IV. Последний час царицы

Когда стервятники убрались из покоев и оставили ее одну, Лиммена ощутила себя полностью обессиленной и бессильной. Опустошенной. Раздавленной. Но если душевная пытка только началась, то хотя бы боль в теле немного утихла, словно большая ее часть излилась на них – тех, кто ее предал. На Нирраса. И на Айна… Аданэя… будь он проклят! Свекровь предупреждала: «Запомни, мы, цари, умираем в окружении стаи стервятников. Редко кто искренне плачет о нашей смерти». У ложа Лиммены стервятников оказалось не так много, зато отборные. Дыхание ей по-прежнему давалось с трудом, в груди хлюпало и хрипело, но мысли прояснились, а боль и правда вдруг отступила. Пока. Несомненно, она просто затаилась, чтобы потом нахлынуть с новой силой, но сейчас дала передышку, и у Лиммены даже получилось ненадолго задремать – на несколько минут, вряд ли больше. Очнувшись, она невидящим и неподвижным взглядом уставилась в потолок. Царица жалела, что отказалась от милосердного яда, не желая уходить раньше срока, но теперь уже не могла до него добраться: шкафчик с вожделенными склянками, спрятанный за гравюрой, находился в соседней комнате, но ей и с постели-то было не встать. А преданных слуг сюда, разумеется, уже не пустят. На глазах выступили слезы отчаяния: как она могла быть такой слепой? И что теперь будет с Латторой? Конечно, влиятельные родичи Лиммены и Маррена не дадут ее в обиду, но жизнь дочери больше никогда не будет такой безмятежной, как раньше, и ей постоянно придется всех опасаться и жить в страхе. И все это из-за самообмана и слабости ее матери! Как можно было настолько беспечно отдаться своей страсти? Как можно было не заподозрить, что Айн – это Аданэй? Пусть в диком Отерхейне не принято писать портреты, зато ей описывали внешность обоих наследников, и Айн совершенно точно подходил под описание Аданэя. Конечно, по одному лишь описанию сложно кого-то опознать, тем более если этот кто-то считается мертвым. Но Лиммена-то не простая обывательница, праздно выслушивающая рассказы о чужеземце, она – царица, и должна была догадаться. Неспроста Айн-Аданэй не давал ей перебирать и расчесывать свои волосы. Вильдэрин всегда любил, когда она это делала, жмурился от удовольствия и улыбался, а вот Айну не нравилось. Так он заявлял. Теперь ясно: боялся, что она заметит знак династии. Зато теперь, наверное, всем его покажет… Дикарское отродье! Как же быстро ее любовь к нему переродилась в ненависть и в какой-то странный вид презрения… Да и было ли то чувство любовью, если оно вмиг облетело, как сухая шелуха с луковицы? Или то было умопомрачение, помешательство перед близкой уже смертью, отчаянная попытка снова ощутить себя молодой, глупой и отчаянно страстной? В таком случае из-за этой иллюзии Лиммена своими же руками лишила дочь трона, подыграла своим врагам, обидела Вильдэрина, который ее любил, а она… и она, может быть, тоже. По крайней мере, до тех пор, пока не вмешался проклятый Аданэй. Как он, интересно, сейчас, ее Вильдэрин? Кажется, она произнесла его имя вслух, потому что на потрескавшихся и оттого саднящих губах от движения лопнула кожа, причинив мелкую надоедливую боль. Лиммена попыталась отрешиться от всего – и от ощущений, и от мыслей. Ей не удалось, потому что откуда-то сзади послышалось: – Да, Великая?.. Но это же не может быть его голос? Потому что и его самого здесь быть не может. Ей, конечно, почудилось. Пораженная болезнью, она опять бредила… И все-таки она повернула голову на звук, стараясь обернуться как можно дальше. Навстречу ее взгляду скользнул темный силуэт, а потом на подушки возле кровати, где прежде сидел Айн, опустился Вильдэрин. Как давно она его не видела! Наверное, и сейчас не видит, наверное, он ей только кажется… – Это правда ты?.. – Извини, что без позволения, госпожа. – Ничего… Мое позволение уже никого не интересует, – прошептала Лиммена, с трудом размыкая губы. – Но я рада тебе… Как ты сюда… – «попал», хотела она спросить, но в горле с неистовой силой запершило, и она откашлялась. Хорошо хоть, что это не переросло в очередной приступ… – Я видел, как все они уходили из коридора, – очень тихо ответил он на незаконченный вопрос, – и тогда пришел. Стражник меня впустил почему-то. Я думал, что не впустит, а он впустил. Мне показалось, что ты спишь, и я побоялся тебя разбудить и сидел не двигаясь. Там, – он повел рукой в сторону, на стену за кроватью. – Вильдэрин… это правда ты, – шепнула она уже утвердительно и подняла исхудалую руку, погладив его по голове. В этот раз он не стал избегать ласки, как при последней такой ее попытке, вместо этого перехватил запястье и прижался к нему щекой. Его пальцы подрагивали. Он закрыл глаза и шумно втянул ноздрями воздух, уткнувшись в ее ладонь. Она почувствовала его веки и ресницы под кончиком своего мизинца, и они были влажные. – Ты плачешь?.. Не надо, милый... Хорошо, что ты здесь… хотя я этого не заслужила. Тебя не заслужила… – Эта длинная речь далась с трудом, но Лиммена не хотела останавливаться. – Я так виновата перед тобой… Прости меня… пожалуйста. Если сможешь, прости… – Разве я могу иначе?.. – выдохнул он ей в ладонь. Близкая смерть стирает все границы, и сейчас царица наконец видела в нем не раба, хоть и любимого, а человека, которому она всегда могла довериться, но чьего доверия сама не оправдала. И она очень хотела признаться ему в этом, но не могла подобрать слов. И еще ей очень хотелось вглядеться в его черты и заглянуть в его глаза – в последний раз. – Можно я попрошу тебя… – О чем угодно, – откликнулся он, отрываясь от ее руки и теперь поглаживая ее по лбу и по линии роста волос. – Занавеси… Открой их … Пусть сюда ворвется свет… Насмотрюсь на тебя… Она не имела представления, хотя и догадывалась, насколько ужасно и жалко сама выглядит сейчас со стороны. И пока проклятый Айн находился здесь, она не хотела, чтобы он видел и запомнил ее такой. Но Вильдэрина она никогда не стеснялась… И теперь тоже нет. Он распахнул тяжелые бархатные занавеси, и покои затопило лучами позднего утра. С непривычки Лиммена зажмурилась, а когда снова открыла глаза, он уже сидел на прежнем месте, и она видела, что волосы его слегка растрепаны и ничем не украшены, а веки припухли от слез, но несмотря на это… – Прекрасный… Мой прекрасный Вильдэрин… Если бы я только могла вернуть все назад… Обними меня… пожалуйста... как раньше. И он сделал это. С ногами забрался на кровать, уложил голову Лиммены себе на колени и принялся гладить и перебирать ее волосы. И говорить. Раньше он произносил бы что-то подобное, сопровождая речь звуками лиры, но сейчас ее не было, и поэтому он просто говорил – медленно и тихо, нараспев, убаюкивая. – …Каждый день и каждый час, каждую ночь и каждое мгновение я продолжал любить тебя, и когда ты была со мной – и когда я остался без тебя. Если бы я мог, то стал бы свежим ветром, обдувающим твою кожу в летний зной, и жарким солнцем, согревающим тебя в холод, и тенью, тебя укрывающей, и волной, набегающей на берег и ласкающей твои стопы. Я стал бы тихим светом, освещающим твой путь, и стал бы уютной тропой, ведущей тебя к дому… Лиммена могла бы внимать этому вечно, если б в голову вдруг не пришло то, о чем она непозволительно забыла. – Вильдэрин, послушай! – хрипло воскликнула она, прерывая его, и, конечно, сразу же закашлялась от такого напряжения и еле справилась с болью. Но справилась и тихо повторила: – Мой хороший, послушай… Я должна сказать… Этот Айн на самом деле не Айн… он кханади Аданэй. Они все продумали заранее… он, и Гиллара, и предатель Ниррас. Мой хороший… тебе надо как-то спрятаться... скрыться… Иначе они… они от тебя избавятся. Ты живое напоминание о том, кем он был... был слугой, рабом, он не захочет помнить… Она видела, что Вильдэрин понял ее слова, но также видела и то, что они не произвели на него впечатления. Потому что он по-прежнему поглаживал ее по волосам, смотрел на нее с любовью и болью во взгляде, и на его лице отражалось только легкое удивление. Сейчас он не думал о своей судьбе, он думал только о самой Лиммене, и это было хуже всего. Она должна была озаботиться его безопасностью раньше, пока еще была царицей, а не только называлась ею. Должна была сделать так, чтобы после ее смерти ему ничто не угрожало. Она не подумала об этом вовремя, а теперь поздно. Она снова предала его! Пусть невольно, однако этого уже не исправить. – Беги… – все же попыталась она. – Ты сможешь… ты хорошо знаешь дворец… все входы, все выходы… Найди кузнеца, который снимет с тебя ошейник и… скройся. – Хорошо, – кивнул он, не меняясь в лице, так и глядя на нее с обожанием и скорбью. Он сказал это, только чтобы успокоить ее, поняла Лиммена и готова была кричать от бессилия, но кричать она не могла, только хрипеть. И боль… боль постепенно возвращалась, нарастая, дышать становилось тяжелее, и она чуяла, как из глубин поднимается, подкрадывается губительный кашель. Она видела над собой лицо Вильдэрина, его глаза и влажные ресницы, и она хотела бы, чтобы именно это было последним, что она увидит, но кашель заставил согнуться пополам и повернуться, и тогда ее взгляд упал на стол и песочные часы, перевернутые Аззирой. Песка в верхней части склянок почти не оставалось. Час… Она сказала: один час. Неизвестно, что безумная племянница имела этим в виду, но этот час истекал. Боль становилась невыносимой. Пожалуй, невыносимее и мучительнее всех предыдущих болей, хотя это казалось невозможным. Ее трясло, а внутренности в груди словно выворачивало наизнанку, словно она выкашливала их наружу. – Вильдэрин!.. – в передышке между сплошными приступами, из последних сил взмолилась Лиммена. – Помоги… там… шкафчик… Нежный убийца… Его губы задрожали, на глазах проступили слезы: он понял, о чем она говорит, и он знал, где хранятся яды, и он разбирался в них. Ей вспомнилось, как однажды он застал ее, когда она сидела над открытым пузырьком «нежного убийцы» на столе. Он удержал ее тогда и перепугался не на шутку. А потом написал то письмо, начало которого она помнила наизусть, потому что не раз его перечитывала. Он написал: «Если случится вдруг, что покои твои будут тьмой окутаны, А горькие мысли ум твой опутают, Взгляд упадет на флакон на столе, и окно открытое поманит тебя сорваться вниз в безумном падении, Тогда любовь мою подхватит быстрый ветер И принесет к тебе белой песней, И обернет ее белой птицей, Что будет долго у окна твоего кружиться, Не давая упасть тебе и разбиться…» На этот раз он не стал удерживать ее и отговаривать. Он молча прошел в смежную комнату, ее милосердный Вильдэрин, и скоро вернулся, хотя царице показалось, будто его не было очень долго. Телесные муки так растягивают время! Лиммена то металась на кровати, то замирала, не способная пошевелиться, и вернувшаяся с новой силой боль, от которой не спасали даже маковые капли, грызла изнутри, выгрызая все мысли и чувства, кроме самой себя. Она не давала сделать вдох и не давала выдохнуть. И когда Вильдэрин наконец появился, Лиммена не смогла даже протянуть к нему пальцы. Он сам приподнял ее голову и поднес к ее губам голубоватый флакончик со спасительным ядом. Царица сделала быстрый глоток, и уже через несколько минут боль отпустила, тело расслабилось, ноги и руки сделались невесомыми. Она знала: еще немного, и она перестанет ощущать тело, останутся только мысли, а потом угаснут и они, и ей покажется, будто она погружается в сон... Яд, находящийся в пузырьке, неспроста называли нежным убийцей. – Только не забудь его выбросить… – прохрипела она, касаясь его руки, все еще сжимавшей опустевший флакон. – И спасибо тебе… За все, любимый мой. И сейчас… и тогда. Я помню: «…любовь мою подхватит быстрый ветер, и принесет к тебе белой песней, и обернет ее белой птицей, что будет долго у окна твоего кружиться…» – Ты помнишь?.. – шепнул Вильдерин немного удивленно, и Лиммена обняла его, насколько могла сделать это своими обессиленными и отяжелевшими руками. Он лег рядом и начал гладить ее по голове, как часто делал это перед сном. И он продолжил полуговорить, полушептать с того места, на котором до этого остановился: – …Я стал бы уютной тропой, ведущей тебя к дому, а в доме стал бы нежным теплом очага, окутывающим тебя. И я стал бы звучанием прекрасной музыки, услаждающей твой слух, и движениями искусного танца, радующего твой взор, и я стал бы… Последним ощущением стали его ласковые пальцы на волосах — и тьма мягко поглотила сознание.

***

Вильдэрина закрыли в подвале, в одной из каморок. Аххарит навестил провинившегося и выпытал, как он проник в царские палаты. Тот и не запирался, сразу рассказал, и вопросы возникли уже к стражнику, который его впустил. Особенный интерес, однако, у Аххарита вызвал флакон из-под яда, обнаруженный на кровати покойной повелительницы. Если это дело рук раба, говорил рыжий бастард, то его полагается за такое казнить. К счастью, Аххарит понимал, что судьбу этого раба не позволено решать даже советнику и уж тем более ему, поэтому доложил обо всем Аданэю. Правда, сделал он это лишь на исходе второго дня после смерти Лиммены. Вильдэрина в итоге выпустили, хотя советник и возражал, доказывая, что это неразумно: мало ли о чем сообщила своему бывшему любимцу Лиммена перед смертью, и вдруг раб проболтается. Однако Аданэй был настойчив в своем желании выпустить юношу, и мужчина подчинился, не решаясь ссориться с будущим царем. Ему, впрочем, удалось убедить его, что на всякий случай надо установить за Вильдэрином наблюдение, чтобы вовремя обнаружить и пресечь, если тот попытается кому-нибудь что-нибудь рассказать. Но слежка оказалась бесполезной, ведь пока юноша сидел взаперти, ему всего лишь раз давали пить; оказавшись в невольничьей зале, он залил в себя целый кувшин воды, а затем уснул. Его лихорадило до следующего вечера. Вильдэрин окончательно очнулся лишь перед погребальной церемонией, но даже не пытался ни с кем говорить и на вопросы не отвечал.