них упекут за решетку, а кого пощадят и просто посадят под домашний арест — уже не мои проблемы.       Покачав головой, Лисовский сказал:       — А ты — лицемер, Георг, ты знаешь?       — С чего бы это?       — С того, что пострадают невинные люди. Ты же, чёрт возьми, так рьяно отстаиваешь справедливость! Где же твои святые убеждения?! Они что же, работают только в случае с Уотаном? Выходит, ты пристрастен, а это — не совсем справедливо, не находишь?       — Желаете знать правду?       — Желаю!       — Эти люди злы и беспощадны. Они смакуют каждую строчку из фальшивых дневников с таким нездоровым удовольствием, будто читают не выдуманный сальный бред, а засовывают друг другу в рот леденец и со всех сторон его обсасывают. Имей они хоть каплю сострадания, ни за что бы не обвинили Уотана в том, что он был не в силах остановить. Думаете, они не вспоминали об этом вчера, осторожно обходя говорить в моем присутствии о смерти Эбнера? Знали бы они, что это — моя самая любимая часть рассказа!       — Все эти люди не так плохи, как ты думаешь, — мягко сказал Лисовский. — Их просто заставили поверить в то, что твой сын чудовище, а племянник — столп добродетели. Он заставил. Но узнай они правду, думаю, глубоко бы разочаровались в нём и попрали бы самую память о нём.       — А я так не думаю. Даже вы при всём вашем напускном сочувствии пытаетесь выгородить преступника. Сочувствуй вы Уотану по-настоящему, никогда бы не сказали, что Колков не заслуживал того, чего получил. Люди никогда не поверят в то, что Уотан — жертва. Они даже, узнай правду, все равно нарекут его виноватым. Мол, он же позволил это, значит — недостаточно сопротивлялся, а раз так — значит, ему это приносило удовольствие, к чему же его жалеть?       Лисовский шумно выдохнул.       — Я понял, — сказал он, — тебя не переспоришь…       — Потому что я прав?       — Потому что твоими устами речёт ненависть. Для тебя убить их — фанатичная цель, а для их семей — большое горе.       — Для меня убить их — облегчение. Отнимая их жизни, я возвращаю себе свою.       — Однако же госпожа Колкова не сделала ни тебе, ни твоему сыну ничего плохого, а ты обрёк её на страдания. Не ёкает сердечко?       — Колков изменял ей. Она не заслужила такого обращения.       — Но это уже не тебе решать. Она-то убита горем — значит, души в Колкове не чаяла.       — Чушь. Таких, как Колков, терпят. Я избавил бедняжку от общества этого негодяя. Ей составят партию получше, она ещё молода.       — Как у тебя всё просто!       — Вы правы — всё очень просто: не стоило трогать моего ребёнка, я бы не стал трогать их.       Лисовский растерянно пожал плечами и развел руки в стороны.       — Если ты говоришь так, — сдался он, — значит, действительно его любишь. Здесь мне, увы, нечего возразить.       — Я не просто люблю его, — с жаром ответствовал барон. — Он — всё, что у меня есть. Мне не нужна жизнь, в которой не будет его, как же вы не понимаете?!       — Обычно, мужчины говорят так о любимых женщинах: дескать, жизни без нее не представляю, моя — и всё тут…       — Значит, я неправильный мужчина.       — И весьма, скажу я тебе!       — Раньше, — продолжал Георг, вежливо пропустив мимо ушей это насмешливое замечание, — я тоже полагал, что любовь — это исключительно то, что происходит между мужчиной и женщиной, — пока у меня не появился ребёнок. От меня словно оторвали кусок, лишили одной половины сердца. Иной раз оно бьется так неистово — как будто сейчас разорвется, если ему не вернут его самую главную часть. — Георг выдержал паузу, прежде чем сказать: — Уотан заслуживает самого большого счастья, самой большой любви. И я поклялся, что сделаю всё возможное, чтобы он был счастлив. По крайней мере буду стараться.       — Понимаю, Уотан — прелесть.       — Уотан — всё.       Лисовский как-то грустно улыбнулся и кивнул.       — Ладно, собирайся, — сказал он, махнув рукой в сторону двери. — Баронесса приехала как раз в ту минуту, когда собрался отбыть я. Так что заранее продумай, что скажешь ей, потому что она была, как мне кажется, расстроена твоим отсутствием.       У Георга сердце подскочило к горлу.       — Баронесса здесь?..       — Да, потому не мешкай. Больше ни минуты не выдержу в этом проклятом доме…       — Я приехал всего пару дней назад, — проигнорировал жалобу старика Георг, — она не могла выехать вслед за мной, Совет бы не позволил.       — Значит, позволил. — Старик обмахнулся шляпой как веером. — Я умолчал о том, что ты болен. Она явно не знает, зачем ты вызвал её, я прав?       — Правы. Я оставил ей записку, в которой написал лишь пару строк — куда направляюсь и где, соответственно, буду её ждать. Написал, что это — вопрос жизни и смерти.       — Надеюсь, — проворчал Лисовский, — она оторвёт тебе твою тупую башку.       — Прежде вашу за то, что не сообщили ей о моём плачевном состоянии. — Георг недобро улыбнулся. — Ждите меня в коляске, ваше сиятельство. Я спущусь, как только выражу соболезнования госпоже Колковой.       — Дьявол, и как тебе не стыдно будет смотреть бедняжке в глаза?       — Как не стыдно было смотреть в мои вам, когда вы посмели утверждать, что Колков страдал.       — Никогда теперь не забудешь?       — Сами виноваты.