Глава 1. Начало пути

      Солнце клонилось к закату, окрашивая каменные стены Парижа в золотисто-розовые тона. На площади перед собором Парижской Богоматери кипела жизнь: торговцы выкрикивали цены, дети сновали между толпой, а горожане, остановившиеся перед очаровательным зрелищем, не сводили глаз с танцовщицы.       Эсмеральда кружилась, словно тень, неуловимая и лёгкая. Её платье из ярких тканей переливалось в лучах света. Чёрные локоны ниспадали на аккуратные плечи, обрамляя лицо, которое казалось слишком прекрасным для этого грубого мира. Тёмные глаза прелестницы, казалось, могли видеть нечто далёкое, недосягаемое.       Цыганка держала в руках бубен, чей звон сливался с шёпотом ветра и шумом площади. Толпа была очарована её танцем, но сама Эсмеральда будто не замечала их: мысли были далеко, где-то в тенях собственных мечтаний. Она думала о нём, о человеке, который однажды спас девушку от гибели, о его ясных глазах и твёрдой руке, которой тот уверенно держал и вёл за собой.       Феб… Это имя отозвалось в сердце Эсмеральды болью, как и всегда.       Вдруг её взгляд случайно упал на толпу. И там, среди сотен лиц, она увидела его. Это был Феб де Шатопер.       Молодой француз, однако, был не один. Рядом с ним шла статная молодая девушка в дорогом платье, которая по-аристократически высоко держала голову поднятой. Её мужчина вёл под руку, словно та принадлежала ему. Они выглядели счастливыми: Феб склонился к её уху, что-то шепнул, и девушка засмеялась, накрыв его руку своей ладонью.       Эсмеральда ощутила, как будто что-то острое пронзило грудь. Она на мгновение споткнулась, но быстро вернулась к ритмичным движениям. Толпа ничего не заметила, однако для цыганки танец стал сущей пыткой.       Когда последний удар бубна прозвучал, девушка склонилась в поклоне. Монеты, падали на землю, звенели, но ей было всё равно. Она опустилась на колени, собирая деньги, чтобы только не смотреть снова на Феба.       Из толпы к Эсмеральде вышёл высокий мужчина, силуэт которого выделялся даже в вечернем полумраке. Чёрный плащ свисал с его плеч подобно крыльям ворона, подчёркивая худощавую, но сильную фигуру. Глубоко посаженные глаза, обрамлённые тёмными кругами, прожигали собеседника насквозь, а резкие черты лица казались высеченными из камня.       Клопен говорил негромко, но в голосе звучала такая уверенность, что любые его слова могли бы обернуться приказом. Угольно-чёрные волосы небрежно касались плеч, добавляя дикости облику мужчины.       — Эй, красавица, ты сегодня сама не своя, — сказал он, присев рядом. Эсмеральда продолжала собирать монеты, не поднимая головы.       — Всё в порядке, Клопен, — сказала она тихо.       Мужчина внимательно посмотрел на неё.       — Я знаю, когда ты врёшь, девочка. Что случилось?       Эсмеральда молчала, но Клопен не отставал. Он положил руку ей на плечо, и цыганка наконец подняла на него взгляд, в котором явно можно было разглядеть боль.       — Я видела его, — призналась она, — видела Феба.       Клопен нахмурился.       — Снова этот Феб… — пробормотал он. — И что? Он был не один?       Эсмеральда кивнула, опустив глаза.       — С ней. Со своей невестой.       Клопен выругался себе под нос.       — Слушай, девочка. Этот Феб… Он не из нашего мира. Не знает, что такое настоящая верность. Забудь уже его.       — Не могу, — прошептала танцовщица, продолжив разглядывать землю под ногами.       Труйльфу вздохнул, но всё же решил сменить тон, сказав:       — Ладно, хватит об этом. Есть новости поважнее. Ты слышала, что происходит в городе?       Эсмеральда подняла на него вопросительный взгляд.       — Что?       — Везде бунты, — произнёс мужчина. — Люди голодают, власти ужесточают меры. Внизу, в наших кварталах, становится всё опаснее. Даже сейчас стражники могут нагрянуть в любой момент.       Эсмеральда нахмурилась.       — И что нам делать?       Мужчина коснулся руки танцовщицы.       — Пока что ничего, но будь готова: всё может измениться в любой момент.       Эсмеральда кивнула, поняв, что сейчас её боль от вида Феба не имела значения. Мир вокруг был гораздо более жестоким и беспощадным.       — Париж рушится изнутри. Люди устали от налогообложения, от прихотей знати… но главное — от церкви.       Эсмеральда взглянула на него с удивлением.       — Церкви?       Клопен прищурился, и его лицо стало ещё мрачнее.       — Удивлена? Церкви мало золота, мало власти. Она хочет уничтожить нас, тех, кто не вписывается в идеальный порядок. Это её люди подстрекают стражников к расправе. И бунты — это только начало.       В этих словах угадывалось предостережение, которое можно было сравнить с громким звоном колокола перед надвигающейся бедой. Эсмеральда почувствовала, как холод пробежал по спине. Клопен присел на низкую каменную ступень рядом с цыганкой, и его фигура отбросила длинную тень. Он молчал несколько мгновений, прежде чем снова заговорить:       — Знаешь, почему бунты не утихают? Почему кровь на мостовой уже никто не замечает? — Его голос звучал хрипло, словно каждое слово вырывалось из глубокой бездны.       Эсмеральда посмотрела на него внимательно.       — Люди голодают. Властям всё равно, — тихо сказала она, на что Клопен горько усмехнулся.       — Не властям. Церкви. Они жмут нас сильнее, чем кандалы запястья, требуют платить за спасение душ, пока сами живут в роскоши. А тех, кто смеет жить иначе, называют отверженными.       Его глаза сверкнули. Эсмеральда видела, как ненависть заполнила их, словно чёрная тень.       — Архидиакон… Он называет себя святым, но я вижу, как он смотрит на нас, смотрит, как на врагов. Для него мы всего лишь грязь, которую просто нужно смыть. Он думает, что город «очистится», если нас больше не будет.       Эсмеральда нахмурилась.       — Но ведь не все в церкви такие, Клопен…       Он резко повернулся к ней.       — Ты так думаешь? Они скрывают свои грехи под рясами, убеждая мир, что всё вершится во имя Божье. Они строят соборы из камня и из страха. — Клопен понизил голос, и в его словах появилась угроза. — И если этот архидиакон будет продолжать свой «крестовый поход» против нас, я сам сделаю всё, чтобы он познал, что такое страх.       Черты мужского лица на мгновение ожесточились, почти начиная пугать танцовщицу, но затем Клопен отвёл взгляд, словно не хотел, чтобы Эсмеральда видела этот гнев.       — Они не оставят нас в покое, девочка. Ни ты, ни я, ни кто-либо другой не найдёт здесь мира. Нам остаётся только бороться.       Эсмеральда почувствовала, как решимость Труйльфу передалась ей. Она опустила глаза только для того, чтобы спрятать свою тревогу.       — Думаешь, будет хуже? — спросила цыганка тихо.       — Это не вопрос, «будет» или «нет». — Клопен поднялся, и его тень снова накрыла танцовщицу. — Это уже началось.

***

      Сквозь витражное окно кельи архидиакона проникали последние лучи закатного солнца, окрашивая каменные стены мягким золотым сиянием. Фролло стоял неподвижно, облокотившись на подоконник. Его взгляд был устремлён на площадь перед собором.       Там, внизу, словно жар-птица, кружилась Эсмеральда. Её движения были грациозными, дразнящими, но в то же время слишком чистыми. Каждый шаг девицы был настолько наполнен жизнью, что Клод ощущал что-то болезненное в груди. Её образ манил и терзал душу Клода.       «Она не понимает, как опасна», — думал он, сжимая подол своей сутаны.       За спиной мужчины послышались неровные шаги, и тишину кельи нарушил знакомый, слегка хрипловатый голос:       — Брат, ты опять сидишь в своей башне?       Фролло медленно повернулся. На пороге стоял Жеан, высокий, но сутулый молодой человек с бессовестной улыбкой. Его щёки были слегка красноваты, а из-за запаха вина, исходившего от юноши, можно было предположить, что он уже успел побывать в каком-то злачном месте.       — Жеан, — холодно сказал Фролло, отходя от окна, — что тебе нужно?       — Всего-то пару монет, братец, — усмехнулся тот, прислонившись к стене. — У меня… э-э… небольшие сложности.       Фролло сложил руки на груди. Его взгляд вмиг стал ледяным.       — Сложности? Ты имеешь в виду свои долги?       — Ну, можно и так сказать, — отмахнулся Жеан. — Но ведь семья должна помогать друг другу, разве не так?       — Семья… — повторил Фролло с горечью. — Ты называешь это семьёй, когда приходишь ко мне, обрызганный вином, в долгах. Я, по-твоему, обязан спасать тебя?       Молодой человек выпрямился, и улыбка на хмельном лице поблекла.       — Не начинай только свои проповеди, брат. Я ведь просто попросил…       — Просто попросил? — Фролло повысил голос, в то время как лицо исказилось от гнева. — Ты раз за разом растаптываешь свою жизнь, а потом смеешь приходить ко мне за деньгами?       — Ты что, думаешь, я прихожу сюда ради твоих нотаций?       Фролло всё невозмутимо смотрел на него.       — Ты приходишь сюда, потому что знаешь, что больше некому терпеть твоё безрассудство.       Жеан взмахнул руками, как будто пытался отбросить невидимые цепи.       — Безрассудство? Ты называешь безрассудством то, что я просто живу? Я не запираюсь в этих холодных стенах, не читаю книги, как ты! Мне хочется пить, есть, веселиться, любить!.. — Жеан усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на обиду. — Ты никогда не понимал меня, Клод. Никогда. Ты всегда слишком занят своими молитвами и… наблюдениями. — Он кивнул в сторону окна. — Да, я видел, на кого ты там смотришь.       Фролло напрягся, однако на его лице вновь появилась привычная маска строгости.       — Я говорил тебе: вернись к учёбе, к разумной жизни. А что делал ты? Всегда выбирал падение, даже сейчас это делаешь! И если думаешь, что я буду поощрять твоё саморазрушение, то ошибаешься. — Священник не сводил взгляда с чужого лица. — Убирайся, Жеан. У меня нет времени на твоё пустословие.       Жеан захохотал горько, насмешливо, истерично.       — Ты… Ты правда думаешь, что лучше меня? Прячешься здесь за своей верой, за своими книгами, но внутри-то ты пуст!       Он резко развернулся и, пока шёл к двери, крикнул через плечо:       — Сиди здесь, молись своему Богу, Клод. А я пойду жить, жить по-настоящему! — Жеан сделал шаг назад, широко разведя руки. — Я уйду. Но помни, братец: не всем дано быть святыми.       Молодой человек хмыкнул и, покачиваясь, вышел из кельи, оставив Фролло одного.       Громко захлопнувшаяся дверь оставила Фролло в полной тишине. Он остался стоять, сжимая подол своей сутаны, но его лицо оставалось каменным. Только в глазах что-то промелькнуло. Медленно, почти машинально он повернулся к окну, однако площадь уже была пуста.       Грохот двери ещё долго отдавался гулом в коридорах собора. Жеан вышел на улицу, резко втянув холодный ночной воздух. Лунный свет отражался от каменных стен, заливая площадь перед собором мертвенно-бледным сиянием. Он остановился, взглянул на величественные башни и презрительно усмехнулся.       — Плевать, — бросил француз в пустоту, словно у здания могло быть лицо. — Плевать на тебя, Клод. Плевать на твои нотации, твои книги, твою гнилую веру!       Он медленно пошёл вперёд. Его шаги эхом разносились по пустой мостовой.       — Ты можешь запереться в своей башне и гнить там сколько угодно. А я… я буду жить, как хочу, — пробормотал он себе под нос, сжав кулаки.       Каждый его шаг вёл всё дальше от тепла, от света. Тень собора тянулась за ним, будто пыталась схватить; она укутывала его фигуру, удлинялась, сужалась, будто живая. Жеан не замечал этого. Молодой человек шагал вперёд, и его фигура утопала в глухой ночи Парижа. Где-то впереди горели огоньки таверны, доносились приглушённые звуки веселья. Он ускорил шаг, стремясь добраться туда, где его примут, где не будут читать нотации.       Тень собора, казалось, всё ещё лежала на его плечах невидимым грузом. Она шла за ним по каменным мостовым, молчаливо напоминая о том, что ночь во Франции никогда не бывает милосердной.