Часть 2

Поначалу Сфинкс совсем не прикасался к ней. Конечно, в общепринятом понимании этого слова он и не мог, но ведь жажду собственного тела и притяжение к другому можно показать не только руками. Иногда достаточно лишь глаз. Вот Лорд смотрел на Рыжую так, что Русалке становилось неуютно находиться с ними двумя в одной комнате, а ведь Рыжая ещё даже ни на что не согласилась. Ещё когда Русалка зашивала прядь своих волос в амулет Сфинкса, она согласилась на всё, хоть тогда он этого и не знал. И теперь ей иногда казалось, что колдовство её сработало только наполовину. Не сразу она поняла, что Сфинкс просто заботился о ней. Он был старше, и не на пару лет, Русалка чувствовала, Русалка знала — на много. Ей казалось, что даже когда она ещё не родилась, Сфинкс уже возмужал и вырос, хотя такого, конечно, быть не могло. И сейчас с высоты своей мудрости он заботился о ней. Нет, он не считал её маленькой деткой, но юность её и неопытность была для него сокровищем, он даже целовал Русалку так аккуратно, будто каждый раз спрашивал, можно ли, доверяет ли она ему. Когда Спица, заливаясь краской, почти шёпотом рассказывала девчонкам про свой первый раз, она тоже говорила про то, как важно доверять, о том, что значит отдаваться, и Русалка совсем её не понимала. Отдаваться кому-то, кого она сама хотела поглотить целиком? Затянуть в тёмные воды, опутать тиной и волосами и не дать дышать, пока не станет совсем невмоготу. Тому, кто принадлежал ей всем естеством? Тому, кто был предназначен ей судьбой? Ей не нужно было ничего отдавать Сфинксу, они и так были одним целым, и оттого, как хотелось ощутить это физически, а не выписывать мантрой у себя в голове, Русалку порой жгло изнутри. Иногда она пользовалась тем, что у Сфинкса нет рук: прижималась слишком близко, забиралась на него сверху, когда они лежали на кровати Чёрного (в общую кровать Сфинкс её с собой не брал), незаметно раздевалась под одеялом, когда оставалась на ночь в четвёртой. Сфинкс пылал рядом с ней, это трудно было скрыть, но не желал углублять их близость. И Русалка терпеливо ждала, она умела быть упорной и целеустремлённой, и когда Сфинкс с тихим вздохом закрывал глаза, позволяя её рукам заползать под его одежду, она торжествовала. Становилась ещё более пылкой, более сладкой, проникала ему под кожу поцелуями и языком. Она стала появляться в четвёртой всё чаще, Русалке казалось, что стоит ей дождаться момента, когда она останется со Сфинксом наедине — и он уже не сможет сдержать себя. Ей это было нужно, это была последняя строчка заклинания, точка в любовном привороте. Она хотела ощутить его внутри себя. Русалка бывала в четвёртой так часто, что парни совсем перестали её стесняться, а Чёрный понимающе переселился с матрасом на пол поближе к батарее. Македонский с молчаливой улыбкой позволял ей варить кофе и подавать чашки, а Курильщик помогал по утрам расчёсывать волосы, завороженно наблюдая за тем, как она вплетала колокольчики в тонкие косички. Рыжий всегда первым делом спрашивал «а где Русалка?», если не замечал её сразу с порога, а Стервятник вежливо здоровался с ней прежде всех. Стервятник оказался частым гостем в четвёртой, и Русалка была не до конца уверена, что нравилось тому больше: слушать непрекращающийся стрекот Шакала или ловить испуганные застывшие улыбки на лице Курильщика. Надо же, как тот боялся Большую Птицу, даже спустя столько времени в четвёртой! Хотя Русалка немного его понимала: она сама боялась Стервятника ещё совсем недавно, а теперь вот смотрела на него смело, прямо в глаза. Она заметила, что теперь ей сложно было отвести от него взгляд, и порой она заставляла себя делать это силой, потому что уж очень невежливо было пялиться на вожака третьей всё время. Однако его, казалось, это не смущало нисколько. Стервятник бросал на Русалку взгляды не чаще обычного, замечал, конечно, что она постоянно смотрит, но лишь иногда вежливо улыбался в ответ. Почему-то в его присутствии Русалке хотелось прижаться к Сфинксу ещё сильнее, так откровенно, как она делала это под одеялом. Может, это было от того холода, что исходил от Стервятника, от холода, который она ощущала физически. Русалка умела читать людей, ей было комфортно среди паутины чужой ауры, какое бы настроение у человека не было — просто она знала, от кого отодвинуться чуть дальше, а кому улыбнуться чуть теплее. И в четвёртой она будто плавала в дымке от искряще-жёлтого, солнечного света, до сырого тумана из грязного угла Слепого, расслаблялась, подхваченная тёплыми ручейками подводного источника, или ловила росу, капавшую с потревоженной кем-то длинной травы у берега. Но со Стервятником было по-другому. Он был холодный и чужой, будто его, чёрного и обманчиво весёлого, насильно посадили здесь, и он портил всю картинку, стягивал окружающий мир в одну точку где-то внутри себя, словно чёрная дыра. Он был пустой, не страшный и не горький, просто выдернутый из другого мира и воткнутый прямо посреди пространства. Русалка как будто не видела его и при этом не могла отвести от Стервятника глаз. И это уже нельзя было назвать ритуалом, это было что-то другое. Поэтому когда однажды она столкнулась со Стервятником в прихожей, выходя из ванны с помытым кофейником, она думала, что захочет отстраниться от него, отшатнуться, как все другие, но не сделала этого. И он не сдвинулся ни на шаг. — Прошу прощения, — проговорил Стервятник, но продолжал стоять на месте, не двигаясь. И смотрел на неё. Русалке показалось, что тень его потянулась к ней и на минуту даже проникла внутрь. Сердце вдруг быстро заколотилось, и Русалка почувствовала, как её обдало жаром. Не своим — жаром чужого тела. Можно ли было назвать холодным человека, от которого исходило такое тепло? Определённо, ей потребуется другое слово.