Эпилог. Шаг в темноту

      Месть осталась позади. Это была такая чепуха.       Рейна всё ещё нуждалась в дяде, в его одобрении и помощи, но уже не взвешивала так тщательно каждое слово и действие, которое могло причинить ему боль.       Но боль – только в её собственных фантазиях, где она от страха рисовала его самовлюблённым нервным щёголем. В реальности дядя раскрылся перед ней как взрослый здравомыслящий человек. Да, он заплатил кровью за проход в подвал Тельмана, что пробудило осколок души привидения и было опрометчиво, но он… он ведь тоже имел право на ошибку.       Лёжа на диване в дядюшкиной гостиной, Рейна вглядывалась в единственное письмо, принесённое ей совой в Хогвартс, и размышляла, к чему в итоге привела её маленькая месть.       О, как она желала этой мести! Леденящая злость разливалась по телу, когда она представляла, как выбьет дядю из колеи. Это было похоже на принятие неизбежности. Словно дело должно свершиться – и никак иначе.       Но потом Рейне стало стыдно. Его письмо, его отрезвляющее письмо… Как удивительно оказалось читать дядюшкины слова и не видеть при этом его лица. Великое откровение и подарок. Да, это был его лучший подарок, лучше всех премиленьких безделушек, которыми Рейна обменялась с родными перед рождественским ужином.       Она больше не видела в дяде врага, которого нужно победить, и бога, которому должна подчиняться. Какое облегчение, что Рейна решилась с ним поговорить и прекратила заталкивать свой страх куда подальше.       Но… может, не стоило рассказывать Альфарду про то, что дядя сжимал её шею. Похоже, с Рейной и прежде случались приступы жажды. И если дядя так умело держал её, когда она была захвачена привидением – возможно, он считал этот жест успокоительным в её потере контроля? В том смысле, в котором мама-кошка держит своего малыша за холку. Или она снова оправдывает его.       Теперь с мрачным спокойствием Рейна задалась вопросом, почему мама не писала ей в Хогвартс. Но она больше не хотела жаловаться на дядю, потому что считала ответы – и поддержку – найденными.       Она думала об Альфарде. Вот кому действительно было больно. Она впервые увидела, какую цену он платит каждый день, чтобы сохранять образ для людей. Даже для самых близких.       Её семья не заставляла её быть другой. Её не пытались переплавить в огне, как Вальбургу. А Альфард… Альфард нёс на плечах такую тяжесть, что Рейна представить не могла, и никогда не жаловался.       Девушка собиралась спросить, читала ли мама письмо вообще, если бы кое-что не услышала, подойдя к её спальне. Мягкий ковёр в коридоре скрадывал шаги, и едва она толкнула дверь, раздался встревоженный мамин голос:       – … счастлива, но я чувствую, что не хочет делиться. Как будто доверие между нами подорвано. Ты должен был обсудить всё со мной.       – Может, вам стоит поговорить? – заметил Морган. – Иногда этого достаточно.       Рейна шагнула в тень коридора. Конечно, она счастлива. Она будет весь вечер говорить о девочках, но ни с кем не поделится своими отношениями с Альфардом. Слишком опасно, если их нежную привязанность раскроют его родные. А что говорят однокурсницы – то не более, чем шутки, чтобы её смутить. Только Роуэн… впрочем, он был разумным человеком.       – Поговорить? Разве станет она со мной откровенничать после того, как вспомнила о моих словах?! Почему ты снова поддался эмоциям и не дал времени решить?       Шаг назад – один, два… Рейна развернулась и побежала в гостиную. Она распахнула окно и высунулась наружу, хватая воздух ртом. Вернувшиеся воспоминания, прежде стёртые, проносились в голове безудержным потоком.       «Поддался эмоциям».       Мысли роились в голове, картинка за картинкой, обрывки фраз, тревожных и пугающих – все ссоры дома, свидетелем и участником которых она была. Нет, не то…       На улице снег падал мягкими хлопьями, ложился на волосы и ресницы. Лес перед домом стоял тёмный и неподвижный, освещаемый тёплым огнём из комнаты за спиной. Рейна устала нырять в пучину чужих фантазий о ней. Ей казалось, что она – как этот свет, и каждый раз её обступают монстры из черноты. А ведь ей хотелось стать драконом, могучей громадой, способной крыльями разогнать тьму вокруг.       Рейна подумала, что её крылья, этот свет за спиной, слишком слабы. Здесь, в Рождество, она ощутила только, как одиночество крепнет в груди.       И вдруг вспомнила.       Дядюшка забрал её из Хогвартса на первом курсе и привёл к маме домой, когда отец вдруг исчез. Маленькая волшебница долго сидела в комнате вместе с Бинкли, а потом мама вернулась, отправила домовика прочь и сказала ей ужасные и страшные слова.       Мама сказала… что не знает, зачем дальше жить. И не хочет. Мама долго плакала, а Рейна долго её утешала. Дядя вернулся позже – и всё исправил. Произнёс заклинание и отточенным взмахом палочки унял эту странную боль в груди одиннадцатилетней племянницы.       Зачем она это вспомнила?       Рейна лукавила, называя маму несгибаемой. Ей хотелось видеть её такой. Мама была скорее… ускользающей. Она с большим трудом прятала свою нежную печаль – вернее, не умела прятать. Улыбалась сквозь слёзы.       И, возможно, именно поэтому Рейна так отчаянно цеплялась за собственную силу и прятала страх. Если мама – это песок, уносимый волнами с побережья, то дочери надлежало стать незыблемой скалой. Но скалы не чувствуют, они просто существуют. А она чувствовала слишком многое. Жгучую злость, одиночество и ту самую странную боль, которую постоянно забирал дядя.       Заклинание «Обливиэйт» не лечило рану – лишь замораживало её и прятало под снежным покрывалом, укрывающим сейчас тёмный лес.       Но теперь она знала, что некоторые раны нельзя заморозить. Их надо просто пережить – как Альфард подчиняется семье. Как Вальбурга терпела проклятое платье. Как дядя переживает свою утрату возлюбленной.       Рейна закрыла окно, отряхнула с волос тающие хлопья.       Она хотела стать драконом, не понимая, что драконы – самые одинокие существа на свете. Рейна не научилась разгонять тьму, но набралась храбрости сделать шаг из круга света на пороге – в неизвестность, которая наконец пугала её меньше, чем перспектива вечной осады в собственной крепости.       Месть была лишь детским криком в пустоту.       Девушка развернулась и твёрдыми шагами направилась обратно к двери матери. Она не знала, что скажет. Может, просто спросит, понравился ли подарок. Или признается, что слышала разговор. Или просто обнимет её – без страха, с надеждой, что на этот раз её объятий будет достаточно.       Она так устала бояться, что не сумеет подобрать нужные слова.       Дверь была открыта, а мама сидела на кровати. Встретившись с Рейной взглядом, она вздрогнула, словно её застали врасплох, и попыталась ласково улыбнуться. Жалкая попытка оставить всё как есть.       Они с дядей были как та свеча в зеркальном гадании Лэйн – дрожащий свет обещал и чудо, и обман. Но гадание закончилось. Настало время жить в настоящем мире, с его несовершенными людьми и хрупкими чувствами.       – Мама, – тихо сказала Рейна. – Давай поговорим.