"Разорванные границы"

Вечерний воздух был прохладным, пронизанным запахом влажной травы и слабого дыма от далёкого костра. Они стояли у берега реки, далеко от шумного города, где не было ни посторонних глаз, ни лишних слов. Чимин сидел на большом камне, склонив голову, в руках теребя камешек. Его пальцы сжимали его слишком сильно, словно он пытался раздавить собственные эмоции. Ёджон наблюдала. Она знала, что за его улыбками и заботой скрывалось нечто более тёмное. Что-то, что он прятал глубже, чем кто-либо мог дотянуться. — Сколько ты собираешься держать это в себе? Чимин не ответил сразу. Он усмехнулся, покачав головой. — О чём ты? — Ты ненавидишь себя. Я вижу. Его глаза дёрнулись. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — Знаю. Она подошла ближе, опустилась перед ним на корточки и заглянула в глаза. — Ты винишь себя. За всё. За то, что был слишком верен. За то, что позволил с собой играть. За то, что поверил в ложь. Чимин молчал, но его пальцы сжались сильнее. — За то, что хотел быть счастливым, — добавила она тише. Он резко поднял голову. — Хватит. Но Ёджон не отступила. — Почему? Боишься признать, что был жертвой? — Я не жертва. — Тогда покажи мне, что ты чувствуешь. Чимин резко встал. — Ты хочешь, чтобы я кричал? Чтобы разбил что-то? Разве это что-то изменит?! — Может, да. Может, нет. — Тогда зачем?! Она сделала шаг вперёд, её голос стал мягче. — Потому что я вижу, как это разрывает тебя изнутри. Чимин судорожно вдохнул. — Я любил её… Он сжал кулаки. — Я любил её так, как не любил никого. Я был готов на всё. Голос дрогнул, но он продолжал. — Я думал, что у нас будет ребёнок. Я… я представлял, как держу его в руках. Как он будет похож на неё… Он нервно провёл руками по волосам. — А потом… Он замер, не в силах закончить. Ёджон смотрела на него. — Скажи это. Чимин стиснул зубы. — Потом она сказала, что это была ложь. Наступила тишина. Ёджон видела, как его плечи дрожали. — Я был так счастлив. И потом… потом она просто забрала всё. Он резко ударил кулаком по дереву рядом. — Просто стерла. Как будто этого никогда не было. Ёджон подошла ближе. — Ты ненавидишь её? Чимин поднял глаза. И в них было столько боли. — Я не знаю. Ёджон потянулась к его руке, но он отступил. — Я не хочу это чувствовать. Она выдохнула. — Но ты чувствуешь. И если не выпустишь это наружу, оно сожрёт тебя. Чимин отвернулся. — А если мне просто суждено страдать? Ёджон нахмурилась. — Не говори так. — Почему? Это правда. Она взяла его за руку, несмотря на его попытку избежать прикосновения. — Потому что ты не один. Он посмотрел на неё. И впервые за долгое время его глаза дрогнули. Ёджон сжала его ладонь. — Ты не один, Чимин. Глубже в бездну Чимин отдёрнул руку. — Нет. Голос твёрдый, как сталь. В глазах – ледяная стена, за которой бушевал шторм. Ёджон не двигалась. — Нет? — Я не могу. Он сделал шаг назад. — Ты хочешь, чтобы я вылил всё, что есть внутри? Чтобы сломался? Чтобы ты увидела, насколько я на самом деле жалок? Губы Ёджон дрогнули, но она осталась на месте. — Я хочу, чтобы ты перестал убивать себя изнутри. — Я не убиваю себя. Она усмехнулась. — Нет? Тогда почему я вижу перед собой человека, который давно перестал дышать по-настоящему? Чимин сжал кулаки. — Ты ничего не понимаешь. — Ты думаешь, мне не знакомо это чувство? Он хрипло засмеялся. — Тебе? В его голосе была смесь горечи и боли. — Ты ведь тоже прячешься, да? Улыбаешься, смеёшься, делаешь вид, что всё в порядке. А внутри тебя разрывает страх, потому что ты знаешь – он всё ещё где-то рядом. Глаза Ёджон расширились. — Замолчи. — Тебе страшно, Ёджон? Он сделал шаг вперёд. — Ты боишься, что однажды он снова найдёт тебя? Что снова заберёт? Она отступила. — Чимин… — Вот видишь? Ты тоже лжёшь. Себе. Мне. Всем. Воздух сгустился, как перед бурей. Ёджон смотрела в его глаза – слишком живые, слишком глубокие, наполненные болью, которую он больше не мог сдерживать. Она понимала. Понимала слишком хорошо. Но Чимин… он не хотел, чтобы она видела его таким. — Ты хочешь, чтобы я кричал? Разбил что-то? Но это не поможет. Он ударил кулаком в ближайшее дерево. — Ничего не поможет. Ёджон сжала губы. — Тогда что ты хочешь, Чимин? — Я не знаю. Тишина. И вдруг она почувствовала, как что-то мокрое упало ей на руку. Дождь? Нет. Чимин. Слёзы, которые он даже не осознавал. Ёджон не отводила взгляда. Чимин резко вытер лицо ладонью, как будто хотел стереть не только слёзы, но и всё, что кипело внутри. — Я не плачу. — Конечно, нет. Её голос был ровным, но мягким. Она не насмехалась. Не жалела. Просто смотрела, будто видела его насквозь. Чимин резко развернулся. — Хватит. — Ты же знаешь, что это не выход. — А что выход? Ты хочешь, чтобы я просто сгорел от ненависти? Чтобы орал, бил стены? Или, может, хочешь, чтобы я упал на колени и признал, что всё потерял? Его голос дрожал. Ёджон подошла ближе. — Я хочу, чтобы ты позволил себе чувствовать. По-настоящему. — А ты позволяла? Она замерла. — Ты притворяешься счастливой, но я вижу, как ты держишь себя в тисках. Ты боишься, что, если расслабишься, рухнешь. Он шагнул к ней. — Я прав? Грудь Ёджон сжало. Но она не отступила. — Да. Признание вышло шёпотом, но весомым. — И что? — Мы оба сломаны, Ёджон. И ты не заставишь меня притворяться, что мне легче, если самой тебе всё ещё больно. Она усмехнулась. — Мы сломаны, но не мертвы. Чимин замолчал. Ёджон наклонилась вперёд, сокращая расстояние. — И пока мы дышим, у нас есть шанс. Он закрыл глаза. Глубокий вдох. — Ты ненавидишь её? Ёджон знала, о ком он спрашивает. Чимин долго молчал, прежде чем ответить. — Я ненавижу себя за то, что всё ещё люблю её. Эти слова были тише ветра, но ударили сильнее, чем любой крик.