V. "Итальянская забастовка"

По комнате, явно не в себе, носился Вильдэрин, разбрасывая немногие оставшиеся здесь вещи, выгребая их из сундуков, опрокидывая шкатулки, переворачивая подушки. Он что-то шептал и выглядел совершенно безумным и потерянным. — Вильдэрин?.. — тихо позвал Аданэй, чтобы не испугать. Он был к нему спиной и так же, не оборачиваясь, отозвался — отчаянно дрожащим и очень несчастным голосом: — Айн? Я никак не могу найти его, Айн… Мой гребень… Я его потерял. Как я только мог?.. Нигде не могу найти…  Тебе он не попадался? Мой гребень с бирюзой?.. Вильдэрин посмотрел в зеркало, и в нем, как когда-то давно, столкнулся взглядами с Аданэем. Замер. Затем на несколько мгновений прикрыл глаза, а когда открыл, то лицо его изменилось. Он больше не выглядел безумным. Он понял. Вспомнил, кого на самом деле видит. И что это уже не его прежде доверенный слуга. Горестная складка между бровей разгладилась, уголки губ слегка приподнялись, отчаяние и смятение покинули взгляд, и он стал невозмутимо-холодным. Расправив плечи, Вильдэрин медленно обернулся и так же медленно и низко поклонился. Выпрямившись, опустил ресницы и уставился в пол. — Молю твоего прощения, Великий царь, за беспорядок, который я устроил, и за мое неподобающее поведение. Я тотчас же все уберу и больше не допущу подобных ошибок. — Вильдэрин, чем я могу тебе помочь? — не поддержал Аданэй его игру. — Я могу тебе хоть чем-то помочь? Только скажи. — Благодарю за твою заботу, Великий, — все так же ровно и не поднимая глаз, отвечал он, — но я бесконечно счастлив тем, что у меня уже есть, и не смею просить ни о чем большем. — Прекрати! — нахмурился Аданэй и плотно закрыл дверь: это должно остаться только между ними двумя, а случайно проходящим, если таковые будут, незачем слышать, как царь оправдывается перед рабом. — Ты знаешь, о чем я говорю. Я виноват перед тобой, и если сейчас могу что-то для тебя сделать, то я сделаю, только скажи. — Я буду очень признателен и безмерно счастлив, если ты простишь меня за устроенный беспорядок, повелитель, — тупо повторил он. — Это все, чего я могу желать. — О боги, Вильдэрин! — воскликнул Аданэй, раздраженный его поведением. — Не нужно этого притворства! И прости меня, пожалуйста, я совсем не хотел тебя обманывать и не хотел причинять тебе страданий, мне пришлось. Ну скажи, что прощаешь меня! — Я прощаю тебя, Великий, — с прежней невозмутимостью произнес Вильдэрин, не шелохнувшись и все с той же холодной покорностью глядя в пол. Аданэй растерялся. Вот, казалось бы, слова прощения прозвучали, да только ясно же, что это не то прощение, что он просто выполнил приказ и сказал то, что царь велел. И ведь не придерешься! Прикидывая, как дальше повести беседу, Аданэй принялся молча его разглядывать. Несмотря на склоненную голову и опущенные ресницы, было заметно, что веки все еще припухшие и потемневшие от слез. Украшений на руках и шее был только необходимый минимум, и подобраны они были без обычной для него тщательности. Волосы, заплетенные в одну тугую толстую косу, обвитую позолоченной спиралью, выглядели аккуратно, но все-таки прическа была слишком проста для него, и казалось, что, будь его воля, сегодня он вовсе не стал бы заплетать волосы. Но ему, конечно, не позволили, и отгоревать утрату не дали, ведь такой раб предназначался для украшения дворца, а не для того, чтобы валяться непричесанным и заплаканным на своем ложе.  — Вильдэрин, — мягко произнес Аданэй, приближаясь и кладя руки ему на плечи. — Пожалуйста, здесь только мы с тобой. Скажи, что я могу для тебя сделать. Чего бы ты сам хотел? Где жить, чем заниматься? Иначе мне больно на тебя смотреть. — Извини меня за это, Великий. Это непростительно с моей стороны, и в дальнейшем я постараюсь не печалить твой взор, а только радовать. Аданэй громко выругался и отступил от него на шаг. — Да хватит уже! И сотри наконец с лица это выражение! — взъярился он, имея в виду полное отсутствие всякого выражения, кроме застывшей на лице ледяной покорности. Он протянул руку, ладонью пихнув его под подбородок, заставляя поднять голову. Но, похоже, то ли не рассчитал силы, то ли Вильдэрин был настолько ослаблен и измучен, но от этого движения у него из левой ноздри пошла кровь. И если Аданэй хотел увидеть на его лице еще какое-то выражение, то увидел: оно промелькнуло на пару мгновений, когда юноша поднес пальцы к носу — они окрасились в алый, — а потом быстро вскинул взгляд на Аданэя. Это было выражение удивления, обиды и злости. И понятно. Он наверняка воспринял это так, будто царь его ударил. Тогда как сам Вильдэрин в ту пору, когда был его господином, ни разу не поднял на него руку, даже когда слуга этого заслуживал. — Прости… — сам испугавшись, проговорил Аданэй. — Вильдэрин, прости, я не хотел… Но тот уже оправился от изумления и, больше не обращая внимания на тихо стекающую из носа кровь, опустил голову и произнес: — Если Великий извинит мое недомыслие и скажет, какое выражение он предпочел бы видеть на моем лице, я сейчас же его приму. Это было какой-то заоблачной степени упрямство, и Аданэй уже просто не знал, что с этим делать и как его перебороть. Он сдался. — Ладно, Вильдэрин. Если ты не хочешь от меня никакой помощи или не готов мне об этом сказать, придется мне самому озаботиться твоей судьбой. — Любое твое решение — благо для твоих рабов, Великий. Аданэй в очередной раз выругался, в этот раз, правда, про себя, а вслух сказал, кивнув на дверь: — Иди умойся и отдохни. Здесь все приберут без тебя. И я прикажу, чтобы поискали твой гребень. — Благодарю за милость, повелитель, — он поклонился и вышел за дверь. Тем же вечером Аданэй попросил Гиллару пригласить во дворец вельможу, которого она считает достойным приютить Вильдэрина, чтобы можно было познакомиться с ним, расспросить и одобрить или не одобрить его притязания на дорогостоящего и дорогого для царя раба.