Глава 1: Разбитый вдребезги

19 сентября, 1817 год

Дорогая Пенелопа. Мне сказали, что сейчас здесь весна. Пока я пишу, из открытого окна дует прохладный бриз с океана. Боюсь, что не смогу в полной мере описать увиденные мной виды. Возможно, моя голова все еще слишком кружится из-за долгого пребывания в море и моего словарного запаса, потраченного на дневник, который я вел во время путешествия. Самая большая трудность, как вы можете себе представить, была борьба с парой четырехлетних детей в ограниченном пространстве судна, но мы справились с этим с апломбом. На борту было несколько семей с детьми, так что они уже завели несколько друзей. Олли, похоже, пришлось тяжелее, чем Эми. Боюсь, я каким-то образом передал Олли то, что Энтони называет моей нежной чувствительностью, в то время как Эми, похоже, унаследовала от Марины большую решимость. Но я полон оптимизма, вдыхая воздух в этом месте, которое так далеко от всех домов, которые я знал, что мне дарована возможность начать все заново и перестать жить прошлым. По крайней мере, болезненными его частями, потому что есть воспоминания, которые я никогда не захочу потерять. Надеюсь, в Суррее все хорошо, где, как я верю, вы будете, когда это письмо пересечет огромный океан, который надежно разделяет нас. И говоря о противостоянии звезд, есть ли у вас какие-нибудь новости от других путешественников издалека? Ваш, Колин.

***

1813 год

— Как давно ты знаешь? — прогремело его приветствие, когда она предстала перед ним. Она жестом попросила служанку оставить их в одних, и он едва дождался, пока она не отойдет достаточно далеко, чтобы не подслушать, и продолжил тише, кипя от негодования. — Как давно ты знаешь о ее состоянии? — Это был теплый летний день, но по ее спине пробежала дрожь. — Колин, я... — пробормотала она, не будучи готовой к ярости на его лице. Она никогда раньше не видела его таким злым, это одновременно и причиняло ей боль, и пугало ее. И она чувствовала, что он действительно возвышается над ней. Она никогда не думала, что когда-нибудь сможет так его бояться. — Я пыталась тебе рассказать! — Какого дурака ты и вся твоя семья сделали из меня! — взорвался он, его лицо покраснело, глаза блестели от слез. — Я могу понять это отношение от остальной части твоей семьи, Пен, но никогда — от тебя! Я думал, что ты мой друг! — То, как он прошипел свое обвинение, было еще хуже, чем предыдущая вспышка. Что-то между ними непоправимо разбилось в тот момент и лежало у их ног мелкими осколками вместе с ее разбитым сердцем, которое в этот момент казалось уже измельченным в мелкую пыль. Она сдержала инстинктивное желание защитить себя и вместо этого посмотрела на него с сочувствием, говоря как можно более спокойным тоном, сдерживая собственные слезы. В конце концов, у нее было достаточно времени, чтобы подумать о ситуации, и она всегда приходила к одному и тому же выводу. — Разве это имело бы значение? — Она подняла руку, останавливая его от поспешного ответа. — Правда, Колин. Ты бы все равно не женился на ней, если бы знал? Я пыталась, я действительно пыталась сказать тебе, ты же должен это помнить? Но ты был так влюблен! Мне жаль, что я задержалась, я должна была попытаться раньше, я должна была просто сказать тебе всю правду при ней, но в то время я все еще чувствовала, что должна избавить ее от унижения. Я не думала, что она будет способна... — Она покачала головой, не в силах вымолвить ни слова слова. — Правда в том, что мне не хватало смелости, и когда я наконец собралась с духом... ну, как я могла знать, что ты сбежишь той самой ночью? — Но ты знала о побеге. Ты рассказала Элоизе и моей матери. — Он сел на скамейку под деревом, глядя вдаль, н, кажется, в никуда. Он бы выскочил оттуда, если бы не боялся идти куда-то еще. Как бы он ни был зол, он чувствовал себя в этом месте в саду Фезерингтонов менее запертым в ловушку, чем в любом другом месте, которое он когда-либо называл домом. — Я не была посвящена в точные детали твоего плана, Колин. Я думала, ты подождешь по крайней мере до утра, — сказала она, пожав плечами, и села рядом с ним, и, колеблясь, потому что боялась его ответа, добавила. — Я пойму, если ты больше никогда не захочешь со мной разговаривать. Я знала, что ты никогда меня не простишь, даже если я хочу, чтобы было иначе. Он бросил на нее жесткий взгляд, от которого у нее кровь застыла в жилах, но он отвел глаза и покачал головой: — Я бы хотел, чтобы ты мне все рассказала. Почему ты не пришла ко мне напрямую? Она энергично покачала головой и с едва сдерживаемым гневом рассказала ему, как избавлялась от собственной накопившейся боли, но умело скрываемой в течение последних месяцев. Она встала. — Ты сразу же отмахнулся от меня, не дав мне шанса, Колин. Ты не воспринял меня всерьез, когда я попыталась, и Марина прервала нас... ты никогда не собирался воспринимать меня всерьез. Ты обращался со мной как с маленькой девочкой, которая не знает, о чем говорит. — На нее прямо тогда снизошло прозрение: он никогда на самом деле не воспринимал ее всерьез. Никто никогда не воспринимал, так почему он должен быть другим? Ее костяшки пальцев побелели, когда она сжала руки, борясь с желанием убежать. Марина была права, он думал о ней не иначе, чем о своих младших сестрах. Он был ошеломлен. Пенелопа никогда не говорила с ним так. Он никогда не видел ее такой расстроенной, и он почувствовал укол стыда, который на мгновение заставил его затаить дыхание. Она была права, он отверг ее как молодую девушку со слишком романтическими представлениями. Он чувствовал себя намного более зрелым, чем она, и полностью проигнорировал ее, потому что думал, что знает жизнь лучше. — Ну, мне жаль, что я не воспринял твои слова более серьезно. Ты определенно не виновата в моей глупости. — Его лицо все еще было жестким, и он не смотрел на нее, когда говорил это, его взгляд был устремлен в землю. Ей потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя. Она злилась из-за того, что ее отвергли, но ей все еще было больно видеть его таким подавленным. — Ты ошибся, но действовать из любви не глупо, я не виню тебя за то, что ты выбрала любовь. Они оставались там, не говоря ни слова, в течение долгого времени. Нежный шелест мягкого ветра в листьях деревьев, щебетание птиц и хлопанье их крыльев заполняли тишину, — явный признак того, что мир не остановится на этом. Мало-помалу его гнев растворился в пустоте, он чувствовал себя опустошенным. Он знал, что на самом деле Пенелопа ни в чем не виновата — он был тем, кто решил поторопиться и довериться тому, кого знал совсем недолго, вместо того, чтобы послушать старого друга. Как он мог вбить себе в голову, что они с Мариной так хорошо знают друг друга? В их первую брачную ночь были слезы, которые, как утверждала Марина, были слезами счастья, но он не был таким уж дураком, как бы сильно он себя ни чувствовал себя таковым с тех пор. Он понял прямо тогда — но уже слишком поздно — что что-то не так. Как только они остались одни в своей комнате в гостинице, она бросилась в его объятия, отчаянно прижавшись к нему. Ее руки ласкали его, раздевали и целовали его неистово, отчаянно, — демонстрация, которая казалась очень похожей на пылкое желание. Но на мгновение ему показалось, что она пыталась облегчить боль, которая укоренилась у нее глубоко внутри, как раненое существо, пытающееся найти убежище в его объятиях. Теперь, после того, как он сотни раз прокручивал в памяти ту ночь, он был уверен, что не может вспомнить ее лица, потому что она, должно быть, избегала его взгляда или, возможно, он закрыл глаза — было ли это метафорой или реальным физическим явлением, он не мог сказать больше. В тот момент он был полностью обезоружен ее прикосновениями, поглощен желанием, а затем, что в конце концов сломало плотину его чувств и уничтожило любые колебания, которые могли существовать в его уме, она начала повторять: «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя!» — с такой неистовой преданностью, что он поверил ей. Он блаженно верил, что она полностью его, и позволил себе потеряться в ней, когда она настаивала: «Мне нужен ты». Но затем, когда они глубоко погрузились друг в друга, он заметил слезы в ее глазах. Было почти слишком поздно, но он все равно спросил, должны ли они остановиться, все ли в порядке, не причинил ли он ей боль, но она энергично покачала головой и попросила его: «Пожалуйста, не останавливайся». Когда она стонала и дрожала под ним, охваченная своим освобождением, и в этот момент он просто не мог больше остановиться. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять, как бы он этого ни хотел и как бы Марина ни пыталась убедить их обоих, что она блаженно счастлива быть его женой, что эти слова, эти пылкие «Я люблю тебя!» и это желание предназначались вовсе не ему. Слова Пенелопы уже преследовали его, сначала как тихий шепот, а затем как громкий крик в лицо: «Ее сердце принадлежит другому». Но было слишком поздно. Очень скоро также стало невозможно отрицать беременность, или скорее то, насколько она была ощутимо развита. Его держали за дурака, его использовали. Неужели она действительно думала, что он не заметит? Он видел, как его мать носила его младших братьев и сестер. И даже если бы он этого не видел, он был просто не тем идиотом, за которого она его принимала. И она ему не сказала. Она лгала и использовала его как инструмент для решения проблемы. Она его совсем не любила. — Что ты собираешься делать теперь? — наконец спросила Пенелопа, спасая его от воспоминаний, возвращая его к реальности. Она вернулась и села рядом с ним. — Я не знаю, Пен. Если бы она сама доверила мне свое положение, все, возможно, было бы иначе. Но она... Ну, она не просто скрыла это, она откровенно лгала мне и обманула меня самым жестоким образом. — Он взял ее за руку и посмотрел ей в глаза с поистине отчаянным выражением лица. — Что я должен делать? Сколько раз она представляла себе подобную сцену в своем воображении, где он брал ее руку в свою, вот так? Но в ее воображении он делал это, чтобы сказать ей, что любит ее, и они удовлетворенно отдыхали в объятиях друг друга, и она даже осмеливалась иногда включать в это любовный поцелуй. Каким чуждым и нелепым все это казалось сейчас. Вот он во плоти, ищет ее совета, что делать с его женой. Она быстро убрала свою руку из его руки и встала, чтобы пройтись. Ей было невыносимо смотреть на него в таком состоянии. — Я знаю, что ты не оставишь ее. Ты не можешь, ты не жестокий человек. И ты любишь ее, Колин, не так ли? Разве этого мало? — Она знала, что это не так, односторонняя любовь была тюрьмой, с которой она была хорошо знакома. — Я больше не уверен, что того, что я чувствую к ней, когда-либо будет достаточно. Очевидно, что она никогда даже отдаленно не чувствовала того же, что и я. — Она снова повернулась к нему лицом. — Дай ей время, и я уверена, что она полюбит тебя. Время будет вашим союзником, я уверена в этом. — Как ты можешь быть так уверена? — спросил он, вопросительно нахмурившись. Ее слова были такими нехарактерно уверенными. — Потому что я знаю тебя, Колин. И она действительно сказала, что будет тебе хорошей женой, — она глубоко вздохнула, пытаясь сдержать слезы, прежде чем они потекут по щекам, но он уже заметил это и протянул ей свой носовой платок. — Пожалуйста, прости меня, — как бы он ни был зол, ему все равно было невыносимо осознавать, что он заставил ее плакать. — Я был таким... потерянным. Я забылся. Кажется, я вырыл яму, и чем больше я пытаюсь выбраться, тем глубже я в ней оказываюсь и теперь увлекаю за собой других. — Он глубоко вздохнул и поднял лицо к небу, как будто действительно видел там единственный выход из своего затруднительного положения, но обнаружил только рваные белые облака на ярко-голубом небе. О, как ей хотелось взять его лицо в свои руки и поцеловать в лоб, обнять его и предложить ему утешение. Но вместо этого она жестом попросила его встать. — Пойдем, ты не можешь прятаться здесь вечно. — Я бы хотел. — Тут было мирно. Его новый дом был домом Марины, а дом Бриджертонов был полон вопросов и упреков из-за побега. Он определенно не ждал того, ради чего они его вызвали сегодня днем. Энтони, в частности, наверняка продолжит быть невыносимым, а его мать будет просто убита горем, и ему было больно быть причиной ее унижения. — Ты храбрее этого, — сказала Пенелопа, ведя его к садовой двери. — Ты, возможно, единственный человек, кто так думает, Пен, — и он пошел через площадь, внезапно обретя решимость, хотя бы потому, что не хотел разочаровывать Пенелопу. Она осталась там, глядя ему вслед, размышляя, как можно чувствовать себя настолько полной любви и такой опустошенной одновременно.

***

Когда Колин вошел в гостиную Бриджертонов, он был удивлен, обнаружив, что его ожидала Дафрна. Так что это она вызвала его, а не Энтони. Это было небольшое облегчение, и небеса знали, как сильно он нуждался в любом облегчении, которое он мог получить в эти дни. Как оказалось, она быстро составила план, неожиданно вернувшись из медового месяца, чтобы разобраться с «ситуацией» своего брата, как все Бриджертоны стали называть общую неприятность, которую навлек на них третий брат. Герцогиня должна была устроить бал, и на нем должна присутствовать не только новоиспеченная миссис Бриджертон, но и все Фезерингтоны. Было очевидно, что включение Фезерингтонов было делом рук Дафны, и это имело смысл, но их мать все еще не желала уделять Порции Фезерингтон время, поскольку была абсолютно уверена, что именно она стояла за схемой, которая привела к нынешней «ситуации». Леди Фезерингтон была известна своей назойливостью, сплетничеством и отсутствием вкуса и такта, но Вайолет знала, что она умна и хитра, как бы хорошо она это ни скрывала. Однако было отмечено, что Фезерингтоны оказались в столь шатком положении, потому что приютили Марину. Они не могли бы сделать этого, если бы знали о ее положении заранее, поэтому репутация девушек также была скомпрометирована обманом, в котором они не были виноваты. Они также были единственными родственниками Марины в городе, и было бы неприлично оставить их в стороне. Необходимо было поднять их всех, иначе они с братом не смогли бы восстановить свое доброе положение в обществе. Вайолет пришлось признать, что было довольно несправедливо наказывать девочек, особенно Пенелопу, которая, по крайней мере, пыталась остановить их, хотя и безуспешно. Она чувствовала себя виноватой из-за того, что, возможно, уже была слишком резка с ней, когда впервые отреагировала на эту новость. Итак, ее светлость и вдовствующая виконтесса решили этот вопрос наилучшим образом, поскольку они обе были искушенными светскими дамами. Тем не менее, Колина это очень раздражало, когда его отстраняли и обращались с ним, как с ребенком, который не понимает последствий своей шалости, просили позволить взрослым обо всем позаботиться. Даже если он все равно должен был с некоторой нежностью признать, что на него произвело впечатление стать свидетелем того, как его сестра берет на себя ответственность и так легко и быстро входит в роль светской львицы. Она пробыла герцогиней всего месяц и, казалось, родилась в этой роли. Поистине бриллиант. Однако он подозревал, что она вовсю набрасывается на его «ситуацию» как на предлог, чтобы самой избежать некоторых супружеских проблем. Если бы между ними все было в порядке, понял он, герцог Гастингс не позволил бы ей уйти от него или присоединился бы к ней в Лондоне. В конце концов, у них всё еще был медовый месяц. Что-то определенно было не так, но она настаивала, что все в порядке. Ему было больно, что его ближайшая сестра не доверяла ему, хотя, учитывая его собственное положение в их семье, возможно, было мудро с ее стороны не искать его помощи. Насколько он знал, он только все ухудшит. — Ну, я так рад, что все уладилось в мою пользу! — выплюнул он с дивана. — Колин, пожалуйста, избавь меня от сарказма. Мы только пытаемся помочь тебе, неужели ты не можешь быть просто благодарен? Он развел руками в раздражении и быстро скрестил их, с гримасой на лице. — Мама рассказала тебе о последних событиях? — Она рассказала, — она сочувственно кивнула, но было ли это сочувствием или жалостью? Имело ли это значение? — И ты все еще думаешь, что бал поможет? — Ты попытаешься добиться аннулирования? — Мне придется развестись, а не аннулировать брак, — только и пожал он плечами. Он увидел некоторое замешательство на ее лице и уточнил. — Мы тайно сбежали, понимаешь? — В конце концов, она теперь замужняя женщина. — О. Это было бы... — Она села рядом с ним. — Не очень хорошо, нет. Это очень публичные дела, не то чтобы никто не заметил аннулирования. Кроме того... — Он вздохнул. — Я очень глупый, что все еще волнуюсь, что с ней будет, Даф? Она нежно погладила его по руке: — Ну, брат, ты просто очень хороший человек, и я верю, что любовь заставляет нас всех иногда поступать глупо. Так что да, ты немного глуп, но это разрешено. — Она мягко улыбнулась, а затем продолжила. — Мы должны делать по одному шагу за раз. Я уверена, что бал поможет с первой частью проблемы — побегом. Мы сможем разобраться с остальным по ходу дела.