Глава 12. Неудача — тоже искусство

      Лето 1914 года вызрело над Луизианой душное, влажное, полное звона цикад и того особенного, тягучего зноя, что заставляет даже воздух казаться плотным, словно нагретая патока. В загородном доме семьи Пьюси, что стоял в стороне от пыльных дорог, утопая в зелени старых виргинских дубов и плакучих ив, это время года всегда ощущалось особенно остро. Дом, просторный и деревянный, с белым сайдингом, который под лучами полуденного солнца почти слепил глаза, был построен родителями матери. Каждое поколение стремилось оставить в нём частичку своей души. Резные детали на фронтоне и массивные колонны веранды, окрашенные в спокойный тёмно-зелёный, почти изумрудный цвет, придавали ему сходство с теми старыми, величественными поместьями, которые так любили изображать на маггловских открытках. На крыльце, в плетёных креслах с мягкими клетчатыми пледами, хотелось проводить долгие вечера, слушая далеко перекликающихся птиц на болотах. С перил, увитых цветущей геранью в подвесных кашпо, доносился еле уловимый сладковатый аромат, смешанный с запахом нагретой за день травы. Вокруг крыльца буйствовала ухоженная зелень: аккуратно подстриженный кустарник обрамлял дорожку из мелкого гравия к калитке. Этот пейзаж, залитый золотистым светом, казался Изабель единственным возможным воплощением слова «дом».       Но сейчас, в этот послеполуденный час, когда солнце находилось в зените и тени от дубов стали короткими и резкими, вся жизнь дома сосредоточилась не на веранде, а наверху, в мансарде.       Комната Изабель Пьюси была её личным королевством, тщательно охраняемым от посторонних глаз; это было её убежище от мира и, как она сама любила говорить, «гнездо, полное сокровищ». Мансардные стены, оклеенные бледными обоями с едва заметным узором в цветочек, создавали ощущение лёгкости и воздуха, которого так не хватало внизу. Солнечный свет, пробиваясь сквозь небольшое, но чисто вымытое окно, заливал почти всю комнату тёплым, золотистым сиянием, в котором медленно, словно в волшебном сне, кружились крошечные пылинки. Деревянные половицы, покрытые мягким, выцветшим от времени ковром ручной работы, приятно поскрипывали при каждом шаге.       У стены, стояла накрытая лёгким пуховым одеялом в тёплых, солнечных тонах, деревянная кровать, на которой в живописном беспорядке громоздились несколько разных по размеру подушек, от большой, квадратной, в наволочке с кружевной оборкой, до крошечной, расшитой бисером думочки, которую Иза, когда ей было грустно, прижимала к груди. Массивный деревянный комод, стоявший напротив, был заставлен фотографиями в простых, но любовно отполированных деревянных рамках. Здесь были чёрно-белые портреты дедушки и бабушки Голдштейн, застывших в строгих, торжественных позах, и цветные снимки: вот они с мамой на ярмарке, а вот папа, улыбающийся, держит на руках её, совсем ещё кроху, а вот и они вчетвером, Тина, Куинни, она сама и её мама Клэр, сидят на этом самом крыльце, и Куинни, как всегда, смотрит куда-то мимо объектива. Рядом с фотографиями, в простой глиняной вазе, стоял букет свежих полевых цветов, которые она сама нарвала утром в саду, и их тонкий, чуть терпкий аромат смешивался с запахом старого дерева и сушёных трав, что пучками висели у изголовья кровати. На туалетном столике аккуратно, словно солдатики на параде, были расставлены её самые дорогие сердцу безделушки: фарфоровая балерина с отбитым пальчиком, подаренная мамой на пятый день рождения, крошечный стеклянный единорог, привезённый папой из одной из его загадочных командировок, и старинный светильник с абажуром из цветного стекла, который, когда его зажигали, отбрасывал на стены причудливые, разноцветные блики.       На этом ковре, поджав под себя ноги и опираясь спиной о край кровати, сидела сама хозяйка комнаты, Изабель Пьюси. В свои четырнадцать лет она была похожа на тех фарфоровых кукол, что стояли на её столике: та же хрупкая, ещё по-детски угловатая фигура, та же нежная, чуть тронутая золотистым загаром кожа, и те же тёмные, вьющиеся волосы, что непослушными, тугими кольцами рассыпались по плечам и спине, не желая подчиняться никаким гребням и лентам. Но самым примечательным в её лице были глаза, большие, распахнутые, с наивным, открытым взглядом, в котором, казалось, навеки поселилось какое-то радостное, детское удивление перед миром. И губы, пухлые, чётко очерченные, которые сейчас, когда она слушала очередную историю, то и дело складывались в улыбку, обнажая ровный ряд белых зубов.       Напротив неё, устроившись прямо на пушистом ковре и скрестив ноги по-турецки, сидели две её кузины, Тина и Куинни Голдштейн. Они приехали в гости две недели назад из Нью-Йорка, и за это время комната Изабель превратилась в их штаб-квартиру, место, где можно было, не опасаясь строгих взглядов взрослых, болтать обо всём на свете, делиться секретами и просто дурачиться.       Тина, родившаяся в августе 1901 года и которой совсем скоро должно было исполниться тринадцать, была старшей из сестёр Голдштейн и, как ей самой казалось, самой серьёзной. Она сидела, выпрямив спину, словно аршин проглотила, и даже в этой расслабленной, домашней обстановке умудрялась сохранять выражение сосредоточенной, чуть настороженной решимости на своём худощавом, с острыми, выразительными чертами лице. Её тёмные, густые волосы были заплетены в аккуратную, тугую косу, перекинутую через плечо, а в карих глазах, когда она переводила взгляд с одной кузины на другую, читался живой, цепкий ум и какая-то врождённая, не по годам развитая ответственность.       Куинни, которой в январе минуло одиннадцать, являла собой полную противоположность сестре. Она не сидела на месте ни секунды: то перекатывалась с боку на бок, то вдруг вскакивала на колени, чтобы дотянуться до какой-то фарфоровой безделушки на столике Изы, то, забывшись, начинала накручивать на палец длинную прядь своих удивительных, золотисто-пшеничных волос, что мягкими, сияющими волнами струились по её плечам. Её лицо, нежное, с огромными, обрамлёнными пушистыми ресницами глазами и мягкой, рассеянной улыбкой, казалось лицом ангела, и лишь иногда, когда она, замолкая на полуслове, вдруг устремляла взгляд куда-то в пространство, в этих глазах проскальзывало нечто странное, непостижимое, словно она слышала или видела то, что было скрыто от других. — …и тогда, — говорила сейчас Тина, с той особенной, сдерживаемой страстью, с какой она всегда рассказывала о вещах, по-настоящему её волновавших, — представляете, этот нахал Джефферсон, с моего курса, подходит ко мне после экзамена по Заклинаниям и говорит: «Голдштейн, ты, конечно, зубрила, но против моего природного обаяния твои пятёрки не стоят и ломаного кната». И кланяется, представляете? Так по-дурацки, с подвывертом! Я ему говорю: «Мистер Джефферсон, — я его специально по фамилии назвала, чтобы дошло, — ваше обаяние, боюсь, закончится ровно в тот момент, когда профессор Брандл увидит ваше эссе по Трансфигурации. Там же ошибка на ошибке!» — Тина скрестила руки на груди и победно вскинула подбородок, всем своим видом показывая, что разговор был окончен. — Он, бедняга, аж позеленел. Сразу видно, вспомнил, что ничего не написал.       Изабель, слушавшая этот рассказ с широко раскрытыми глазами, не выдержала и звонко, заливисто рассмеялась, откинув голову назад, так что её тёмные кудри рассыпались по покрывалу. — Ой, Тина! — воскликнула она, всё ещё смеясь и вытирая выступившие на глазах слёзы. — Ты его так! Бедный мальчик, он, наверное, теперь на пушечный выстрел к тебе не подойдёт! Ты у нас такая… такая… — она на мгновение замялась, подбирая подходящее слово, — …грозная! — И правильно, что не подойдёт, — отрезала Тина, хотя уголки её губ при этом чуть дрогнули, выдавая, что похвала кузины ей, безусловно, приятна. — Нечего всяким бездельникам… — Ах, Тини, ну перестань! — мягким, певучим голосом перебила её Куинни, которая в этот момент, лежа на животе и болтая в воздухе ногами, разглядывала какую-то книгу с картинками, которую стащила с прикроватного столика Изы. — Ты так говоришь, будто тебе уже сто лет, и все мальчишки — твои злейшие враги. А он, может быть, просто хотел познакомиться поближе. Вдруг ты ему нравишься? — Она перевернулась на спину и, закинув руки за голову, мечтательно уставилась в потолок. — Романтика… — Какая ещё романтика, Куинни?! — вспыхнула Тина, и на её острых скулах проступил лёгкий румянец. — Ему просто нужен был кто-то, кто даст списать домашнее задание! Я его насквозь вижу! — Она перевела взгляд на Изу, ища у неё поддержки. — Ну скажи ты ей, Иза!       Изабель, которая всё ещё тихо посмеивалась, перевела дыхание и, примирительно подняв руки, сказала: — Девочки, девочки, не ссорьтесь! Тина, мы все знаем, что ты просто так никому списывать не дашь. А Куинни… — она бросила на младшую кузину тёплый, чуть снисходительный взгляд, — …ты у нас просто неисправимый романтик. И это чудесно. Главное, чтобы эта твоя романтика не увела тебя куда-нибудь… — она не договорила, многозначительно замолчав.       Куинни, услышав это, лишь безмятежно улыбнулась и, прикрыв глаза, тихо пропела какую-то мелодию, которую слышала, кажется, от матери. Она часто так делала — уходила в свой собственный мир, полный музыки и каких-то неясных, смутных образов, доступных лишь ей одной. Изабель, которая знала об необычном даре младшей кузины, даре слышать чужие мысли и чувства, относилась к этому со спокойным, почтительным удивлением. Она не боялась Куинни, как некоторые другие, а наоборот, чувствовала рядом с ней какое-то особое, ни с чем не сравнимое тепло и защищённость.       Их разговор, грозивший перейти в очередной шутливый спор о мальчишках из Ильверморни, был внезапно прерван. Сначала на лестнице, ведущей в мансарду, раздались тяжёлые, размеренные шаги, какие мог издавать лишь один человек в доме. Затем послышался знакомый, немного скрипучий, но наполненный глубокой, отцовской теплотой голос. — Иза! Девочки! Вы здесь?       Дверь в комнату со скрипом открылась, и на пороге оказался Саймон Пьюси, высокий, широкоплечий мужчина с тёмными, аккуратно уложенными волосами, в которых уже начали пробиваться первые признаки седины. У него было открытое и приятное лицо с тёплыми карими глазами, в которых сейчас пряталась какая-то тень. На его лице играла добрая и чуть рассеянная улыбка, которую он явно берёг для своих девочек. Рядом с ним стояла Клэр Пьюси, мать Изабель, урождённая Голдштейн и родная сестра отца Тины и Куинни, которые остались под опекой бабушки и дедушки после ухода родителей из-за драконьей оспы. Это была невысокая худощавая женщина с мягкими округлыми чертами лица и такими же тёмными вьющимися волосами, как у дочери; её волосы были собраны в элегантный низкий пучок. Её глаза были большими и удивительно добрыми. На ней было простое, но элегантное платье нежно-лавандового цвета с белым кружевным воротничком. В руках она держала поднос с высоким кувшином холодного лимонада и тремя стеклянными стаканами, на стенках которых блестели капельки влаги. — Папа! Мама! — увидев родителей, Изабель вскочила с ковра и подбежала к ним, чмокнув отца в щёку, а затем, взяв у матери поднос, с гордостью поставила его на свой письменный столик. — Мы тут как раз… обсуждали школьные новости. Тина рассказывала, как она отшила одного нахала. — О, это всегда интересно послушать, — Саймон усмехнулся в усы, но его улыбка, адресованная дочери, вышла какой-то натянутой. Он обвёл взглядом комнату, задержавшись на Куинни, которая, завидев дядю и тётю, села и теперь приветливо, но с каким-то вопросительным выражением смотрела на них, и на Тину, которая, как и подобает старшей, тут же поднялась с ковра и вежливо кивнула. — Рад, что вы весело проводите время. — Он прокашлялся, прочищая горло, и перевёл взгляд на жену, словно ища у неё поддержки. — Клэр, дорогая… может, ты скажешь?       Клэр, которая в этот момент как раз разливала лимонад по стаканам, на мгновение замерла. Её руки, державшие кувшин, чуть заметно дрогнули, и несколько капель, сорвавшись, упали на деревянную столешницу. Она аккуратно поставила кувшин на поднос, промокнула капли салфеткой и, глубоко вздохнув, словно собираясь с духом, повернулась к девочкам. Её глаза, обычно такие ясные и безмятежные, сейчас глядели на дочь и племянниц с какой-то затаённой, плохо скрываемой грустью. — Девочки, — начала она, и её голос, всегда звучавший мягко и успокаивающе, сейчас прозвучал чуть глухо, словно из-под толщи воды. — Мы… мы хотели с вами поговорить. Это касается… нашего будущего. — Она обвела их взглядом и, заметив, как Изабель, нахмурившись, подалась вперёд, поспешила продолжить, не давая тревоге разрастись в полную силу. — Дело в том, что… Саймон получил новое назначение. Очень важное и ответственное, — она бросила быстрый взгляд на мужа, и тот, чуть заметно кивнув, подтвердил её слова. — Министерство Магии вызывает его обратно. В Лондон. В главный офис.       В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как на веранде, в кашпо, тихо, убаюкивающе жужжит заблудившийся шмель, бьющийся о стекло. Изабель стояла, уставившись на мать широко раскрытыми, непонимающими глазами, и её пухлые губы беззвучно приоткрылись. В Лондон? Обратно? Эти слова никак не хотели укладываться у неё в голове, не желали обретать смысл. Лондон был для неё где-то далеко-далеко, за океаном, в той старой, пасмурной стране, откуда приехал и где родился и вырос отец, но которой она сама никогда не видела и с которой её ничего не связывало. Англия была для неё картинкой из книжки, местом, где всегда идёт дождь, а люди ходят в смешных шляпах. Но не домом. Дом был здесь. В Луизиане. В этой комнате, в этом саду, в этой духоте и в этом зное. — В Лондон? — переспросила наконец Изабель, и её голос, сорвавшийся на полуслове, прозвучал по-детски жалобно и испуганно. — Но… как же… мы? Мы все переезжаем? Навсегда? А как же школа? А как же Ильверморни? Тина и Куинни?..       Её взгляд, полный отчаянной, почти молящей надежды, метался между лицами кузин. Они ведь только приехали. Изабель только вчера строила планы, как следующим летом они снова соберутся вместе. А теперь… теперь весь её привычный, такой понятный и любимый мир вдруг дал трещину и начал рассыпаться прямо на глазах. — Тише, тише, мой маленький крольчонок, — Клэр, видя состояние дочери, быстро подошла к ней и, обняв за плечи, прижала к себе. Её пальцы принялись нежно, успокаивающе поглаживать Изу по спине, перебирая её локоны. — Мы переезжаем, да, это надолго, но это не значит, что мы больше никогда не вернёмся. И мы не можем оставить тебя здесь одну, ты же понимаешь. Мы — семья. А где семья, там и дом.       По её щекам, оставляя влажные дорожки, уже катились слёзы, которые она даже не пыталась сдержать. Ильверморни, её факультет Рогатого Змея, где останутся подруги, которых она так любила, огромный, залитый светом зал, где проходили общие собрания. Всё это вдруг встало перед её глазами с такой ясностью, словно она уже прощалась с этим навсегда. Но ещё больнее, ещё острее была мысль о том, что она больше не сможет видеть Тину и Куинни каждые каникулы, не сможет просто так, без предупреждения, завалиться к ним в гости или получить от них сову с какой-нибудь глупой, смешной запиской. — В этом нет ничего страшного, Иза, — подал голос Саймон, делая шаг вперёд и кладя свою большую, тёплую ладонь на голову дочери. — Ты ведь знаешь, что я учился там. И это была… чудесная школа. Лучшая школа в мире, я бы сказал, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла немного грустной. — Ты будешь там не одна. Ты быстро освоишься, вот увидишь. — Хогвартс… — эхом отозвалась Изабель, и это слово, такое знакомое по рассказам родителей и такое чужое, сейчас вдруг обрело для неё новый, пугающий смысл. — Значит… я переведусь в Хогвартс? А Тина и Куинни… — она на мгновение запнулась, шмыгнув носом, и, высвободившись из маминых объятий, повернулась к кузинам, которые сидели на ковре. — Вы… вы ведь останетесь тут, да? — продолжила она, будто надеясь, что услышит что-то другое в ответ.       Тина, которая всё это время сидела, сжав челюсти и глядя на Изу с выражением почти болезненной сосредоточенности, медленно поднялась. Её лицо было бледнее обычного, а в уголках глаз блестела влага, которую она, как истинная Голдштейн, героически пыталась скрыть. — Да, Иза, — сказала она, и даже её низкий, уверенный голос дрогнул на имени кузины. — Мы с Куинни остаёмся тут. Мы не можем уехать… Бабушка с дедушкой здесь, в Нью-Йорке. Мы… — она на мгновение замолчала, подбирая слова, — …мы будем писать тебе каждую неделю, слышишь? Каждую неделю!       Но Изабель уже не слушала. Она бросилась к кузинам и, упав на колени рядом с Куинни, которая всё ещё сидела на ковре, крепко, до боли обняла её, уткнувшись мокрым от слёз лицом в её плечо. Куинни, которая, казалось, поняла всё ещё до того, как тётя Клэр начала говорить, не произнесла ни слова. Она лишь обняла Изу в ответ, так же крепко, и её пальцы принялись нежно, едва касаясь, перебирать её тёмные, спутанные локоны. Из её собственных глаз, огромных и сияющих в полумраке мансарды, катились слёзы, но на губах, словно вопреки всему, застыла та же самая безмятежная, полная нездешнего понимания улыбка. — Так надо, Иза, — прошептала Куинни так тихо, что её слова услышала только сама Изабель. — Не плачь. Всё будет хорошо. Я вижу.       Тина, секунду поколебавшись, опустилась на колени рядом с ними и, обхватив обеих кузин руками, прижалась щекой к макушке Изы. Её плечи чуть заметно вздрагивали, и это было, пожалуй, самое откровенное проявление чувств, которое она когда-либо себе позволяла. Так они и сидели втроём на старом, выцветшем ковре, посреди залитой солнцем комнаты, не в силах разжать объятия и зная, что это лето, их последнее общее лето в этом доме.       Их молчаливые, скреплённые общей бедой объятия, казалось, длились целую вечность, но в то же время предательски быстро. Солнечный луч, что ещё минуту назад золотил ворсинки ковра у самых их ног, теперь, неуловимо сместившись, заполз на подол домашнего платья Куинни, высветив на нём крошечную, почти незаметную дырочку, прожжённую, вероятно, какой-нибудь искрой от камина. Изабель заворожённо, каким-то отстранённым, механическим взглядом следила за этим перемещением света, в то время как внутри неё, словно в закупоренной склянке, медленно, густо переливалась смесь из горечи, неверия и подступающей, щемящей тоски. — Иза, — заговорил он, и его баритон прозвучал непривычно мягко, почти просительно, — послушай меня, моя хорошая. Англия — это же не только дождь и туман. Знаешь ли ты, что Хогвартский экспресс отправляется с платформы, которая спрятана прямо посреди огромного, шумного лондонского вокзала, и нужно просто… пройти сквозь стену? — Он слабо, ободряюще улыбнулся, видя, как дрогнули её ресницы. — И замок… он стоит на высокой-высокой скале над озером. Оно такое глубокое, что, говорят, в нём живёт гигантский кальмар, и он иногда подплывает к окнам подводных гостиных, чтобы пощекотать щупальцами стекло. А потолок в Большом зале зачарован так, что всегда показывает настоящее небо. Когда я впервые вошёл туда, я всю церемонию распределения просидел с задранной головой, не в силах поверить, что надо мной не каменные своды, а звёзды.       Клэр, воспользовавшись этой секундной передышкой, мягко, но настойчиво пододвинула к дочери стакан с лимонадом. Кубики льда тихо звякнули о стекло. — Выпей, милая, — прошептала она, и её прохладная ладонь легла на пылающий лоб Изабель. — Но… — прошептала та, делая маленький, судорожный глоток, и её голос прозвучал глухо из-за края стакана. — Кем я буду в Хогвартсе? Что, если я там никому не понравлюсь? — Последние слова она произнесла почти беззвучно, и в них выплеснулся весь её главный, тщательно скрываемый до этого момента страх. — Не понравишься? Ты? — переспросила она. — Изи, ты в своём уме? Ты самая добрая, самая искренняя и… — она на секунду запнулась, подыскивая подходящее слово в своём арсенале, который, как известно, не изобиловал сентиментальностями, — …самая светлая из всех, кого я знаю. Если эти английские зануды не заметят этого с первого взгляда, значит, они просто слепые кроты, а ты окажешь им услугу, ткнув их носом в их же невежество!       Эта пылкая, несколько сумбурная, но до краёв наполненная искренней верой речь, выданная с интонацией армейского капитана перед строем, произвела на Изабель странный, парадоксальный эффект. Она вдруг тихо, сквозь всё ещё стоявшие в глазах слёзы, рассмеялась. Саймон, заметивший эту перемену в лице дочери, благодарно взглянул на племянницу и поднялся с колен. Изабель в последний раз шмыгнула носом и, вытерев мокрые щёки тыльной стороной ладони, посмотрела сначала на отца, потом на мать, которая ободряюще сжала её плечо, а затем — на своих кузин. — Хорошо, — произнесла она, и её голос, хотя и звучал всё ещё тихо, больше не дрожал. — Я… я поеду в этот ваш Хогвартс.       Спустя несколько мгновений, показавшихся, вероятно, вечностью, золотистый свет, заливавший мансарду в Луизиане, истончился, поблёк и, подёрнувшись рябью, как отражение в потревоженной воде, сменился совсем иной картиной. Вековая, пропитанная испарениями болот духота рассеялась, уступив место сухому, пряному теплу, что волнами исходило от огромного, сложенного из дикого, нетёсаного камня камина, в котором весело, жадно плясал огонь, отбрасывая на стены и лица причудливые, трепещущие тени. Это была гостиная Гриффиндора, и сейчас, в этот тихий послеполуденный час февральского дня, она была почти пуста. Лишь несколько старшекурсников, уткнувшись в толстые фолианты, сидели в отдалении у окна, да чья-то забытая на диване мантия алела бесформенным пятном, свидетельствуя о недавнем присутствии её хозяина.       Вивиан сидела в кресле у самого огня, поджав под себя ноги и укутавшись в плед, который она стащила со своей кровати. В руках у неё был раскрыт учебник, но мысли плыли перед глазами, не желая складываться в осмысленные предложения, и витали где-то далеко, и она, поймав себя на том, что уже битых пять минут бессмысленно смотрит на одну и ту же страницу, тряхнула головой, прогоняя наваждение. Горло внезапно пересохло, а кружка с тыквенным соком, которую она захватила с собой из Большого зала, давно опустела и сиротливо стояла на низком столике у камина, покрываясь изнутри тонким, липким налётом.       «Надо бы сходить, налить ещё», — лениво, без какой-либо охоты подумала она и, захлопнув бесполезный учебник, осторожно спустила ноги на пол. Холод от каменных плит, даже сквозь толстые шерстяные носки, приятно отрезвил, возвращая в реальность. Она потянулась, с наслаждением чувствуя, как хрустят затёкшие от долгого сидения в одной позе суставы, и, сделав шаг к столику, протянула руку к пустой кружке.       И в этот миг тишину гостиной разорвал оглушительный грохот. Тяжёлая, обитая железными полосами дверь, ведущая в коридор, с треском распахнулась, с силой ударившись о каменную стену так, что с неё, жалобно звякнув, посыпалась каменная крошка. В гостиную, словно пущенное из катапульты ядро, влетел Сириус. Его чёрная мантия развевалась за спиной, словно крылья гигантской летучей мыши, волосы растрепались и торчали во все стороны, а в серых, широко раскрытых глазах застыло выражение дикого, панического восторга, смешанного с самым настоящим, животным страхом. Он нёсся, не разбирая дороги, перескакивая через пуфики и низкие столики, и Вивиан, которая в этот момент как раз стояла на его пути, оцепенела, не в силах пошевелиться, словно громом поражённая этой внезапной, разрушительной атакой. — В сторону, Виви! — выкрикнул он, но было уже поздно.       Он налетел на неё на полном ходу, и мир вокруг завертелся, теряя очертания, смешиваясь в одно пёстрое, грохочущее месиво. Ноги Вивиан, запутавшись в подоле собственной мантии, предательски подкосились, и она, не успев даже вскрикнуть, начала падать навзничь, увлекаемая тяжестью его тела. В последний, самый отчаянный миг Сириус всё же успел выбросить руки вперёд. С глухим, сдавленным стуком они рухнули на пол. Он, упираясь ладонями в холодные каменные плиты по обе стороны от её головы, навис над ней. Его лицо, раскрасневшееся и взмокшее от быстрого бега, оказалось в каких-то нескольких дюймах от её лица, настолько близко, что она могла разглядеть крошечные капельки пота, выступившие у него на переносице, и то, как бешено, лихорадочно пульсирует жилка на его виске. Его горячее и прерывистое дыхание обожгло ей щёку.       В гостиной повисла тишина, или же Вивиан просто не слышала ничего, кроме бешеного стука собственного сердца, гулким эхом отдававшегося в висках, и его дыхания. Его взгляд, прикованный к её губам, застыл, остекленел, и в его серых глазах сейчас творилось что-то странное, неведомое ей доселе. Зрачки его, и без того расширенные от адреналина, вдруг стали ещё шире, заполнив собой почти всю радужку, в чём было что-то совсем иное. Дикое, голодное и до дрожи пугающее. Что-то, от чего у неё перехватило дыхание и по всему телу, от затылка до самых пят, пробежала волна обжигающего, колкого жара.       Он смотрел на неё, на её чуть приоткрытые от изумления губы, на пылающие щёки, и все мысли, что ещё секунду назад гнали его прочь из подземелий, разом вылетели у него из головы, испарившись, как капля воды на раскалённой сковороде.       «Мерлин, — пронеслось у него в голове, и мысль эта была похожа на отчаянный, сдавленный стон. — Что я творю?»       Но он не мог пошевелиться. Не мог отвести взгляд. Какая-то неведомая, чудовищная сила, более властная, чем любой магический императив, казалось, пригвоздила его к этому месту.       Однако чары, что сковали его, были бессильны против ледяного, отрезвляющего душа, которым стал взгляд её ореховых глаз. Ему вдруг стало не по себе. Её брови сошлись на переносице, а губы, которые ещё секунду назад были такими маняще-близкими, сжались в тонкую, строгую линию. — Блэк, — прошипела она, и её голос, тихий и от этого ещё более угрожающий, подействовал на него похлеще ведра ледяной воды. — Ты, надеюсь, вдоволь налюбовался? А теперь, будь так любезен, слезь с меня, пока я не превратила тебя во что-нибудь мерзкое и склизкое!       Он моргнул. Раз. Другой. Наваждение схлынуло так же внезапно, как и появилось, оставив после себя лишь звенящую пустоту в голове и острое, щемящее чувство неловкости, которое тут же, повинуясь многолетней привычке, трансформировалось в его фирменную, нагловатую усмешку. Он резко, одним пружинистым движением, оттолкнулся от пола и вскочил на ноги, протягивая ей руку, чтобы помочь подняться. Его губы, которые только что были так пугающе близко, растянулись в знакомой, кривоватой ухмылке. — Прости, Звёздочка, — произнёс он, и его голос, хоть и звучал всё ещё чуть более хрипло, чем обычно, уже обрёл свои привычные, лениво-насмешливые интонации. — Задумался о… — он отсекся, не решившись договорить. — Кто ж знал, что ты тут встанешь, посреди прохода?       Вивиан, проигнорировав его протянутую ладонь, поднялась сама, одёргивая мантию и чувствуя, как её щёки пылают огнём. Гнев, клокотавший в груди, требовал выхода. — Ты серьёзно?! — взвилась она, и её голос, сорвавшись на фальцет, эхом разнёсся по гостиной. — Ты влетел сюда и чуть не размозжил мне голову об пол, а теперь говоришь мне, буд-то, это я виновата?! Ты в своём уме, Блэк?! Что, во имя Мерлина, на тебя нашло?! — Тише, тише, Поттер, — Сириус, ничуть не испугавшись её гневной тирады, примирительно поднял руки вверх, но усмешка на его губах стала только шире. — Не кипятись. Твоему прекрасному личику не идёт, когда ты хмуришься. Я же извинился. Ну, хочешь, я встану на колени и буду молить тебя о прощении? — он театрально прижал руку к сердцу и склонил голову набок. — Да чтоб тебя, Блэк! — выдохнула Вивиан, сжимая кулаки и чувствуя, как от его наглой, невыносимой ухмылки у неё начинает дёргаться глаз. Она уже было открыла рот, чтобы выдать новую, ещё более уничтожающую тираду, как в гостиную, всё через ту же дверь, которая, издав жалобный скрип, на этот раз просто распахнулась, влетел Джеймс. Вид у него был не менее дикий, чем у его друга: очки съехали на самый кончик носа, волосы, и без того непослушные, торчали дыбом, а на подбородке красовалось свежее, отливающее алым пятно. Он резко затормозил, проехавшись каблуками по каменному полу, и, тяжело дыша, согнулся пополам, упираясь ладонями в колени. — Сириус! — выдохнул он, с трудом переводя дух и не замечая напряжённой, искрящей сцены, разворачивающейся перед ним. — Ты… ты чего застрял?! Бежим наверх! Пока Снейп не очухался и не сдал нас МакГонагалл!       Вивиан, которая до этого момента сверлила взглядом Сириуса, словно пытаясь проделать в нём дыру, медленно перевела взгляд на брата. Выражение её лица, только что пылавшее праведным гневом, сменилось выражением ледяного спокойствия, которое, как Джеймс отлично знал, не предвещало ничего хорошего. — Так, — произнесла она, скрещивая руки на груди, и её голос прозвучал на удивление ровно. — Я, кажется, начинаю понимать. Снейп, значит. Снова. Джеймс, у тебя вся мантия перепачкана в каком-то мерзком, липком… — она брезгливо, одними подушечками пальцев, дотронулась до его плеча, и её глаза опасно сузились, когда она поняла, что это была явно какая-то разновидность экспериментального зелья, которую Снейп варил для своих личных целей.       Джеймс, наконец-то выпрямившись и поправив очки, только сейчас, кажется, осознал, какая картина предстала перед его сестрой. Он перевёл взгляд с растрёпанной, пылающей Вивиан на Сириуса, который стоял чуть поодаль, с невинным, но при этом до невозможности довольным видом, и обратно. В его голове, несмотря на царящий там хаос, кажется, начали складываться два и два. — О-о-о, — протянул он, и на его лице, несмотря на критичность ситуации, расцвела широченная, понимающая улыбка. — А вы тут, я смотрю, времени зря не теряли. — Джеймс! — рявкнула Вивиан, чувствуя, как краска стыда и злости заливает её лицо с новой силой.       Но Джеймс, который, казалось, только сейчас в полной мере осознал всю комичность ситуации и ту бурю, что вот-вот готова была разразиться над его головой, уже не мог остановиться. Он громко, заливисто расхохотался, запрокинув голову, и этот смех, полный самого неподдельного, мальчишеского веселья, на мгновение разрядил ту напряжённую, искрящую атмосферу, что повисла в гостиной. Но только на мгновение. Потому что в следующую секунду Вивиан, резко развернувшись, направилась к каминной полке, где стояла тяжёлая, бронзовая статуэтка, изображавшая льва, и, схватив её, метнула в брата. Тот, ловко увернувшись, пулей побежал к спальням мальчиков. — Сириус, бежим!       Сириус, бросив последний, короткий взгляд на Вивиан, усмехнулся, покачал головой и ринулся следом за другом, петляя между диванами, и через мгновение за ним с грохотом захлопнулась дверь в спальни.       Вивиан осталась стоять посреди опустевшей комнаты, всё ещё сжимая в руках пустую кружку и чувствуя, как её сердце, которое только что, казалось, было готово выпрыгнуть из груди, постепенно, удар за ударом, замедляет свой бешеный бег. Она смотрела на закрытую дверь, чувствуя, как внутри неё борются два совершенно противоположных желания: догнать их и испепелить на месте или просто рухнуть в ближайшее кресло и рассмеяться.       «Вот же… дурак, — подумала она, и в этой мысли, адресованной Сириусу Блэку, было больше нежности, чем он того заслуживал в этот момент. — Идиот. Оба хороши».       Она ещё раз шумно выдохнула и, резко развернувшись на пятках, направилась к своему креслу у камина, чтобы забрать забытый там плед и учебник, который, как она заметила, сиротливо валялся на полу, раскрытый на какой-то скучнейшей главе о свойствах аконита. Однако едва она сделала пару шагов, как дверь в гостиную из коридора, которую едва не сорвал с петель Сириус, снова, на этот раз гораздо более миролюбиво, скрипнула. На пороге, кутаясь в свою неизменную, слегка великоватую ей мантию и с выражением крайнего, почти комичного недоумения на лице, стояла Марлин МакКиннон; она прижимала к груди стопку каких-то свитков, перевязанных алой лентой. — Ну ни хрена ж себе, — произнесла она вместо приветствия, окидывая взглядом царящий в гостиной беспорядок: сдвинутый с места пуфик, опрокинутую на бок каминную решётку. Она перевела взгляд на Вивиан, которая стояла к ней спиной, пытаясь дрожащими пальцами отряхнуть невидимую пылинку с рукава своей мантии, и прищурилась. — Вив, ты чего такая… взъерошенная? И что здесь, блять, вообще произошло? Я, понимаешь ли, шла себе спокойно из библиотеки, никого не трогаю, и тут мимо меня проносятся два наших красавца. Я даже окликнуть их не успела. — Она прошла вглубь гостиной и, с тяжёлым вздохом опустившись на край ближайшего дивана, положила свитки на колени. — Я тебе сейчас расскажу, что эти два идиота натворили! Ты даже не представляешь, Марлин! — она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. — Да этот… аристократишка недоделанный! Блэк! — она выкрикнула его фамилию, как ругательство, и её пальцы сами собой сжались в кулаки. — Марлин, ты бы только видела! Он влетел сюда, снёс меня с ног, так что я чуть голову не разбила! И… — она на мгновение запнулась, судорожно подбирая слова, и её щёки, и без того пылающие, залились совсем уж густой, пунцовой краской, — …и свалился на меня и чуть не раздавил! Смотрел ещё, довольный такой… А потом влетает Джеймс, весь перемазанный какой-то дрянью, и нет, чтобы сестру успокоить, начинает ржать, ибо непонятно что себе надумал! А оказывается, они снова над Снейпом издевались, вот и убегали от него.       Марлин, которая слушала эту пылкую, сбивчивую тираду с открытым ртом, на мгновение замерла, переваривая услышанное. А потом откинулась на спинку дивана, запрокинула голову и расхохоталась. — Ой, не могу! — простонала она сквозь смех, пытаясь отдышаться. — И долго он на тебя пялился? — Марлин! — вскричала Вивиан, зажимая уши ладонями и чувствуя, как от слов подруги её щёки начинает покалывать ещё сильнее. — Замолчи! Немедленно! Ты… ты всё не так поняла! Ты там не была! Он просто врезался в меня, потому что нёсся как угорелый! И всё! Ничего такого! И вообще, при чём тут это?! Ты что, не слышала, что я тебе про Джеймса и Снейпа рассказала?! — Слышала, слышала, — лениво отмахнулась Марлин, ничуть не смутившись и продолжая сверлить подругу своим острым, всё понимающим взглядом. — И про то, что наш доблестный Джеймс опять учудил какую-то пакость бедному Нюнчику, я тоже прекрасно слышала. И, кстати, об этом. Пока ты тут с Блэком в гляделки играла, я видела Лили в коридоре. Она шла в сторону больничного крыла. Угадай, с кем? С нашим дорогим Северусом. И знаешь, что она мне сказала? — Марлин выпрямилась и, подавшись вперёд, с самым драматичным видом процитировала: — «Марлин. Если ты увидишь Джеймса Поттера раньше, чем это сделаю я, передай ему, что я с него живьём шкуру спущу. И сделаю из неё новый чехол для его же метлы. А Сириусу Блэку передай, что он, такой же идиот, и если я узнаю, что он был с ним заодно, то его постигнет та же участь». — Марлин перевела дух и, снова откинувшись на спинку дивана, развела руками. — Так что, как видишь, дорогая моя Вив, наши мальчики сегодня отличились по полной программе.       Вивиан, которая во время этого монолога стояла, замерев на месте и чувствуя, как её гнев понемногу уступает место тревоге за брата и какому-то странному, злорадному удовлетворению от того, что Лили на их стороне, тяжело вздохнула. Она устало опустилась в кресло у камина и, обхватив голову руками, запустила пальцы в волосы, массируя виски. — Бедная Лили, — пробормотала она, качая головой. — И бедный Джеймс. Если Лили его поймает… Она ведь и правда с него шкуру спустит. — Она снова тяжело вздохнула и, подняв глаза на Марлин, которая всё так же сидела на диване с видом кота, объевшегося сметаны, вдруг почувствовала новый прилив раздражения, на этот раз направленный уже исключительно на подругу. — А ты! Ты чего так лыбишься, МакКиннон?! Тебе-то какое веселье?! Тоже мне, нашлась зрительница! — А такое, Поттер, — Марлин, ничуть не смутившись, сверкнула глазами и подалась вперёд, опираясь локтями о колени. Её голос, когда она заговорила, стал тише, но интонации были полны лукавства и такого нахального, дьявольски-соблазнительного намёка, что Вивиан невольно поёжилась. — Ты тут мне сейчас битый час распинаешься о том, какой Сириус Блэк наглый, невыносимый, самоуверенный и прочее-прочее. Вот, ну не верю я, что тебе не интересно, чего он на тебя так пялился.       Вивиан открыла рот, чтобы возразить, чтобы снова, в сотый раз, повторить, что всё это — полная чушь, глупость и плод разыгравшегося воображения подруги, но слова, как назло, застряли где-то в горле, превратившись в нечленораздельное, сдавленное бормотание. — Ладно, — выдохнула Вивиан, сдаваясь и откидываясь на спинку кресла. — Допустим. Допустим, это была не просто случайность. И что мне с того? Что мне теперь делать? Подойти к нему и спросить: «Эй, Блэк, ты чего это на меня так вылупился, уж не влюбился ли ты, часом?»? Да он же меня на смех поднимет! Или, что ещё хуже, просто отшутится, как он всегда делает. Скажет какую-нибудь глупость, и всё. А я потом буду выглядеть полной дурой. — Ви-и-ив, — голос Марлин прозвучал почти что ласково, и она, поднявшись с дивана, подошла к креслу подруги и, присев на подлокотник, положила руку ей на плечо. — Ты ж легилимент, ну, бляха-муха! И ты хочешь сказать, что не можешь просто… ну, я не знаю… заглянуть одним глазком? Просто посмотреть, о чём он думает?       Вивиан сидела, глядя на пляшущие в камине языки пламени, и в голове у неё, словно стая вспугнутых птиц, метались, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга, противоречивые мысли. С одной стороны, предложение Марлин было… ужасным. Это было неправильно. Это было вторжением в личное пространство, что она сама месяц назад в поезде назвала «мерзким и низким». С другой стороны… соблазн был слишком велик. Слишком долго она мучилась этим вопросом. — Марлин, — начала было Вивиан, — мы же уже говорили об этом. Это… это неправильно. Это всё равно что влезть без стука в чужой дом и начать рыться в ящиках. — Я не говорю, что это правильно. Я не говорю, что ты должна. Но, возможно, — она лукаво улыбнулась, — это пойдёт на пользу не только тебе, но и ему. Потому что, глядя на его сегодняшние выкрутасы, я начинаю всерьёз опасаться за его рассудок. Ты только посмотри, до чего уже дошёл! Скоро он начнёт серенады под твоими окнами распевать, я отвечаю.       Вивиан не выдержала. Она тихо, помимо собственной воли, фыркнула, представив себе эту картину. Она покачала головой, уставившись на пляшущие в камине языки пламени. Всё же было стыдно даже допустить мысль самодовольно залезть в чужую голову. Ведь даже когда это происходило пару раз по случайности, она уже до жути корила себя. Да и вдруг услышала бы то, чего не стоит, и ведь жить потом как-то после этого. — Просто… подумай об этом, — напоследок сказала Марлин, после чего ушла в спальню девочек.       Вивиан не ответила. Она стояла у камина, обхватив себя руками за плечи и глядя на то, как огонь пожирает последние, обуглившиеся поленья, превращая их в серый, мерцающий пепел. Тишина в гостиной, наступившая после ухода Марлин, показалась такой неуютной. Захотелось пройтись, чтобы мысли пришли в порядок, так что, не теряя времени, Вивиан вышла из гостиной.       Коридоры Хогвартса в этот час были непривычно пустынны и тихи, словно сам замок, утомлённый дневной суетой, решил взять небольшую передышку перед ужином. Вивиан шла, сама не зная куда, просто позволяя ногам нести её по знакомым, выложенным серым камнем переходам, мимо мерцающих в своих рамах портретов, чьи обитатели, по большей части, дремали, лишь изредка провожая её сонными, равнодушными взглядами. Редкие факелы на стенах отбрасывали на пол длинные, дрожащие тени, и звук её собственных шагов, гулким эхом разносящийся под сводами потолков, казался ей сейчас единственным ориентиром в том лабиринте мыслей, в который она сама себя загнала.       Гнев, что ещё полчаса назад, жаркими кольцами сжимал горло, постепенно утих, но слова Марлин, брошенные так небрежно, засели у неё в голове, ворочались там, не давая покоя, и она, как ни старалась, не могла от них отмахнуться. Сириус, который смотрел на неё там, на полу в гостиной, с какой-то дикой, пугающей откровенностью, совершенно на него не похожей, как дрожали его пальцы, когда он, на секунду замешкавшись, протянул ей руку. Думала о том, что всё это, возможно, лишь плод её разыгравшегося воображения.       Она так глубоко погрузилась в эти свои размышления, что не заметила, как забрела в ту часть замка, где коридоры становились шире, а факелы горели реже. Где-то здесь, за одной из массивных дубовых дверей с замысловатой резьбой, находился кабинет профессора Флитвика. Дальше, за поворотом, начиналась лестница, ведущая в подземелья. Вивиан остановилась, осознав, что забрела слишком далеко. Она уже собиралась повернуть обратно, как вдруг услышала тихий, но чёткий звук шагов позади. Она вздрогнула и резко обернулась.       Из-за угла появился высокий, слегка сутулый силуэт — Барти Крауч. Он двигался неспешно и довольно размашисто, засунув руки в карманы своей мантии. Его тёмные внимательные глаза сразу заметили её. Когда он приблизился настолько, что свет ближайшего факела осветил его черты, на его бледном лице появилась лёгкая, едва заметная улыбка. — Вивиан, — произнёс он, остановившись в двух шагах от неё и чуть наклонив голову набок. — Вот так встреча. Гуляешь? — Барти, — выдохнула она, чувствуя, как сердце снова пропускает удар от его неожиданного появления. — Да… я решила немного проветриться. Задумалась и не заметила, как сюда забрела. А ты? Тоже гуляешь? — Можно сказать и так, — слегка усмехнулся он уголками губ. — Хотя на самом деле я направлялся в библиотеку. Хотел взять пару книг.       Вивиан почувствовала, как от его спокойного ровного тона и мягкой обходительной манеры говорить ей стало немного легче на душе. Барти никогда не давил на неё; он не задавал назойливых вопросов и не пытался вытянуть из неё признания, к которым она сама ещё не была готова. — Что ж, — произнёс он после небольшой паузы, во время которой они просто стояли молча, глядя друг на друга, — раз уж мы оба здесь, и до ужина ещё есть время, может, составишь мне компанию?       Она почти уже согласилась, уже открыла рот, чтобы сказать «да», но Барти, сделав какой-то странный, неуловимый жест рукой, опередил её. Его губы изогнулись в более явной, почти лукавой усмешке. — Ну, — протянула она с притворной серьёзностью, — раз уж ты просишь. Тем более, — она на секунду замялась, — …мне и правда не помешало бы отвлечься. — Вот и славно, — кивнул Барти с довольным видом, и они медленно, не сговариваясь, двинулись дальше по коридору, в сторону, противоположную той, куда изначально шла Вивиан.       Какое-то время они шли молча, пока Барти сам не нарушил этого разговором, который в моменте перешёл к некоторым воспоминаниям, о которых ему очень захотелось поделиться. А Вивиан была и не против. Ей нравилось слушать эти истории и узнавать Барти получше. За время их общения она уже поняла, что он весьма интересный человек, но открывать в нём что-то новое для неё было особенно приятно, аж до тепла на кончиках пальцев, которое растекалось следом по всему телу от просто душевной компании. Уже и позабыла о том, что произошло совсем недавно. — Это прям как в Вене, в это время года. Знаешь, когда туман пытается пробиться сквозь кроны деревьев в парке Пратер… — он на мгновение замолчал, и его взгляд, устремлённый в морозную пелену, затуманился пеленой далёких, тёплых воспоминаний. — В Вене? — переспросила Вивиан, оборачиваясь к нему и чувствуя, как от этого спокойного, отвлечённого разговора напряжение, что до этого сковывало её плечи, начинает понемногу отпускать. — Ты бывал в Вене? — Бывал, — кивнул Барти. — Мы навещали бабушку. Почти каждое лето, когда отец мог выкроить время. Это её родной город. У неё там небольшой, но очень красивый дом в районе Гринцинг, на склоне холма, с видом на виноградники. — Он снова замолчал, и в его тёмных глазах, отражавших бледный свет из окна, заплясали озорные, почти мальчишеские искорки. — Она всегда говорила: «Барти, мой мальчик, в этом мире нет ничего важнее хорошей книги, чашки крепкого кофе с корицей». А ещё она пекла самые вкусные яблочные штрудели, какие ты, наверное, никогда не пробовала.       Вивиан, которая всё это время слушала его, затаив дыхание, невольно улыбнулась. Она попыталась представить себе Барти маленьким мальчиком, уплетающим штрудель за обе щеки под строгим, но любящим взглядом бабушки-австрийки, и эта картина показалась ей такой забавной и такой трогательной, что она тихо, не сдержавшись, рассмеялась. — Твоя бабушка, должно быть, удивительная женщина. — Так и есть, — с гордостью, которую он явно даже не пытался скрыть, подтвердил Барти. — Она научила меня многому. В том числе и тому, что иногда, чтобы поддержать человека, вовсе не обязательно задавать ему кучу вопросов. Иногда достаточно просто… побыть рядом.       Вивиан снова отвернулась к окну, но на этот раз не для того, чтобы спрятаться, а для того, чтобы собраться с мыслями. Она не рассказывала ему о том, что произошло в гостиной, не жаловалась ни на брата, ни на Сириуса, ни на собственные, спутанные мысли, что не давали ей покоя. Вместо этого они просто стояли и разговаривали. О каких-то пустяках, об учёбе, о книгах, которые он прочитал за каникулы, о том, что профессор Флитвик, по слухам, собирается устроить для старшекурсников что-то вроде практического семинара по чарам. — …и представляешь, я потратила на это задание три вечера! — рассказывала Вивиан об очередной неудаче на трансфигурации, стоя, прислонившись плечом к стене рядом с окном, жестикулируя чуть более энергично, чем обычно. — Знаешь, как моя бабушка говорила в таких случаях, когда что-то шло не по плану? Das Scheitern ist auch eine Kunst, mein Schatz. Man muss nur lernen, darin die Schönheit zu sehen.       Его голос, когда он переходил на немецкий, всегда преображался, становился глубже, мягче, обретал какие-то новые, бархатистые интонации, которых Вивиан никогда не слышала у него в обычной речи. Она заворожённо, не в силах отвести от него взгляд, следила за тем, как двигались его губы, произнося эти незнакомые, непонятные, но такие красивые звуки. — Что это значит? — спросила она тихо, почти шёпотом, всё ещё находясь под впечатлением от звучания его голоса.       Барти, словно очнувшись ото сна, перевёл на неё взгляд, и на его губах заиграла чуть застенчивая улыбка. Голос его, когда он заговорил, снова стал спокойным, с чуть заметными нотками смущения. — Это значит: «Неудача — это тоже искусство, моё сокровище. Нужно только научиться видеть в ней красоту». Она часто повторяла это, когда у меня что-то не получалось. — Он на мгновение замолчал, и его взгляд, обращённый к ней, стал чуть более пристальным. — Если хочешь… я мог бы научить тебя. — Почему бы и нет? Было бы здорово, — честно ответила она. — Это так красиво звучит. — Барти! — раздался вдруг резкий, как удар хлыста, голос, который эхом прокатился по галерее, заставив их обоих вздрогнуть и резко обернуться.       Это был Эван Розье. Он стоял, уперев руки в бока и чуть расставив ноги. Его взгляд, цепкий и острый, с порога, безошибочно упёрся в Барти и, скользнув по Вивиан, задержался на ней ровно на одно, едва уловимое мгновение.       Этого мгновения Вивиан хватило, чтобы заметить, как что-то промелькнуло в этих светлых, почти прозрачных глазах, хмуро смотревших на неё с неприязнью, пусть и не открытой, ибо Розье, как она надеялась, был достаточно воспитан для того, чтобы открыто начать презирать. — Вот ты где, Барти! — произнёс он, и его голос, обращённый к другу, прозвучал с той особенной, чуть фамильярной интонацией. Он подошёл ближе и, даже не взглянув на Вивиан, продолжил: — Регулус ждёт. Мы ж договаривались встретиться перед ужином, — он чуть надавил на его плечо, призывая следовать за собой.       Барти на мгновение замялся. Он бросил на Вивиан короткий, извиняющийся взгляд, в котором читалось явное сожаление от того, что их разговор прерван так внезапно и так бесцеремонно, и, чуть заметно, одними уголками губ, улыбнулся ей. — Прости, Вивиан, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучало искреннее огорчение. — Кажется, у меня появились неотложные дела. Если не передумаешь насчёт уроков, дай знать. — Идём, идём, — бросил Розье тоном, не терпящим возражений. — Потом договоришь. — И, уже увлекая Барти за собой в направлении главной лестницы, он наконец соизволил бросить на Вивиан ещё один взгляд, на этот раз через плечо.       Вивиан осталась стоять у окна, провожая взглядом две удаляющиеся фигуры, пока они не скрылись за поворотом, поглощённые сумраком галереи. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как на душе у неё, после этой короткой, мимолётной, но такой неприятной встречи, остался какой-то мутный, горьковатый осадок. Она не понимала, чем заслужила такую откровенную, хоть и скрытую за маской холодной учтивости, неприязнь со стороны Эвана Розье, с которым она, по сути, и парой слов-то не перекинулась. Она покачала головой, отгоняя эти мысли, и, наконец оторвавшись от подоконника, медленно направилась обратно в башню Гриффиндора, осознавая, что прогулка и разговор с Барти, несмотря на это внезапное и неприятное вмешательство, всё же пошли ей на пользу.       Тем временем в гостиной Гриффиндора происходило то, о чём Вивиан даже не подозревала. Наверное, к лучшему, что она не видела эту сцену. К тому моменту в гостиной уже собрались несколько студентов. Мэри Макдональд собиралась пойти в библиотеку, но передумала и уютно устроилась на ковре у огня, заплетая свои пышные афро-кудри в мелкие тугие жгутики с яркими разноцветными нитями. По её мнению, это придавало ей сходство с какой-то экзотической тропической птицей. Рядом с ней на низком пуфике сидел Питер, сжимая пухлыми пальцами горсть орехов и с жадным интересом наблюдая за её действиями, время от времени задавая наивные вопросы, которые были не менее забавными. Римус сидел чуть поодаль в кресле и проводил пальцем по подлокотнику. Марлин развалилась на диване, закинув ногу на ногу и небрежно обмахиваясь ярким глянцевым журналом, то и дело бросала быстрые взгляды на дверь в спальни мальчиков, куда вскользь прошли Джеймс и Сириус. С тех пор там не раздавалось ни звука, что очень настораживало. — Слышь, Марлин, — тихо, одними уголками губ, спросила Мэри, отрываясь от созерцания причудливого узора, что складывался на голове у Питера, который, сам того не замечая, кажется, уже задремал, прислонившись виском к её колену. — Чего они там, затихли-то? — А я почём знаю? — фыркнула Марлин и на мгновение замолчала, вспомнив перекошенное яростью лицо Лили, которое видела в коридоре. — …Джеймсу, я так думаю, скоро вообще не до смеха будет. Ты же знаешь, что они опять учудили? — Что, опять над Нюнчиком поиздевались? — сонно пробормотал Питер, не открывая глаз, и его пухлые щёки, набитые орехами, смешно оттопырились. — А чего они? Он сам виноват. Вечно ходит, нос воротит… И вообще, я слышал, он проклятия изучает… — Питер, заткнись, ради Мерлина, — резко оборвал его Римус, даже не поднимая головы. — И дожуй сначала. Не говори с набитым ртом.       И в этот самый момент дверь в гостиную, ведущая из коридора, с сухим, деревянным треском распахнулась. На пороге стояла Лили Эванс. И вид у неё был такой, что даже Питер, который, казалось, был не в силах оторвать голову от колен Мэри, мгновенно выпрямился, сглотнул и широко раскрыл свои и без того круглые глаза. Марлин, забыв о журнале, спустила ноги с дивана и выпрямилась.       Лили переступила порог, бледная как полотно. Её мантия сейчас была небрежно наброшена на плечи, а воротник блузки, выбившийся из-под ворота, был влажным, словно она только что умывалась, пытаясь смыть следы слёз или, что более вероятно, брызги какого-то мерзкого, вонючего зелья, которым её друзья-идиоты облили Северуса.       Она медленно прошла в центр гостиной и остановилась, уперев руки в боки. Её взгляд медленно обвёл всех присутствующих, и каждому, на ком он задерживался, казалось, что его насквозь пронзает ледяной, безжалостный ветер. — Где. Они. — произнесла она.       Мэри, сглотнув, инстинктивно прижала к себе голову Питера. Марлин медленно, словно во сне, подняла руку и, даже не глядя на дверь, ткнула пальцем в сторону спален мальчиков. И в этот момент, по какому-то зловещему, драматическому наитию судьбы, дверь в спальни мальчиков с тихим, осторожным скрипом приоткрылась.       Первым, бочком, стараясь просочиться как можно незаметнее, из щели показался Джеймс. Он успел сменить одежду, и теперь на нём была толстовка со львом на груди. Следом за ним вальяжно вышел Сириус. Он, в отличие от друга, выглядел так, будто ничего из ряда вон выходящего не произошло: на нём была простая белая рубашка с расстёгнутым воротом да тёмные брюки. Но спокойствие на его лице при виде Лили стремительно улетучилось, сменившись настороженным, оценивающим прищуром. — Эванс? — произнёс Джеймс, и его голос, который он явно пытался сделать бодрым, дрогнул, сорвавшись в какой-то писк на последнем слоге. — Что-то случилось?       Он осёкся. Потому что Лили вдруг двинулась. Она сделала шаг к нему, чего хватило, чтобы он инстинктивно отшатнулся назад, налетев спиной на Сириуса, который, впрочем, тоже не горел желанием вставать у неё на пути. — Что случилось?! — провизжала она, отчего Мэри и Питер испуганно втянули головы в плечи. — Ты у меня спрашиваешь, Поттер?! — Лили, послушай… — начал было Джеймс, выставляя перед собой ладони в примирительном жесте и делая ещё один крошечный, осторожный шаг назад, так что теперь он почти полностью скрывался за плечом Сириуса, который стоял, мрачно насупившись и сложив руки на груди, и смотрел на Лили. — Ты хоть понимаешь, что вы с ним сделали?! — продолжала она, и её голос зазвенел от подступающих слёз гнева, которые она, стиснув зубы, изо всех сил пыталась сдержать. — Ты хоть представляешь, что с ним сделало то зелье?! — она замолчала, переводя дыхание. — Мадам Помфри сказала, что ей потребуется не меньше трёх дней, чтобы снять все последствия!       Она с силой, почти грубо, толкнула его в плечо, и Джеймс, ошарашенный и раздавленный, не в силах вымолвить ни слова в своё оправдание, только отшатнулся. — Лили, родная моя, ну послушай же! — Джеймс сделал шаг к ней, протягивая руки. — Ну Снейп же первый начал! Я просто… я хотел его немножко проучить, чтобы он не задирал нос! Он же сам постоянно цепляется ко всем, говорит гадости про магглорождённых, и вообще… он злой ублюдок, и ты сама это знаешь! — Заткнись! — выкрикнула Лили. — Ты сделал это не потому, что ты благородный борец за права магглорождённых, — она выплюнула эти слова ему в лицо, словно пощёчину, — ты сделал это потому, что тебе скучно!       Руки Джеймса безвольно упали вдоль тела. Он уже хотел что-то сказать, но Лили перебила его. — Слышать даже ничего не хочу! Иди лучше разбей себе бошку с башни астрономии, может, тогда мозги на место встанут! Эгоист ёбаный, — прорычала она сквозь зубы последние слова и, развернувшись, подошла к двери выхода из гостиной. — И передай своей сестре, что я вернусь позже. Мне нужно… побыть одной. И, ради Мерлина, не смей за мной идти.       Дверь с глухим стуком захлопнулась за её спиной, пока Джеймс глядел ей вслед, не зная, что и делать. То ли побежать за ней, умолять на коленях прощения, то ли забить, будучи полностью уверенным в своей правоте. Хотя, честно признаться, после того, как его, словно котёнка, ткнули носом в его же пакость, он уже и пожалел, что затеял это. — Бля-я-ять, — простонал Джеймс, сев на корточки и закрыв лицо руками. — Пиздец, она ж меня теперь ненавидит. — Он судорожно вздохнул, запуская пальцы в свои и без того всклокоченные волосы. — Да брось, Джеймс, — Сириус похлопал друга по спине. — Лили у нас отходчивая, уверен, простит тебя. Если уж за это время, сколько бы мы ни творили всякую херню, она всё же не послала тебя нахуй окончательно. — Ну спасибо, утешил, — буркнул Джеймс, проведя рукой по лицу и повернув голову куда-то в сторону. — Ну получили вы заслуженно, — невозмутимо прозвучал голос Римуса, который даже не взглянул на них, что было его неким способом тихого злорадства: друзья влипли по самые уши, а Римуса, как зачастую бывало, никто не послушал, и вот теперь придётся этим двоим всю эту кашу разгребать. — А я говорил, что это плохая идея. — Римус, ну хоть ты не начинай! — взвыл Джеймс, протягивая последнее слово. — И без тебя тошно… — Ладно, Поттер, — сказал Сириус. — Хватит ныть. — Он на мгновение запнулся, криво усмехнувшись своим мыслям. — Сам знал, на что шёл.       Джеймс тяжело вздохнул, поднялся на ноги и, не глядя на друга, побрёл к лестнице, ведущей в спальни мальчиков. — Я в спальню, — буркнул он, не оборачиваясь. — На ужин не пойду.       Дверь за ним с глухим стуком захлопнулась, и было слышно только дыхание Римуса, который так и сидел в кресле, уткнувшись взглядом в пространство перед собой. Мэри, часто моргая, переводила взгляд с двери, за которой скрылся Джеймс, на остальных. — Ну и хуй с ним, — наконец сказала Марлин, откидываясь на спинку дивана и складывая руки на груди. — Идёмте жрать. — Ага, — тут же оживился Питер.       Римус наконец оторвал взгляд от стены и, устало потерев переносицу, почти неслышно вздохнул. — Идите, — сказал он тихо. — Я, пожалуй, здесь посижу. Что-то голова разболелась.       Марлин, закатив глаза, подхватила с дивана свою мантию. Опять недомогает? С чего бы? Она нахмурила свои светлые брови и вспоминала, как в прошлом месяце он точно так же исчез на несколько дней, а когда вернулся — бледный, осунувшийся, с новыми шрамами, которые он всегда так старательно прятал под длинными рукавами и высокими воротниками, но которые она, с её-то цепким, дотошным взглядом, всё равно замечала. Она, конечно, не была гением, но даже ей хватало ума понять, что обычная простуда не оставляет на коже таких рваных, глубоких, уродливых отметин, которые больше походили на следы от когтей какого-то дикого, неведомого зверя, чем на последствия безобидного чиха. И главное, что бесило её больше всего, что он молчал. Даже не заикался. Стоило только кому-нибудь, будь то она сама, или сердобольная Лили, или даже Джеймс, который в такие моменты становился до смешного серьёзным и непохожим на себя, попытаться аккуратно, издалека, прощупать почву, задать какой-нибудь невинный, казалось бы, вопрос, Римус тут же закрывался. Ну бывает же такое. Бывают же на свете люди, которые подхватывают насморк от одного только вида открытой форточки и которых мадам Помфри знает по имени и в лицо лучше, чем родную мать. Она пыталась убедить себя в этом, честно пыталась. Но чем дольше она наблюдала за Римусом, чем больше становилось этих его «недомоганий», тем яснее, тем очевиднее для неё становилось то, что его состояние не было похоже ни на одно известное ей, Марлин МакКиннон, заболевание. И, честно сказать, пугало её до чёртиков. Потому что если это не болезнь, то что? Что, чёрт возьми, с ним такое?! — Ладно, Люпин, как знаешь, — всё же отмахнулась она, ведь что он ей скажет, если начнёт спрашивать? Ничего нового всё равно ведь не услышит.       Прошло, наверное, около двадцати минут, а может, и чуть больше и Вивиан, погружённая в свои мысли и в ворох переживаний, совсем потеряла счёт времени, бродя по замку, пока ноги не принесли её обратно к портрету Полной Дамы. Та, завидев знакомое лицо, лишь томно вздохнула и, не дожидаясь пароля, который Вивиан, по-хорошему, должна была бы назвать, но который напрочь вылетел у неё из головы, нехотя отворилась, впуская её в гостиную. Внутри было на удивление тихо. Даже вездесущие первокурсники, что обычно до самой ночи резались в плюй-камни и взрывающиеся карты, куда-то запропастились. Лишь в кресле у самого огня сидел Сириус.       Он не услышал её шагов или сделал вид, что не услышал, и продолжал сидеть неподвижно, погружённый в свои мысли.       Вивиан на мгновение замерла у входа, раздумывая, не стоит ли ей просто улизнуть в спальню и не нарушать этот его внезапный, такой редкий покой. Она всё ещё злилась на него. Злилась за ту дурацкую, нелепую сцену, что он устроил, а потом, как ни в чём не бывало, сбежал, оставив её одну разбираться с тем ураганом чувств, что он сам же в ней и поднял. Но, с другой стороны, после разговора с Марлин и прогулки с Барти её гнев как-то притупился. Она вздохнула и, решив, что прятаться от него — это как-то по-детски, шагнула в гостиную, нарочно ступая чуть громче, чем обычно, чтобы он её услышал.       Сириус, повернув голову, уставился на неё, да с такой радостью, что глаза заблестели, но тут же взял себя в руки, и его губы тронула привычная, чуть ленивая ухмылка. — О, вернулась, бродяжка, — сказал он, на первый взгляд беззаботно, хотя Вивиан, хорошо его знавшая, уловила в нём какую-то фальшивую, натянутую нотку. — А ты, я смотрю, прямо-таки счастлив, — она прошла к дивану, стоявшему напротив его кресла, и, опустившись на него, устало вытянула ноги. Бросив короткий взгляд в сторону лестниц, ведущих в спальни, она спросила: — А где все?       Сириус тяжело, как-то по-стариковски вздохнул и запустил пятерню в свои волосы. — Потому что Лили устроила ему тут… — он на мгновение запнулся, подбирая слово, — …вендетту. Кричала так, что, клянусь Мерлином, у меня до сих пор в ушах звенит. Сказала, что он эгоист ёбаный, что он чуть не покалечил этого сального ублюдка Снейпа своим тупым розыгрышем.       Вивиан, услышав это, выругалась сквозь зубы. Так вот оно что. Значит, Джеймс всё-таки допрыгался. Она, с одной стороны, была зла на брата. Ну сколько можно, в самом деле? Он уже не первокурсник, чтобы мериться со Снейпом, у кого палочка длиннее. А с другой стороны, она знала, что Лили, при всей её правоте, умеет быть жестокой в своём гневе. И что Джеймсу сейчас, наверное, хреновее некуда, и он сидит там, в спальне, один, и рвёт на себе волосы от осознания того, какую глупость он опять сотворил. Ей вдруг стало его жаль. Родители всегда учили их, что бы ни случилось, какие бы идиотские ошибки они ни совершали, они должны держаться друг за друга. Семья — это самое главное. А Джеймс, при всех его заскоках, был её семьёй. И самым близким, самым родным человеком в этом замке. — Ладно, — выдохнула она, потирая переносицу. — С Джеймсом я потом сама поговорю. И с Лили тоже. А ты… — она подняла на него взгляд и, чуть помедлив, добавила, — …ты тоже хорош. Мог бы и остановить его, а не бегать за компанию. — Я пытался, — буркнул Сириус. — Но ты же знаешь своего братца, его хер что остановит.       Она вдруг вспомнила слова Марлин, то, как подруга, сверкая глазами, убеждала её «просто заглянуть одним глазком». Она закрыла глаза, набираясь смелости. Чувствовала себя отвратительно, на секунду представив, что сейчас будет копаться в чьём-то нижнем белье. Она сосредоточилась, пытаясь сделать то, чему её, по сути, никто и никогда не учил. Она попыталась представить себе ту самую невидимую дверь в его сознание. Она напряглась, затаила дыхание, но вместо ожидаемого потока мыслей, образов или чувств она наткнулась на какую-то стену. И она, как ни старалась, не могла пробиться сквозь этот барьер, не могла уловить ни единого отголоска, ни единого проблеска его истинных чувств.       Она была так сосредоточена на этом своём бесплодном, дурацком занятии, что совершенно забыла о том, как это выглядит со стороны. Она просто сидела, не отрываясь, глядя на него широко раскрытыми, немигающими глазами, и, наверное, походила сейчас на сумасшедшую. И он, разумеется, это заметил. Его бровь медленно поползла вверх, а на губах заиграла ухмылка. — Эй, Поттер, — окликнул он, заставив её вздрогнуть и вынырнуть из своего транса. — Ты чего это так на меня уставилась? У меня что, на носу чернильное пятно? Или, может, — он чуть подался вперёд, и его серые глаза опасно сверкнули, — я стал настолько неотразим, что ты потеряла дар речи?       Вивиан почувствовала, как её щёки снова заливает румянец. Она поняла, что попалась. Что он заметил её странный, изучающий взгляд, и теперь, конечно же, не упустит случая над ней поиздеваться. И единственным её спасением в этой ситуации было… повести себя ещё более глупо и нелепо, чтобы хоть как-то замаскировать свой провал. — Да, Блэк, — выпалила она, не успев даже толком подумать, что именно она говорит, и от собственной тупости ей тут же захотелось провалиться сквозь землю. — Ты стал настолько неотразим, что я пытаюсь понять, как при такой харизме и красивой мордашке можно быть таким придурком.       Сириус, откинувшись на спинку кресла, запрокинул голову и расхохотался. Вивиан, глядя на него, чувствовала, как от стыда у неё горят не только щёки, но и кончики ушей, но вместе с тем, помимо её воли, на её собственных губах тоже начала расцветать улыбка. Он смеялся так заразительно, что устоять было невозможно. — Вот это да, Поттер, — выдохнул он наконец, отсмеявшись. — Даже так? Ладно, ладно, не дуй губки, пойдём лучше, а? А то скоро ужин заканчивается. Знаешь, пока слушаешь, как тебя смешивают с говном, аппетит разыгрывается.       Он поднялся с кресла и, потянувшись, хрустнул затёкшими плечами, а затем, как ни в чём не бывало, протянул ей руку. Вивиан на секунду замешкалась, глядя на его раскрытую ладонь и обратив внимание на тонкую, выступившую под кожей голубоватую венку. Она вспомнила, как несколько часов назад точно так же проигнорировала этот жест, но сейчас глубоко вздохнула и, поборов остатки сомнений и глупой, девчачьей гордости, вложила свою ладонь в его. Его пальцы тут же крепко, уверенно сжали её руку, и по телу, от макушки до самых пят, пробежала волна обжигающего, щекочущего тепла. Он помог ей подняться с дивана, и они вместе направились к выходу из гостиной.       Когда они вошли в Большой зал, ужин был в самом разгаре. Гул голосов, звон посуды и взрывы смеха сливались в ту самую, привычную уху какофонию. Сириус, который, казалось, совершенно оправился и от недавней взбучки, и от их неловкой сцены у камина, шагал чуть впереди, засунув руки в карманы брюк. Вивиан шла следом, всё ещё чувствуя какое-то странное, щемящее послевкусие от их разговора и от того, как легко и непринуждённо он только что рассмеялся над её глупой, совершенно идиотской фразой. Она потихоньку злилась на саму себя за эту неловкость, за то, что так глупо попалась на его подначку. За столом Гриффиндора их уже ждали. Мэри, уже успевшая наложить себе полную тарелку, что-то с жаром втолковывала Марлин, которая, развалившись на скамье и подперев щёку кулаком, слушала её с выражением ленивого, снисходительного внимания на лице. Питер, который сидел рядом с ними, методично, с каким-то отстранённым, механическим упорством уничтожал порцию запечённой картошки, изредка поддакивая Мэри невпопад и с набитым ртом. Римуса, как и следовало ожидать, не было, — видимо, он и впрямь решил не выходить из спальни, как, собственно, и Джеймс, который остался там же и тихо страдал по известной причине.       Едва они уселись, Вивиан — рядом с Марлин, а Сириус — напротив, рядом с Питером, как разговор, до этого вертевшийся вокруг каких-то последних новостей, резко переменил русло на конкретно одну из них. — Ну что, — начала Мэри, откладывая вилку и обводя собравшихся горящим, полным предвкушения взглядом. — Вы хоть помните, какой завтра день?! — Вторник, — меланхолично отозвался Питер, не поднимая глаз от своей тарелки и отправляя в рот очередной кусок картофелины, густо политой подливкой. — День Зельеварения. Слизнорт обещал контрольную. — Да при чём тут Зельеварение, Питер, боже ты мой! — Мэри всплеснула руками, и её многочисленные браслеты, позвякивая, съехали к локтю. — Завтра — четырнадцатое февраля! День Святого Валентина! Вы чего? — А-а-а, — разочарованно, даже как-то обречённо протянул Питер, и его лицо тут же скисло, а плечи поникли. Он снова уткнулся в свою тарелку и пробормотал себе под нос что-то неразборчивое, но, судя по тону, крайне нелестное в адрес этого самого Святого Валентина и всех, кто придумал этот праздник. — О, Мерлин, Мэри, только не начинай, — Марлин сдавленно простонала, закатив глаза, и откинулась на спинку скамьи, прикрывая глаза ладонью. — Каждый год одно и то же. Терпеть не могу. Один раз мне на втором курсе прислали поющую, представляешь? Она орала на всё крыло. Я её потом еле порвала, чтоб замолчала. — А по-моему, это романтично, — мечтательно протянула Мэри, и её глаза, устремлённые куда-то к зачарованному потолку, затуманились. — Ну, вернее, было так красиво! Везде розовые лепестки, и эти крошечные птички под потолком осыпали всех конфетти. — А ты, Мэри? — начала Марлин. — Как думаешь, тебе-то кто-нибудь валентинку подарит? Я слышала, один мой знакомый когтевранец на тебя глаз положил… такой, с тёмными волосами, нахальный… — Что?! — Мэри поперхнулась соком и закашлялась, и её щёки, смуглые и обычно такие матовые, залились ярким, пунцовым румянцем. — Ты о ком это?! А ну, колись, МакКиннон! — Да есть тут один… — протянула Марлин, явно наслаждаясь произведённым эффектом и растягивая слова, словно ириску. — Фамилию не скажу. Но он, кажется, неравнодушен к квиддичу. И к хорошеньким девушкам с пышными кудрями. — Она подмигнула Мэри, и та, возмущённо фыркнув, швырнула в неё салфеткой, которую Марлин, впрочем, ловко поймала на лету. — А я вот, — подал голос Сириус, — не думаю, что нашей дорогой Марлин стоит ждать валентинку, разве что, только от… как там её… — он на мгновение задумался, театрально постукивая пальцем по подбородку, — …от Доркас Медоуз! Ну, той самой охотницы из Слизерина, которая, говорят, элитно флиртует с тобой на каждом матче. Может, тебе и правда стоит сменить спектр, а, Марли? Раз на тебя засматриваются такие классные девчонки?       Мэри, прижимая ладонь ко рту, давилась от смеха, а Питер, который, кажется, только сейчас понял всю соль шутки, выпучил глаза и уставился на Марлин с таким выражением, будто впервые её увидел. Вивиан, глядя на всё это, тоже не могла сдержать улыбки. Она видела, как Сириус, довольный своей шуткой, подмигнул ей через стол.       Марлин же, вопреки ожиданиям, ничуть не смутилась и даже не разозлилась. Она лишь царственно, с видом оскорблённой королевы, поправила свой светлый хвост, перекинув его через плечо, и, чуть прищурившись, смерила Сириуса уничтожающим взглядом, который, впрочем, не возымел ни малейшего эффекта. — Ну, знаете ли, — произнесла она с таким достоинством, что даже Сириус на мгновение опешил, — Доркас, конечно, та ещё змея подколодная, но хотя бы красивая. И с чувством юмора у неё, в отличие от некоторых, полный порядок. Не то что вы, олухи, — она обвела широким, насмешливым жестом Сириуса и Питера. — Только и можете, что зубоскалить. — А я-то тут при чём?! — возмутился Питер, растерянно переводя взгляд с одного спорщика на другого. — А ты, Петтигрю, на всякий случай, — небрежно бросила Марлин, отмахиваясь от него, как от назойливой мухи. — На будущее. Чтобы привыкал. — Да ладно вам, ребят, — примирительно сказала Мэри. — По-моему, это так мило! Ну, что ты нравишься Доркас. Может, она на самом деле очень ранимая и нежная, просто притворяется такой. — Ага, нежная, — хмыкнула Марлин. — Как бладжер по затылку. Нет уж. Я, конечно, польщена, но менять спектр своих предпочтений только ради того, чтобы соответствовать чьим-то там стереотипам о моём стиле, я не собираюсь. Мне так, знаешь, проблем хватает.       Вивиан, слушая эту перепалку, невольно улыбнулась. Её взгляд на мгновение задержался на Сириусе, который, всё ещё посмеиваясь, слушал очередную колкость Марлин в адрес несчастного Питера. Их глаза встретились, и он, чуть заметно, одними уголками губ, улыбнулся ей. Она поспешно отвела взгляд, уткнувшись в свою тарелку.       Ужин подходил к концу. Тарелки, одна за другой, исчезали со столов, уступая место десертам. Постепенно, один за другим, студенты начинали расходиться по своим гостиным, и Большой зал понемногу пустел, наполняясь той особенной, сонной тишиной, какая всегда наступает в конце дня. Вивиан устало потёрла виски и, подавив зевок, поднялась со скамьи. — Ну что, девчонки, — тихо сказала она, обращаясь к подругам, которые всё ещё о чём-то негромко переговаривались, — я, пожалуй, пойду. Спать хочу, сил нет. Этот день меня доконал. — Иди-иди, — кивнула Мэри. — А мы с Марлин ещё посидим немного.       Она попрощалась с ребятами. Сириус, прощаясь, легонько сжал её локоть, заставив её снова покраснеть, и, выйдя из Большого зала, она не спеша направилась к башне Гриффиндора. Коридоры были пусты и тихи, лишь изредка где-то вдалеке слышались приглушённые шаги студентов да тихое, монотонное гудение портретов, которые, казалось, тоже готовились ко сну. У портрета Полной Дамы никого не было. Та, завидев Вивиан, лишь сонно моргнула и, пробормотав себе под нос что-то неразборчивое, отворила проход.       В гостиной было темно. Лишь догорающие угли в камине отбрасывали на ковёр и стены причудливые, багровые отсветы. В спальне было тихо. Персефона, почувствовав присутствие хозяйки, приоткрыла один глаз и, сладко, протяжно зевнув, снова уткнулась носом в хвост. Вивиан быстро переоделась в мягкую фланелевую пижаму, скользнула под прохладное одеяло и закрыла глаза.