Глава 2. В пасти ночи

      Луна, как тусклое серебряное око, выглядывала из-за туч, заливая улицы Парижа мертвенно-бледным светом. Жеан Фролло, пошатываясь, брёл по каменной мостовой. Одинокие шаги эхом разносились в пустоте узких переулков. Вино подогревало кровь, размывая края реальности. Его рот был полон проклятий, разум — беспорядка.       — Все вы… жалкие… — бормотал он, размахивая руками, будто споря с невидимым противником. — Мой брат, этот чёртов святой… и эти… эти грязные нищие…       В темноте одного из переулков мелькнул свет костра, вокруг которого были видны силуэты людей. Шёпот, смех и тихий звук флейты доносились издали, и Жеан, ведомый смесью любопытства и опьянения, направился к огню.       — Эй, кто здесь? — выкрикнул он пошатываясь. — Кто смеет веселиться, когда я… когда я…       Шагнув в круг света, француз увидел несколько цыган. Молодые люди прервали свой разговор и уставились на него. Лица, скрытые полумраком, выглядели настороженными. Один из них, высокий парень с короткими волосами, встал и шагнул вперёд.       — Ты что, потерялся, господин? — с насмешкой спросил он, на что Жеан, покачнувшись, ухмыльнулся и резко указал на него пальцем.       — Ты… Да как ты не смеешь говорить со мной в таком тоне?! — Его голос зазвенел от злости. — Знаешь ли вообще, кто я такой?!       — Мы знаем, кто ты, — хмуро ответил парень. — Ты тот, кто забыл своё место.       Смех друзей наглеца прозвучал дерзко, словно вызов. Жеан сделал шаг вперёд, выхватив кинжал из-за пояса.       — Ах вы грязные крысы! Смеете ещё смеяться надо мной?!       Француз сделал резкий выпад в сторону своего обидчика. Тот успел отскочить, но лезвие всё же полоснуло юношу по руке: кровь закапала на землю. Цыгане пришли в ярость. Один из них, низкорослый, но крепкий мужчина, шагнул к Жеану с дубинкой в руках.       — Зря ты пришёл сюда, господин, — прошипел тот и замахнулся, но и ударить не успел, как его прервал чей-то резкий голос:       — Стойте! — В круг света вышел Клопен, чья фигура казалась огромной в отблесках пламени. Выражение его лица было холодно, но в глазах виднелись искры гнева. — Что здесь происходит? — спросил он, обведя взглядом своих людей.       — Этот пьянчуга напал на нас, — произнёс цыган, вытянув свою руку и показав порез, алый от крови.       Гуляка, казалось, не услышал сказанного и снова замахнулся клинком, но Труйльфу ловко обезоружил нападавшего. Клопен шагнул вперёд, и мужчину тускло осветили дрожащие огоньки костра. Взгляд его упал на выбитое из чужих рук холодное оружие, которое теперь лежало на земле, поблёскивая в свете луны.       — Успокойся, мальчишка, — тихо сказал он, но в голосе было больше повеления, чем уговора.       Жеан пошатнулся, словно собирался снова напасть. Его глаза, красные от вина и ярости, блестели в полумраке.       — Думаешь, можешь приказывать мне?! — взревел молодой человек. — Ты? Какой-то грязный ублюдок, который живёт в нечистотах?! Лучше уходи, пока можешь!       Жеан сорвался с места, бросившись на противника с кулаками. Его атака была хоть и неожиданной, но неловкой, и Труйльфу успел перехватить запястья нападавшего, резко оттолкнув от себя. Тот, потеряв равновесие, отступил на шаг, однако тут же вновь бросился вперёд. Мужчина, не имея ни малейшего желания причинить вред, попытался схватить Жеана за плечи, чтобы удержать, но француз вырвался. В этот момент, будто в замедленном движении, он снова замахнулся и ударил короля нищих кулаком в грудь. Этот удар не причинил Клопену особого вреда, однако стал неслыханным оскорблением.       — Играешься с огнём, мальчишка.       У Труйльфу кончилось терпение. Секунда, — и он резко толкнул противника в грудь, чтобы наконец прекратить этот балаган. Движение, к несчастью, оказалось роковым: Жеан, будучи пьяным, потерял равновесие и начал заваливаться назад. Он запнулся о неровный камень мостовой и рухнул. Звук удара головы об острый булыжник был глухим и страшным.       Клопен остолбенел. Его взгляд был прикован к неподвижному телу на земле. Несколько цыган приблизились и замерли, не осмеливаясь что-либо произнести.       — Нет… — пробормотал мужчина, медленно подойдя ближе. Он опустился на колени рядом с Жеаном и наклонился, осторожно коснувшись пальцами шеи. Пульса не было. — Господи…       Мужчина закрыл глаза, почувствовав, как внутри всё сжалось от предчувствия беды. Француз был мёртв, но самое важное заключалось в том, кем он являлся: перед ним лежал брат архидиакона.       Мгновение казалось вечностью. Холодный ночной воздух стягивал кожу, но Клопену было всё равно.       — Что мы будем делать? — наконец спросил один из цыган дрожащим голосом.       Труйльфу молчал. Его мысли метались, как пойманные в западню дикие звери. Вдруг он поднялся и выпрямился, глядя куда-то вдаль.       — Унесите тело, — сказал король нищих безо всяких эмоций. — Никто не должен узнать, что этот человек был здесь. Спрячьте тело в трущобах. Да подальше от Двора Чудес!       Цыгане начали действовать, но Клопен стоял неподвижно, словно статуя, наблюдая за тем, как заворачивали мёртвое тело в старый плащ. Когда все ушли, оставшись в одиночестве, он прислонился спиной к стене. Дыхание было неровным, а внутри росло ощущение пустоты и ужаса.       — Что же я наделал?.. — прошептал Труйльфу и закрыл лицо руками, почувствовав, как пальцы слегка дрожат.       Сожалеть о чём-либо сейчас было бесполезно. Сегодняшнее событие изменит всё, и Клопен знал: это — начало конца.

***

      Влажный туман медленно рассеивался, но воздух оставался сырым и тяжёлым. Узкие забытые улочки города скрывали от посторонних взглядов это место — заброшенную таверну с обветшалыми стенами и покосившимися окнами. Ещё недавно здесь, возможно, шумно веселились люди, но теперь лишь безмолвие и забвение окружали старое здание.       — Эй, капитан! — раздался голос одного из стражников.       Феб, который вёл своих людей, остановился. Он обернулся и шагнул в сторону солдата, что привлёк внимание де Шатопера. Стражник стоял у порога таверны, его лицо было искажено тревогой.       — Что там? — спросил капитан спокойно, хоть в глазах и промелькнула тень волнения. Молодой парень, немного заикаясь, указал на землю:       — Это… человек. Он лежит тут, прямо у двери.       Француз приблизился и вгляделся в тёмное пятно у порога. В первые секунды ему показалось, что кто-то просто выбросил тряпку, но, подойдя ближе, Феб распознал в этой «тряпке» мёртвое тело.       Смутно угадывалось в мёртвом теле что-то знакомое. Человек был одет в дорогие, но грязные одежды. Тёмно-синий плащ, украшенный серебряной вышивкой, был испачкан в грязи, кое-где ткань пропиталась кровью. Феб мог и не узнать лицо мертвеца, если бы не наклонился, чтобы рассмотреть. Только тогда его сердце резко сжалось.       — Брат архидиакона, — произнёс де Шатопер тихо, но с твёрдостью в голосе. Несмотря на запачканное лицо и ужасное состояние, он был прекрасно знаком с юношей.       Стражники начали перешёптываться. Один из них вышел вперёд, чтобы осмотреть ближайшее окружение.       — Как он мог сюда попасть? — спросил солдат, взглядом обводя окрестности. — Это ведь не место для человека его положения.       Феб не ответил сразу. Он изучал тело, пытаясь понять, как такое могло произойти. Почему Жеан Фролло лежал в грязном переулке, словно его просто взяли и выбросили на улицу?       Мужчина наконец встал. Взгляд вновь упал на труп, и он почувствовал, как в груди потяжелело. Убийство — это всегда трагедия, но за подобной ситуации явно скрывалось нечто большее.       — Заберите тело, — сказал он с холодным спокойствием, хоть тревога и переполняла француза. — Отнесём его в собор.       Стражники, поняв, что они не могут оставить покойника здесь, аккуратно подняли его. Капитан следил за их действиями, но не мог избавиться от ощущения, будто нечто важное ускользало от него. Вопросы множились, но ответы, как и всего, оставались в тени.       — Почему его убили так жестоко? — пробормотал кто-то из стражи. — Этот человек был кем-то важным, разве нет?       Феб лишь молчаливо кивнул. Всё было слишком запутано, чтобы он мог дать хоть какое-то объяснение.       — Непохоже на простое убийство. — Де Шатопер размышлял вслух. — Неслучайно всё это.       Когда стражники двинулись в сторону собора, мужчина остался стоять на месте. Его взгляд вновь остановился на грязных камнях, на которых были видны следы крови. И вот тогда, не двигаясь, Феб позволил себе почувствовать, как напряжение росло, сковывая тело изнутри.

***

      Тишина собора почти оглушала. Каменные своды поглощали всё вокруг, создавая чувство вечности. Лучи, преломляясь в витражах, окрашивали пространство в нежные оттенки, как бледный туман, наполняя мягким, почти неосязаемым светом. Всё было недвижимо, спокойно, будто сама жизнь здесь была подвластна только тем, кто мог сохранять этот порядок. И вот он, архидиакон Клод Фролло, сидел в углу своего святилища на скрипучей деревянной скамье и смотрел.       Эсмеральда стояла у алтаря. Руки цыганки были сложены в молитве, а глаза закрыты. В её движениях — ни спешки, ни страха, только бесконечная тишина и умиротворение. Каждый жест лучился мягкостью, но не был лишён внутренней силы. Всё говорило о том, что танцовщица была частью этого храма, но в то же время присутствие выдавало: она не принадлежала этому месту. Всё здесь было чуждо Эсмеральде и вместе с тем стремилось слиться с ней в единое гармоничное целое.       Священник сидел в темноте, в тени колонн, и не мог оторвать от цыганки свой взгляд, ловя каждое её движение. Она молилась, как молятся те, кто не желал прощения, а всего лишь благодарил мир за то, что жил в нём. В тёмных глазах не было страха перед Богом, и в этом — никакой покорности. Эсмеральда не искала спасения. Её уверенность, независимость от всего, что он считал святыней — всё это заставляло душу архидиакона трепетать.       Фролло взял в руки розарий и пальцами начал нервно перебирать бусины. Сначала перебирал медленно, будто пытаясь унять сердце, однако спокойствие исчезало с каждым мгновением, и его движения стали поспешными, резкими. Каждая бусина казалась тяжёлым грузом, который Клод не мог сбросить со своих плеч. Каждый раз, когда подушечки касались гладкого деревянного покрытия, его дыхание становилось глубже, словно мужчина пытался отыскать в себе силы, чтобы справиться с этим… невыразимым чувством, которое, как волна в бушующем море, поднималась глубоко внутри.       Их взгляды встретились. Танцовщица не сразу заметила архидиакона, но, когда она посмотрела в его сторону, Фролло почувствовал жжение в груди, будто её пронзило раскаленным мечом. Девичьи глаза, наполненные ясностью и дерзостью, на мгновение заставили сердце Клода замереть. Цыганка не смотрела на него с восхищением, нет… В её очах не было благоговения. Было нечто иное, что-то, что вызывало у священника раздражение и одновременно притягивало. Эсмеральда не боялась его.       Фролло сжал розарий в ладони так, что бусины чуть не врезались ему в кожу. Мужчина чувствовал, как напряжение в груди росло, а дыхание всё чаще прерывалось. Священник боролся с неистовым огнём, который разгорался в душе, сражался с тем, что ему было не дозволено почувствовать. Он — архидиакон, служитель Бога, он должен выстоять! Фролло не желал подчиняться пылу чувств, но Эсмеральда была здесь, стояла прямо перед ним, и всё стремление к порядку рушилось на глазах.       Танцовщица не отводила от Клода взгляд, словно ждала чего-то, однако не с тем интересом, который мог бы ему польстить. Нет, в её глазах — некая недосягаемость, а может быть, даже презрение. От этого больно не было: это было странно и болезненно совершенно ином смысле.       Вдруг, словно не выдержав, девушка развернулась и направилась к выходу. Тихие шаги растворялись в пустоте храма, но Фролло продолжал ощущать её присутствие, как жгучее пятно на коже. Эсмеральда ушла, оставив его в этом зале, где теперь не было ничего, кроме пустоты, что осталась после её беззвучных молитв.       Священник продолжал сидеть, будучи не в силах оторвать взгляд от того места, где стояла цыганка. Розарий всё ещё находился в его руках, и теперь пальцы лишь заторможенно перебирали чётки, как будто каждое их движение было способно замедлить время. Архидиакон не оставлял попыткок унять пламя в своём сердце, однако оно всё никак не гасло, продолжая гореть, и не было ему места в этом святилище…

***

      Фролло сидел в тени, опустив глаза и сосредоточив внимание на своём внутреннем мире. Мужчина не был уверен, сколько времени прошло, пока он сидел здесь, в соборе, среди холодных камней и молчания. Когда Клод услышал скрип дверей, его сердце вдруг начало заходиться в бешеном ритме. На мгновение ему даже подумалось, что это могла быть Эсмеральда. Архидиакон уже почти представил себе блеск в чёрных омутах глаз, полных упрёка и таинственного вызова. Тогда бы у него появилась возможность снова увидеть прелестницу… Однако фантазии быстро улетучились: за скрипом последовал тяжёлый топот, будто разом в храм зашли несколько человек, и Фролло резко обернулся.       Тело Жеана с чуждым выражением лица несли несколько стражников, и мужчина, как зачарованный, наблюдал за этой странной процессией. Его плечи напряглись, а в глазах появилось нечто большее, чем просто изумление: это был ужас.       — Что произошло? — произнес он сдавленно, хотя в голосе звучала угроза. — Где нашли его? Кто это сделал?       Феб, сопровождавший стражу, подошёл ближе и с отстранённой серьёзностью ответил:       — В тёмном переулке, архидиакон. Его нашли в том месте, которое уже было давно заброшено. Цыгане… — Он сделал паузу, но тут же добавил, не обращая внимания на взгляд священника: — Я не могу точно сказать, кто стоял за этим. Здесь… слишком много вопросов.       Фролло чуть склонил голову, но его лицо не выдавало эмоций. Он подошёл ближе, не сводя глаз с тела младшего брата. Молча, с безразличным видом, несмотря на боль, царапавшую горло изнутри, мужчина наклонился и провёл рукой по щеке мертвенно-бледного юноши. Цвет холодной на ощупь кожи казался ему слишком неестественным.       Взгляд вдруг задержался на руке Жеана: в окоченевших пальцах мертвец что-то сжимал. Незаметно для остальных присутствующих Фролло аккуратно вытянул из руки юноши клочок ярко-красной ткани и спрятал в кармане своих брюк. Капитану показывать найденное он не стал. Священник почувствовал, как холодное дыхание волнения пронизывало грудь насквозь. Туман в его разуме окончательно рассеялся, уступив место ясным мыслям.       Цыгане. Фролло не сомневался в этом. Эти проклятые твари вырвали из рук того, кем он, несмотря на все невзгоды, дорожил. Архидиакон молчал, был сдержан и спокоен, лишь его пальцы дрожали от внутренней ярости.       — Кто был с ним? — снова спросил Клод, не поднимая глаз. — Кто может быть замешан в этом?       Феб, не зная, как вести разговор, на секунду взглянул на мужчину. Лёгкое напряжение появилось в выражении лица де Шатопера, однако он продолжал отвечать с осторожностью:       — Мы не знаем. На данный момент нет очевидных следов. Но, как я уже сказал, всё наверняка ведёт к одним и тем же людям, архидиакон, к тем, кто орудует в тени, в самых тёмных уголках города. Цыгане, наверное, и есть те, кто причастен.       Фролло тяжело вздохнул. Взгляд скользнул по телу брата, и в его глазах можно было увидеть не только боль, но и нечто более тёмное. Сейчас священник боролся с тем, что творилось у него на душе.       — Всё ещё веришь в их случайности, капитан? — произнёс он тихо, но с ядовитыми нотками голосе. — Ты действительно думаешь, что они просто так были рядом?       Феб напрягся, но ответил спокойно:       — Не думаю, что всё так просто. Мы ещё не знаем всех подробностей. Однако я полагаю, что Вам будет не трудно выяснить правду.       Клод сдержал нервный смешок. Он чувствовал, что его слова не тронули молодого француза так, как могли бы, и это заставляло волноваться ещё больше. Несмотря на это, архидиакон не мог не признать, что у Феба могла быть своя правда.       — Я найду тех, кто это сделал. — В словах Фролло было столько решимости, что в голосе даже проскользнула угроза. — Они поплатятся за содеянное.       Де Шатопер молча кивнул, не решаясь нарушить тишину. Он понял, что их разговор подошёл к концу. Взгляд капитана снова задержался на священнике. Было что-то в этом человеке: его решимость, холодный расчёт, скрывавшийся за жестокой уверенностью — всё, что могло заставить содрогнуться простого человека. Феб предпочёл быть сдержаннее, ведь свои сомнения он всегда привык держать при себе.