Глава 20. Апрельская надежда

      Барти возвратился в гостиную Слизерина одним из первых в тот апрельский вечер. Мантию он, как обычно, сбросил на спинку зелёного, кожаного дивана у камина, на который он сел следом. Пальцы машинально гладили подлокотник. Руки ещё помнили холодок после длительной прогулки у озера. В сложенном из грубого, почерневшего камня очаге потихоньку потрескивали. У высокого стрельчатого окна, за которым чернела тёмная гладь Чёрного озера, сидел Регулус Блэк.       Младший Блэк держался с тихой, практически невидной грацией: такой, коию замечаешь, лишь когда наблюдаешь долго и пристально. Вот и теперь он подогнул под себя ногу и задумчиво перелистывал старый, обтрепанный том в кожаном переплете. Свечка на резном столике озаряла его лицо. От него, как всегда, шло спокойствие, что Барти временем находил почти раздражающим. — Ты сегодня поздно, — Заметил Регулус, не поднимая головы от книги. Его голос звучал ровно и почти не нарушал тишины. — Гулял, — немногословно отозвался Барти, откидываясь на спинку дивана. Он уставился в потолок, где в полумраке терялись тяжкие неподвижные своды, и ощущал лёгкую усталость напополам с каким-то ненормальным удовлетворением, что сейчас не хотелось озвучивать. — С Поттер? — Регулус наконец приподнял глаза. В них промелькнул быстрый, яркий огонёк любопытства, однако он тут же спрятал его за учтивым безразличием. — А с кем же ещё? — Барти ухмыльнулся уголками губ. Пальцы, возлежавшие на подлокотнике, едва ощутимо дрогнули. — Извини, что уделил тебе время. Думал, ты захочешь побыть один, а я не хотел мешать.       Регулус пожал плечами и вернулся к книге. Его длинные, бледные пальцы перевернули страничку с той осторожной, практически благоговейной медлительностью, с какой он обращался со всеми книжками в этой гостиной. — Мне не привыкать. Эван, как обычно, пропал в неизвестном направлении. Сказал, что ему нужно «кое-что обдумать». Звучало не слишком обнадёживающе. — Это в принципе для него, не редкость, — скупо подметил Барти. Припомнились последние слова Розье из их последнего разговора, и они оставили горький осадок, от какого до сих пор было муторно.       Они замолчали. Мерное трещание дров да едва слышный шорох страниц заполняли тишину. Барти глядел на пляшущее пламя, но созидал пред собой лицо Вивиан. Её перевязанную белым бинтом руку. Он сжал челюсти. Теперь Розье ещё и позориться будет, что его ударила девчонка.       Он так сильно ушёл в свои мысли, что не сразу заметил, как Регулус поднял голову и теперь смотрит на него с лёгким беспокойством. — Барти, — позвал тот чуть громче обычного, нарушив молчание. — У тебя всё в порядке? — Всё нормально, — он провёл рукою по лицу, пробуя стереть с него застывшее выражение. — Просто устал. День выдался долгий.       Он уже открыл рот, дабы сменить тему: спросить про зельеварение или про подготовку к следующему матчу, когда тишину прервал громкий грохот. Тяжёлая, окованная железом дверь врезалась в каменную стену. С потолка посыпалась серая пыль.       На пороге стоял Эван Розье.       Барти резко распрямился на диване, обернув голову к двери. Регулус вздрогнул, едва не выронив книгу, и уставился на друга широко открытыми глазами.       Выглядел Эван ужасно. Его бледное лицо перекосилось от ярости, смешанной с унижением, почти детским, если честно. Светлые, обычно аккуратно зачёсанные волосы взлохматились и торчали во все стороны, будто он только что вылез из драки или из-под очень грязного заклинания. Его мантия, рубашка, брюки, лицо, руки — всё покрывали жирные, отвратительно поблёскивающие в свете камина подтеки какой-то густой, клейкой субстанции гадкого болотно-зелёного цвета с металлическим отливом. Она медленно стекала с подола мантии на каменный пол, оставляя грязные лужицы. От Эвана разило тухлыми яйцами и болотной тиной. Вонища мгновенно заполнила гостиную, перебив привычный запах дыма и старых книг.       Стало слышно, как в подземных коридорах монотонно капает вода с потолка.       Барти неспешно приподнялся с дивана. Его бровь поползла вверх, на губах заиграла лёгкая усмешка, которую так часто замечала Вивиан. — Розье, — Протянул он, и в голосе явственно прозвучало плохо скрываемое удовольствие. — Какого Мерлина с тобой стряслось? Ты похож на выпотрошенную жабью икру, которую забыли в котле с неудачным зельем на пару недель.       Эван издал приглушенный рык. Его лицо залилось багровой краской, ярко контрастирующей с мерзкой зеленью на щеках и подбородке. Он шагнул в гостиную, с мантии шлёпнулась ещё одна липкая капля. — Не остри, Крауч, — Прошипел он. Голос дрожал от злобы, побелевшие пальцы сжимали подол перепачканной мантии. — Тебе бы не мешало знать, кто это устроил. — Он сделал ещё шаг к дивану, поскользнулся на собственной луже и едва не упал на пол, в последний момент удержав равновесие за спинку кресла. — Блэк это.       Регулус вздрогнул. Его брови сошлись на переносице глубокой складкой, бледные губы поджались в тонкую линию, при упомянании брата. — Сириус? — тихо переспросил он. — А кто же ещё?! — Взревел Эван, размахивая руками. Брызги зелёной жижи полетели во все стороны. Одна, особо крупная, шлёпнулась прямо на раскрытую книгу Регулуса, оставив на пожелтевших страницах безобразное липкое пятно. — Я шёл по коридору, никого не трогал, и вдруг откуда-то сверху, с крыши, на меня опрокинули целый котёл этой дряни! Я даже увернуться не успел! А когда вылез из-под этой горы отходов, весь перепачканный, вонючий как тролль, услышал его смех! Он стоял на крыше и ржал как ненормальный, показывая на меня пальцем! А потом просто растворился в воздухе, будто его и не было.       Он замолчал, тяжело дыша. Грудь вздымалась, ноздри гневно раздувались, кулаки сжимались и разжимались так, что хрустели костяшки.       Барти выслушивал эту сбивчивую, полную ярости тираду, и его губы дрогнули. Уголки рта поползли вверх, из груди вырвался тихий, сдавленный смешок. Он попытался сдержаться: прижал кулак ко рту, закашлялся, делая вид, что просто першит в горле, но было поздно. Смех скоро перешел в громкий, заливчатый хохот; Барти откинулся на спинку дивана и расхохотался в голос, запрокинув голову и схватившись за живот. У него выступили слёзы. — Ты бы себя видел! — выдохнул он, вытирая глаза. — Розье, это шедевр! Я, конечно, всегда считал Блэка тем ещё идиотом, но тут он превзошёл самого себя. — Чего ты ржёшь?! — Взвизгнул Эван, топнув ногой. Из-под подошвы ботинка брызнула очередная волна зелёной жижи. — Ты, блять, на чьей стороне Он меня опозорил на весь замок! — Да на твоей! — Барти вытер мокрое от слёз лицо, но улыбка всё ещё не сходила с лица. — Просто согласись, это было эффектно. Не ожидал от Блэка такой изобретательности. Обычно он предпочитает лобовую атаку, а тут целое представление. — Он это заслужил, — Процедил Регулус, отрывая взгляд от испорченной книги. Его тёмные глаза смотрели на Эвана с нескрываемой холодностью. — Своими словами. Насчёт Вивиан. — Ах, вот как! — Эван резко повернулся к нему. Его лицо исказилось гримасой. — Значит, ты тоже на её стороне? Твой братец, который тебя предал, покрывает какую-то гриффиндорскую шлюху, а ты его защищаешь? — Он сплюнул на пол; зелёная слюна растворилась в лужице на каменных плитах. — Вы оба с ума сошли! — Эван, прекрати, — Тихо, но твёрдо произнёс Барти. Его лицо, только что сиявшее от смеха, снова стало холодным. — Регулус здесь ни при чём. И не надо было её оскорблять. Ты знал, на что шёл.       Эван сделал шаг к Барти, и от него снова повеяло тухлыми яйцами и болотом. — Значит, ты тоже заодно с Блэком? Вы спелись? Решили меня проучить? Защитить честь Поттер? — Он презрительно скривил губы, и его лицо стало похоже на злую, перекошенную маску. — Я не заодно с Блэком, — Голос Барти прозвучал ледяным. — Я вообще его терпеть не могу, ты это прекрасно знаешь. Но то, что он сделал сегодня, было справедливо. Ты перешёл черту, Эван. Карма — штука неприятная, настигает рано или поздно. — Карма? — Глаза Эвана сузились. — Так вот чего ты ждал? Пока какой-то поганый Блэк накажет меня вместо тебя, потому что у тебя, у «самого умного и рассудительного» Крауча, кишка тонка заступиться за свою девку? Боишься, что если встанешь на мою сторону, она с тобой не переспит? — Заткнись. — Процедил Барти, поднимаясь с дивана. Его сжатые в кулаки пальцы дрожали. — А что? — Эван заметил его состояние и усмехнулся; в этой усмешке, несмотря на жалкий вид, проскользнуло победное самодовольство. — Ты считаешь, она тебя любит? Она просто ищет выгоду. А Блэк всегда рядом. Всегда готов прийти на помощь. — Он отступил на шаг к лестнице, ведущей в спальни, и добавил ехиднее, понизив голос: — Вот переспит она с ним, тогда, может, до тебя дойдёт, Крауч. А пока наслаждайся тем, что твою девушку защищает другой. И не удивляйся потом, когда она решит, что он получше тебя.       Эван резко развернулся и, шаркая ногами по залитому зелёной жижей полу, устремился к лестнице. Через секунду раздался его тяжёлый топот по ступеням, а затем, громкий хлопок двери, от которого вновь задрожали стены гостиной.       Барти стоял посреди гостиной и не мог пошевелиться. В висках пульсировало — тупо, тяжело, навязчиво. А в груди, там, где он совсем недавно думал, что навёл наконец порядок, медленно закипала ярость. Глухая, вязкая, поднималась откуда-то из живота и растекалась по рёбрам. Пальцы дрожали, хотя он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Ему хотелось догнать Эвана и вмазать по этой самодовольной, перекошенной гримасе, так, чтобы тот надолго забыл, как дышать. — Идиот, — прошипел он сквозь зубы. Слова вышли глухо, будто из-под толщи воды, не до конца прорвавшись наружу. Он и сам не понял, кому это адресовано — Эвану, который уже наверняка был далеко, или себе, за собственную наивность.       Регулус сидел в глубоком кресле. Он осторожно, двумя пальцами, подцепил испорченную книгу за краешек переплёта, брезгливо поморщился и, перегнувшись через подлокотник, аккуратно положил её на пол, подальше от лужи, которая медленно расползалась по каменным плитам. Лицо у него в мерцающем свете камина оставалось бледным, почти безмятежным, только в глазах застыла лёгкая тень тревоги. Её бы заметил разве что очень внимательный взгляд. — Он просто зол, Барти, — произнёс Регулус тихо, вытирая пальцы о край мантии. — И унижен. Сириус… мой брат на этот раз явно перешёл все границы. Эван не умеет проигрывать. Ты же знаешь, какой он. — Это не оправдание, — отрезал Барти, не поворачивая головы. Он смотрел на пляшущее пламя в камине, но видел совсем другое — измазанное зелёной слизью лицо Эвана. Его слова до сих пор жгли, въедались под кожу едкой кислотой. «Вот переспит она с ним, тогда, может, до тебя дойдёт, Крауч…» — эта фраза прокручивалась в голове и не давала покоя. — Ты же не веришь ему? — В голосе Регулуса проскользнула едва уловимая нотка неуверенности. Он поднялся с кресла и, осторожно обойдя зловонную лужу, приблизился к дивану, остановившись в шаге от Барти. — Сириус, конечно, идиот, таких поискать. Но Вивиан… она совсем другая. Она предана тебе. — Я знаю, — выдохнул Барти. Выдох вышел тяжёлым, почти надрывным, будто он только что закончил изнурительный марафон по бесчисленным лестницам Хогвартса. Он провёл дрожащей рукой по волосам, взъерошивая их, и наконец повернулся к Регулусу. В его глазах, обычно спокойных и непроницаемых, сейчас плескалась странная смесь боли и неуверенности, которую он старательно прятал от всех и от себя самого в первую очередь. — Я знаю, что она не способна на предательство.       Он произнёс это вслух, но слова прозвучали неубедительно. Даже для него самого. В голове крутилась одна мысль, как заевшая пластинка: Сириус всегда рядом. Всегда готов прийти на помощь. Всегда первый, кому она отправляет сову, когда ей плохо. Этот факт сидел в нём прочно, как заноза.       Барти резко опустился на диван, откинулся на спинку и закрыл глаза. Веки горели. Под ними, в мерцающей темноте, всплывало её лицо: испуганное — когда она рассказывала ему о своём даре; радостное — когда улыбалась ему в Хогсмиде, полная беззаботного счастья; виноватое — когда показывала перевязанную руку, скрывая причину. «Гнал бы ты эти мысли, Крауч», — приказал он сам себе. Внутри всё сжималось от одной только вероятности, что Эван, пусть и в запале, мог быть хотя бы отчасти прав. «Она выбрала тебя. Она сказала, что любит. И она не лгала. Ты же чувствуешь это — когда целуешь её, когда держишь её руку. Она не умеет лгать, не умеет притворяться. В отличие от тебя». Последняя мысль пронзила его особенно остро, добавив горечи. — Барти? — Голос Регулуса прозвучал совсем рядом, мягкий, встревоженный. Тёплая, сухая ладонь легла ему на плечо. — Всё будет хорошо. Ты сам сказал: карма — штука неприятная. Эван получил по заслугам. А ты просто будь рядом с ней и не слушай никого.       Барти открыл глаза и посмотрел на Регулуса: на его тонкое, бледное лицо, на тёмные, полные искренней, почти детской веры глаза. На душе стало чуть легче. Он молча кивнул. Регулус понял без слов, убрал руку и отошёл к своему креслу, осторожно перешагивая через лужи, оставленные мерзким зельем. — Пойду приму душ, — глухо сказал Барти, поднимаясь с дивана. — Вонь от Эвана до сих пор в носу стоит. — Иди, — кивнул Регулус, беря с полки другую книгу, с верхнего стеллажа, куда брызги не долетели. — Я посижу ещё.       Барти направился к лестнице, ведущей в спальни. Каждый шаг давался с трудом: ноги будто прилипали к каменным плитам, и он физически ощущал тяжесть собственного тела, усталость, гнев и этот мерзкий осадок от слов Эвана. Казалось, даже самое сильное заклинание очищения не смогло бы его убрать. «Не сможет такого случиться», — снова повторил он про себя, поднимаясь по ступеням и цепляясь за эту мысль: «В Вивиан я уверен. Она другая».        Несколько дней после того вечера прошли для Вивиан как в тумане. Она ходила на занятия, отвечала на вопросы, даже пару раз улыбнулась шуткам Мэри за завтраком, но всё это было будто не с ней. Будто она наблюдала за собой со стороны и до неё доносились только приглушённые, ничего не значащие обрывки чужой жизни.       Живой была только ночь. Когда гостиная Гриффиндора пустела, факелы на стенах гасли один за другим, и в камине оставались только угли: красные, дышащие жаром, но уже не дающие света. Тогда она закутывалась в плед и садилась на диван. И Сириус садился рядом. Не спрашивал ни о чём, не пытался её развеселить или втянуть в разговор. Просто сидел плечом к плечу, и его дыхание было таким же, как у неё — сбивчивым. Они смотрели на догорающие угли и молчали. О страхах, которые сжимали горло по ночам, когда она просыпалась от того, что в голове снова чей-то голос, не её, чужой, липкий. И о письме от родителей, которое пришло ещё вчера утром и до сих пор лежало в сумке нераспечатанным.       Она носила его с собой весь день. На Трансфигурацию, на Зелья, в Большой зал. Конверт из плотной желтоватой бумаги с гербом Министерства магии в углу жег бок через ткань сумки, напоминал о себе каждый раз, когда она перекладывала учебники. Вивиан несколько раз доставала его, вертела в руках, смотрела на аккуратный мамин почерк — «Мисс Вивиан Поттер, Башня Гриффиндора, Школа Чародейства и Волшебства Хогвартс» — и снова прятала.       Сегодня в библиотеке, в дальнем углу у запылённого окна, она наконец решилась. Сердце колотилось так, что, казалось, мадам Пинс услышит и выгонит за нарушение тишины. Но библиотекарша даже не подняла головы от своих записей, сидела за кафедрой и что-то скрипела пергаментом, не обращая внимания на двух шестикурсников, которые спорили о свойствах лунного камня у стеллажа с зельями.       Персефона, которую Вивиан прихватила с собой, потому что та всё равно спала на кровати и мешать не собиралась, с брезгливым видом обнюхала стопку книг по истории магии. Фыркнула, чихнула от пыли и грациозно запрыгнула на подоконник, отвернувшись к стеклу. Снаружи был виден покрытый инеем внутренний двор: голые ветки кустов, замёрзший фонтан, серая стена башни, по которой ползла тень. Кошка демонстрировала полнейшее равнодушие к происходящему и к переживаниям хозяйки.       Вивиан сидела, обхватив голову руками, и смотрела на конверт. Во рту пересохло, пальцы дрожали так, что она едва смогла подцепить край печати. Она никогда не боялась писем от родителей. На первом курсе плакала от каждого, на втором, перечитывала по три раза перед сном. Сейчас же, после того как Дамблдор связался с ними, после его тихого «ваша дочь обладает редким даром, который, увы, может быть опасен», она боялась того, что могло оказаться внутри. Боялась, что мама напишет: «Мы не знаем, как тебе помочь». Или что папа придумает какой-то опасный, дурацкий план, который подвергнет риску всех. Или что они решат забрать её из Хогвартса.       Она сломала печать. Старый воск хрустнул, рассыпался на несколько кусочков, и один из них упал на стол, оставив на пергаменте жирный красный след.       Из конверта выскользнул плотный, сложенный в несколько раз лист пергамента, исписанный мелким, аккуратным маминым почерком, а вместе с ним — два небольших пожелтевших клочка бумаги. Судя по неровным, рваным краям, их вырвали из какой-то старой тетради или блокнота. Бумага была тонкой, почти прозрачной на просвет, с коричневыми пятнами по краям: то ли от времени, то ли от кофе. Исписана с обеих сторон чужим почерком: более старомодным, с изящными завитушками и торопливым, будто тот, кто писал, боялся не успеть высказать самое важное, пока мысль не угасла.       Вивиан, затаив дыхание, развернула мамино письмо.       Сначала она читала быстро, пробегая глазами строчки, выхватывая отдельные слова: «письмо получили», «говорили с Дамблдором», «нашли кое-что». Потом, когда смысл начал проступать, замедлилась, перечитывая каждую фразу по два раза.       «Твоя бабушка Изабель действительно вела дневник. Несколько толстых тетрадей».       Вивиан выдохнула. В груди отпустило. Не до конца, но хотя бы перестало давить.       «Дневник этот не в Англии. В конце двадцатых годов она отослала его в Америку, к своим кузинам — Тине и Куинни».       Она перечитала этот абзац трижды. Америка. Нью-Йорк. Какие-то дальние родственники, которых она никогда не видела. Бабушка, которая испугалась за семью и спрятала свои записи за океаном, подальше от шума войны и подозрительных глаз.       «Этим летом мы всей семьёй отправимся в Америку».       Вивиан опустила письмо на стол. Руки дрожали. Она смотрела на строчки, но видела перед собой другое: огромный город, который она знала только по маггловским фильмам, которые Джеймс стащил у отца. Высокие здания, жёлтые такси, толпы людей. И где-то там, среди этого хаоса, живёт женщина, которая помнит её бабушку. Которая, возможно, хранит в шкафу стопку старых тетрадей. Или уже выбросила их. Или умерла.       Она не заметила, как по щекам потекли слёзы. Горячие, мокрые, они капали на пергамент, расплывались, делали чернила бледнее. Вивиан не вытирала их. Сидела и смотрела на пожелтевшие листочки, на торопливый, почти испуганный почерк бабушки, и перед глазами вставала картинка: молодая женщина, сидит при свете свечи в чужой стране, где всё чужое: дома, улицы, лица. И пытается облечь в слова то, что сводит её с ума. Пытается найти объяснение голосам, которые не стихают ни днём, ни ночью.       Персефона спрыгнула с подоконника, подошла к её ногам, потёрлась о лодыжку. Вивиан не заметила. Она осторожно, боясь порвать истлевшую бумагу, взяла один из клочков.       «…Эти голоса хуже всего. Они не стихают. Ни днём, ни ночью. Я уже почти не помню, каково это — слышать только свои мысли, быть наедине с собой. Куинни говорила, что умеет «закрываться»: представляет, что она в комнате с толстыми, звуконепроницаемыми стенами, и это помогает ей отгородиться от внешнего шума. А я пытаюсь представить себе Чёрное озеро. Будто я сижу на самом дне, и вокруг — тишина, полная, оглушающая. Ничего, кроме тяжёлой холодной воды, которая давит на уши, и только моё сердце бьётся ровно, глухо… Иногда это помогает, приносит временное облегчение. Иногда — нет, и тогда голоса прорываются сквозь любую защиту…»       Вивиан сидела с этим письмом в руках и не знала, плакать ей или смеяться. С одной стороны, родители нашли что-то: эти обрывки, эти строчки, где бабушка пыталась описать свой ужас почти теми же словами, которыми сейчас сама Вивиан могла бы описать свой. С другой стороны, дневник был в Америке. За океаном. У каких-то дальних родственников, которых она никогда не видела.       Персефона на подоконнике вдруг перестала вылизывать лапу и уставилась на хозяйку своими жёлтыми глазищами. Кошка смотрела так пристально, будто ждала, что Вивиан сейчас что-то сделает. Вскочит, побежит, начнёт действовать. Но Вивиан сидела и перечитывала мамины строчки снова и снова, пока слова не начали расплываться перед глазами.       Летом они всей семьёй поедут в Америку. Это звучало почти как приключение, как что-то, чего можно ждать с нетерпением. Но до лета ещё два месяца. Два месяца голосов в голове, которые иногда стихали, а иногда, наоборот, становились громче, особенно когда она уставала или нервничала. Два месяца страха, что Волан-де-Морт снова появится в её снах, протянет свою длинную бледную руку и снова зашипит от боли, когда между ними возникнет этот странный невидимый барьер.       Она не заметила, сколько прошло времени. Мог быть час, а могло и два. Библиотека постепенно пустела. Мадам Пинс прошла мимо её стола, бросила короткий взгляд на зареванное лицо Вивиан и ничего не сказала, только поджала губы и пошла дальше, выключая магические светильники в дальних углах.       Только когда Персефона спрыгнула с подоконника, подошла к её ногам и требовательно мяукнула, напоминая, что кошку вообще-то кормить пора, Вивиан очнулась.       Она аккуратно сложила письмо, спрятала бабушкины заметки обратно в конверт и сунула его в самую глубокую секцию сумки, под учебники. Потом подхватила Персефону на руки, поудобнее перехватила сумку через плечо и пошла к выходу. Ноги затекли, голова гудела.       В коридоре было тихо и прохладно. Студенты уже разбежались по ужину, и редкие запоздавшие первокурсники торопливо пробегали мимо, боясь опоздать. Вивиан не хотелось в Большой зал. Не хотелось сидеть под сотнями свечей, слушать гул голосов, улыбаться в ответ на шутки и делать вид, что всё нормально.       Она свернула в боковой коридор, чтобы через западную лестницу подняться в башню Гриффиндора и переодеться во что-нибудь более домашнее. Может, даже завалиться на кровать и проспать до завтра. Персефона, ощутив, что хозяйка повернула не в ту сторону, где обычно пахло едой, недовольно дёрнула хвостом, но промолчала.       На полпути, у портрета какого-то старого волшебника в пыльном камзоле, который мирно похрапывал в своей раме, Вивиан нос к носу столкнулась с Джеймсом.       Он шёл, засунув руки в карманы брюк, и выглядел так, будто сам не знал, куда ему деться. Мантия не застёгнута, рубашка выбилась из-под пояса, на щеке красовалось свежее чернильное пятно, похожее на кляксу. Глаза были красные, но не от слёз, а от недосыпа: в гостиной Гриффиндора последние две ночи было шумно, кто-то из старшекурсников устроил подпольный турнир по взрывающимся картам, и никто толком не выспался. — Вив! — воскликнул он и сразу заметил её заплаканное лицо, красные веки, припухший нос. Его собственная усталость как рукой сняло. — Ты чего? Опять кошмар приснился?       Вивиан покачала головой. Она хотела ответить, что всё в порядке, что это просто усталость, но почему-то вместо слов из горла вырвался сдавленный всхлип. Персефона, почувствовав, что хозяйка сейчас опять расплачется, спрыгнула на пол и гордо, задрав хвост трубой, пошла дальше одна. Ей не хотелось мокнуть под чужими слезами. — Джеймс, — Начала Вивиан и замолчала. В горле пересохло, слова не шли.       Джеймс подхватил её под локоть, увлёк к скамье у стены, усадил, сам сел рядом. Его ладонь легла ей на плечо, тяжёлая, горячая. — Давай, выкладывай, — сказал он. — Я же вижу, что-то стряслось. Ты бы так не плакала из-за ерунды.       Вивиан выдохнула, пошарила в сумке, достала конверт и протянула ему. Джеймс взял, недоумённо нахмурился, развернул письмо. Пока он читал, его лицо менялось: сначала удивление, потом тревога и в оконцове странной сосредоточенности. — Америка, — сказал он, дочитав до конца, и присвистнул. — Ни хера себе. Летом? Мы поедем в Америку? Это же круто! Я никогда не был в Америке. Там, говорят, драконы водятся? Или это в Канаде? — Джеймс! — Вивиан стукнула его кулаком по плечу. — Ты о чём вообще? Там дневник бабушки! Там могут быть ответы! А ты про драконов. — А что? — он пожал плечами, пряча улыбку. — Я тоже хочу знать, как тебе помочь. Но если мы поедем в Америку, я хотя бы посмотрю на местный квиддич. Говорят, у них там совсем другие правила. И метлы быстрее.       Вивиан закатила глаза, но на душе стало чуть легче. Брат, при всей своей дурашливости, умел сбить градус тревоги, даже когда сам не до конца понимал, что происходит. — Мама написала, что мы поедем все вместе, — сказала она тише. — И папа. И ты, наверное, тоже. Если захочешь. — Если захочу? — он фыркнул. — Конечно, захочу. Вы без меня там пропадёте. Кто будет защищать вас от американских драконов? — Джеймс, прекрати.       Он замолчал, сжал её руку, и его лицо стало серьёзнее. — Ладно, проехали. Слушай, а эти заметки бабушки… Ты их прочитала?       Вивиан кивнула, достала из конверта пожелтевшие клочки, протянула брату. Он бережно взял их и принялся читать, шевеля губами. — «Голоса», — прочитал он вслух и поморщился. — Жёстко. Она что, тоже слышала чужие мысли? Постоянно? — Похоже на то, — ответила Вивиан. — И она не знала, как с этим справляться. Пыталась представить, что сидит на дне Чёрного озера, чтобы ничего не слышать. Это иногда помогало. — Чёрное озеро? — Джеймс задумался, почесал затылок и испачкал пальцы чернилами с щеки. — Странный способ. Нырять, что ли, предлагаешь? Холодно же. — Не нырять, а представлять, — устало сказала Вивиан. — Ты бы хоть письмо до конца дочитал.       Он дочитал, отдал заметки обратно, потом взял мамино письмо, пробежал глазами ещё раз и уставился в одну точку на противоположной стене. — Значит, этим летом мы едем в Нью-Йорк, — подвёл он итог. — Найдём там каких-то кузин бабушки. Или их детей. Или внуков. И попросим дневник. И тогда узнаем, как тебе заткнуть этот шум в голове. Звучит как план. — Звучит как миссия невыполнима, — поправила Вивиан.       Джеймс посмотрел на неё, и в его глазах, обычно полных озорства, сейчас была та самая тяжёлая, взрослая серьёзность, которая появлялась у него только в самых важных моментах. — Да ладно, — сказал он. — Мы что-нибудь придумаем. Помнишь, когда нам было по семь лет, и ты упала в пруд, а я тебя вытащил? Ты тогда перепугалась до смерти, думала, утонешь. А я просто схватил тебя за руку и вытащил. И всё обошлось. — Ты меня не вытащил, — возразила Вивиан. — Ты побежал за папой, а папа меня вытащил. Ты просто орал на весь сад. — Это была поддержка, — ничуть не смутился Джеймс. — Моральная. Ты бы без моего крика не продержалась. А папа бы не услышал.       Вивиан не выдержала и рассмеялась: хрипло, сквозь всё ещё стоявшие в горле слёзы. Джеймс услышал этот смех, и его лицо расплылось в довольной улыбке. — Ну вот, — сказал он. — А ты говоришь. Я умею поднимать настроение. Лили, правда, не всегда согласна, но это потому, что она ко мне ещё не привыкла. Привыкнет.       Она не стала спорить.       Они посидели ещё немного на скамье, пока мимо них, торопясь на ужин, пробежали два запоздавших слизеринца. Те бросили на них короткие взгляды, узнали, скривились и ускорились. Джеймс проводил их уничтожающим взглядом, но промолчал. — Пойдём, — сказал он наконец, поднимаясь. — Поешь чего-нибудь. Ты с утра, наверное, крошки во рту не видала. И кошку свою покорми, а то она потом мне ноги грызть будет. — Она тебе ноги не грызёт, — усмехнулась Вивиан, вставая и поправляя мантию. — Она тебя просто не любит. — Это взаимно.       Они подхватили обиженно сидевшую в сторонке Персефону. Кошка фыркнула, но на руки не вырывалась и и пошли в Большой зал. По дороге Джеймс рассказывал, как вчера на Зельях Слизнорт чуть не уснул прямо за кафедрой, и как Питер, воспользовавшись моментом, стащил со стола профессора банку с ананасами, а потом всю дорогу до гостиной давился, потому что боялся, что его поймают. Вивиан слушала, кивала, даже смеялась, но мыслями всё ещё были в библиотеке, с этим странным, пугающим и одновременно обнадёживающим чувством, что ответы где-то есть.       Их просто нужно найти.       Вечером того же дня Вивиан сидела в спальне девочек одна. Лили ушла в библиотеку с Джеймсом, но уже как несколько минут назад вернулись. Мэри и Марлин отправились во внутренний двор: Мэри хотела показать подруге новую шапку, которую ей прислали родители, а Марлин, по своему обыкновению, ворчала, что та шапка уродская, но всё равно пошла.       Вивиан обрадовалась тишине. Она сидела на кровати, поджав под себя ноги, и снова перечитывала заметки бабушки. Персефона свернулась рядом, грела бок и иногда, когда Вивиан слишком долго не гладила её, требовательно тыкалась носом в руку.       «Если я сижу на дне озера, — прочитала она в который раз, — то голоса доходят до меня приглушёнными. Они есть, но они не ранят. Они просто шумят где-то далеко, и я могу не обращать на них внимания».       Вивиан закрыла глаза и попыталась представить. Холодную, тёмную воду. Тишину. Давление, которое давит на уши, но это приятное давление, как в глубоком сне. Она попробовала отгородиться от всего: от шороха страниц за стеной (Римус, наверное, читает в гостиной), от далёкого смеха первокурсников в коридоре, от собственных мыслей, которые метались и никак не хотели успокаиваться.       Ничего не вышло. Вместо тишины в голове стало ещё шумнее. Она открыла глаза, выдохнула и отложила заметки. — Не работает, — сказала она вслух. Персефона в ответ лишь дёрнула ухом и продолжила мурлыкать.       Может, нужно больше тренироваться? Может, бабушка не сразу научилась, а постепенно? Эти заметки, лишь обрывки, возможно, она писала их в разное время, когда что-то начинало получаться, а когда — нет.       Вивиан убрала письмо и заметки в тумбочку, сверху положила ежедневник, чтобы никто случайно не нашёл. Потом подошла к окну. За стеклом темнело, на небе уже загорались первые, самые яркие звёзды.       Она вдруг подумала о Куинни Голдштейн. Где она сейчас? Жива ли? Помнит ли она Изабель? Вивиан представила старую женщину с седыми волосами, которая сидит в кресле у камина и рассказывает о прошлом. Представила и тут же отогнала эту картинку: слишком больно будет, если ничего не выйдет.       В дверь постучали. Три коротких, уверенных удара. — Войдите, — сказала Вивиан, отходя от окна.       Дверь приоткрылась, и в спальню просунулась кудрявая голова Марлин. — Вив, ты чего не спускаешься? Там Барти пришёл. Стоит в гостиной, ждёт тебя. Джеймс на него косится, но пока молчит. Лили его успокаивает.       Вивиан вздохнула. Она совсем забыла, что обещала Барти встретиться после ужина. — Сейчас иду, — сказала она, взяла с тумбочки расчёску, быстро провела по волосам и вышла в коридор.       В гостиной Барти стоял у камина, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на огонь. Его лицо, освещённое пламенем, казалось спокойным, почти безмятежным, но Вивиан заметила, как он сжал челюсти и как нервно дёргался его кадык. Услышав шаги, он обернулся, и лицо его смягчилось. — Привет, — сказал он тихо. — Привет, — ответила она, подходя ближе. Джеймс сидел на диване с Лили и делал вид, что его очень интересует учебник по Трансфигурации, хотя страница была открыта на одной и той же уже минут десять. Лили легонько ткнула его локтем, но он не отреагировал. — Пойдём, — сказала Вивиан, беря Барти за руку. — Прогуляемся.       Они вышли в коридор, и тяжёлая дверь гостиной захлопнулась.       Только когда они оказались в их маленькой тайной комнате, он разжал её руку, сел на край подушки и уставился в пол. — Эван приходил, — сказал он наконец. — Весь облитый какой-то дрянью. Кто-то вылил на него зелье. Говорит, что Сириус.       Вивиан замерла. — Сириус? Ты уверен? — Эван уверен. Он клялся, что видел его на крыше и слышал его смех.       Вивиан вспомнила про мантию-невидимку, которую Джеймс стащил у отца. Если Сириус взял её, то мог спокойно облить Эвана и раствориться в воздухе. Эта мысль вызвала смесь раздражения и неловкой благодарности. С одной стороны, Сириус опять влез не в своё дело, решил всё за неё и даже не спросил. С другой — Эван заслужил. И она, если честно, была рада, что это сделал кто-то другой, а не она. — Он не должен был, — сказала она вслух. — Я сама разберусь. — Ты уже разобралась, — возразил Барти. — Когда сломала ему нос. Но Эван не из тех, кто успокаивается после одного удара. Ему нужно больше. Он зол. И он будет искать, кому отомстить. — Он не тронет Сириуса, — сказала Вивиан увереннее, чем чувствовала. — Сириус хитрее. Эван его не найдёт, если тот не захочет.       Барти поднял голову, и в его глазах, отражавших тусклый свет из-под купола, она увидела то, чего раньше не замечала. Не ревность ли? — Ты всегда за него заступаешься, — тихо сказал он. Вивиан села рядом, взяла его за руку. Пальцы у Барти были холодные, чуть влажные. — Я не заступаюсь, — сказала она. — Я просто говорю правду. Сириус — мой друг. Он много раз меня выручал. И он не сделал ничего плохого Эвану, кроме того, что Эван заслужил. Ты сам говорил: карма. — Говорил, — кивнул Барти. — И я не спорю. Просто мне иногда кажется, что между вами есть что-то, чего я не вижу. Чего вы оба не видите. Или не хотите видеть.       Вивиан открыла рот, чтобы возразить, но Барти вдруг отпустил её руку, обнял за плечи и притянул к себе. — Забудь, — сказал он ей в макушку. — Это просто усталость. И то, что Эван наговорил. Не бери в голову.       Он поцеловал её в висок и замолчал. Вивиан сидела, прижавшись к его плечу, и чувствовала, как бьётся его сердце: ровно, спокойно, без той бешеной гонки, которая начиналась у неё самой, когда она думала о Сириусе. — Я не буду, — ответила она, и голос прозвучал глухо, потому что она всё ещё утыкалась носом в ткань его мантии. — Просто ты иногда говоришь такое, будто я должна выбирать. А я не хочу выбирать. Ты — мой парень. Сириус — друг. И это разные вещи. Ты же понимаешь?       Барти ничего не ответил. Только рука, лежавшая на её плече, чуть заметно дрогнула, и пальцы на секунду сжались сильнее, будто он боялся, что она сейчас встанет и уйдёт. Он помолчал, и в этой тишине стало слышно, как журчит вода в фонтане и как где-то далеко, в коридорах замка, хлопнула тяжёлая дверь — наверное, кто-то из опоздавших студентов вбежал в гостиную, забыв пароль. — Понимаю, — сказал он наконец. Коротко, сухо, будто выдохнул после долгой задержки дыхания. И добавил уже мягче, почти шёпотом: — Просто я не привык делить. Вообще. Не умею. — А тебя никто не просит делить, — Вивиан отстранилась, заглянула ему в лицо. В полумраке его тёмные глаза казались почти чёрными, без привычного золотистого блика от свечей. — Я тут не собственность, Барти. Я тебя люблю. Но у меня есть друзья, и я не собираюсь от них отказываться. Даже если тебе иногда кажется, что они слишком близко.       Она специально не стала уточнять, кого именно она имеет в виду. И так было понятно, хватило того, как он скривился, когда речь зашла о «друзьях». Барти смотрел на неё долго, пристально, будто проверял, не врёт ли, не пытается ли смягчить правду, чтобы не ранить его самолюбие. Потом кивнул. — Ладно, — сказал он. — Уговорила.       Он не стал развивать тему. Вивиан была ему за это благодарна: спорить дальше значило бы копать там, где и так уже начала проступать какая-то неприятная, скользкая жила. Она не хотела знать, что там, на глубине. Сегодня она хотела просто сидеть здесь, в тишине.       Они ещё посидели немного. Вивиан закрыла глаза и попыталась представить себе то, о чём писала бабушка в своих обрывках. В голове по-прежнему было пусто: ни чужих мыслей, ни обрывков разговоров, ни того липкого шёпота, который иногда прорывался, когда она слишком уставала. Только тишина. Она почти испугалась этой тишины, но потом поняла: это потому что Барти рядом, и волноваться не о чем. — Завтра у нас немецкий, — напомнил он, когда они наконец поднялись с подушек. Он поправил воротник её мантии, заправил выбившуюся прядь за ухо, и его пальцы, холодные и чуть шершавые (она заметила, что на указательном снова облезла кожа), задержались на её щеке на секунду дольше, чем нужно. — Ты не забыла? — Нет, конечно, — Вивиан улыбнулась. Слишком широко, наверное, потому что сама почувствовала, как растягиваются губы, но ей вдруг стало легко. Будто кто-то снял с плеч мешок с камнями, который она таскала последние дни. — После ужина? Как обычно? — Как обычно, — кивнул Барти. — Я возьму словарь. Тот, который ты просила. С картинками и транскрипцией. — Ты его нашёл? В библиотеке? — Заказал у мадам Пинс. Сказал, что для внеклассных занятий. Она даже не спросила, для каких именно. Просто кивнула и ушла в подсобку. Вернулась через десять минут с пыльной коробкой. Словарь в идеальном состоянии, только страницы чуть пожелтели. 1878 год издания, если тебе интересно.       Вивиан рассмеялась, представив себе библиотекаршу, которая с каменным лицом выдает Барти Краучу словарь немецкого языка. Мадам Пинс вообще редко чему удивлялась. За столько лет работы в Хогвартсе она, наверное, видела и не такое. — Ты гений, — сказала она. — Знаю, — ответил Барти без тени смущения, но кончики его ушей, которые она заметила только потому, что стояла близко, чуть порозовели.       Они вышли из тайной комнаты. Коридоры Хогвартса к этому часу почти опустели: только редкие патрули старост бродили по этажам, проверяя, все ли вернулись в гостиные. Одна такая парочка, парень и девушка с серебряными значками на груди, прошла мимо, но даже не взглянула в их сторону.       В гостиной Гриффиндора у камина по-прежнему сидели Джеймс и Лили. Джеймс, увидев сестру, отложил учебник и приподнял бровь. — Ну, — спросил он, когда Вивиан опустилась на диван рядом с ним, устало откинувшись на спинку. — Помирились? — Да мы и не ругались, — ответила Вивиан, чувствуя, как от этого бесконечного «ну как вы там» начинает ныть голова. — Мы просто разговаривали. — Ага, — Джеймс не поверил, но лезть не стал. Только покосился на её лицо, проверяя, не плакала ли, и, видимо, удовлетворившись результатом, снова уткнулся в учебник. Лили бросила на него предупреждающий взгляд, после которого он обычно замолкал на полуслове и он вздохнул.       В спальне Вивиан быстро переоделась, умылась ледяной водой из кувшина и скользнула под одеяло. Персефона, уже занявшая привычное место в ногах, недовольно дёрнула хвостом, когда её потревожили, но подвинулась, даже мурлыкнуть не поленилась, и то ладно.       На следующий день Вивиан не пошла на обед. Сказалась усталость, отмахнулась от Лили, которая хотела остаться с ней, и ушла в пустую спальню, пока остальные гремели тарелками в Большом зале. Персефона, оставшись без присмотра, устроилась на подоконнике и делала вид, что её совершенно не волнует, чем занята хозяйка. Вивиан достала из сумки тетрадь в потрёпанной обложке, куда записывала немецкие слова, и принялась повторять последнюю тему: склонение прилагательных, таблицу с окончаниями, которая никак не хотела укладываться в голове.       Когда дверь в гостиную хлопнула, она вздрогнула, подняла голову и увидела Сириуса. Он шёл к лестнице в спальни мальчиков, засунув руки в карманы брюк, и явно её не замечал. Вивиан окликнула его, он обернулся, нахмурился: в гостиной было темно, все светильники погашены, и она сидела в углу дивана, скрючившись над тетрадкой, как какая-нибудь первокурсница перед экзаменом. — Ты чего не в Большом зале? — спросил он, подходя ближе. — Джеймс там чуть не подрался с Питером из-за пудинга. Сказал, что тот последний кусок слизал у него из-под носа. Пришлось Лили его оттаскивать. — Не хотелось, — ответила Вивиан, откладывая тетрадь. — Решила повторить.       Сириус кивнул на немецкие каракули, разглядел пару слов и вдруг произнёс: «Der Hund ist groß».       Вивиан уставилась на него. Он пожал плечами, сел на другой конец дивана и вытянул длинные ноги к камину. — В доме Блэков с ранних лет учили языкам, — сказал он, заметив её удивление. — Французский, немецкий, иногда итальянский для разговоров с дальними родственниками. Беллатриса, помню, зубрила до хрипоты, а мне было плевать. — Ты знаешь немецкий? — переспросила Вивиан, не веря своим ушам. — Немецкий — сносно, — он поморщился, вспоминая, наверное, долгие часы за книгами в промозглой гостиной на площади Гриммо. — Французский, как ни странно, больше нравится. Язык аристократии, и всё такое. Да и общаться проще: Лестрейнджи, например, любят вставлять французские словечки. Розье тоже. По-французски они иногда переходят, когда не хотят, чтобы прислуга понимала.       Он замолчал, уставился в потолок, а потом повернулся к ней, и в его серых глазах загорелся тот самый озорной огонёк, который всегда означал: сейчас он скажет какую-нибудь гадость. — Tu es aussi belle qu’un coup de pied dans la figure, — произнёс он, и звуки эти, гортанные, с носовым оттенком, показались Вивиан красивыми и пугающими одновременно. — Что это значит? — спросила она, чувствуя подвох.       Сириус усмехнулся, покачал головой и поднялся с дивана, даже не думая переводить. — Не скажу, — бросил он через плечо. — А то ты обидишься. А мне потом Джеймс мозг выносить будет. — Ладно, — сказала она, сдаваясь. — Не хочешь — не говори. Но тогда зачем вообще его произносить? — Чтобы ты знала, — ответил Сириус, и его голос вдруг стал серьёзнее. — Чтобы ты не думала, что я какой-то необразованный дикарь. Я, между прочим, между этими делами, ещё и читаю иногда. На французском. — И что же ты читаешь? — «Трёх мушкетёров», — он усмехнулся чему-то своему. — В оригинале. Нравится? Потом могу тебе вслух почитать. Если хочешь.       Вивиан представила себе эту картину: Сириус, развалившийся в кресле у камина, зачитывающий ей приключения д’Артаньяна на французском, и ей вдруг стало смешно. Она не сдержалась, тихо фыркнула, а потом рассмеялась уже в голос. — Ты чего? — спросил он, притворно обидевшись, хотя в глазах уже плясали те самые озорные огоньки. — Представила просто, — сказала она, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Ты и французский. Это как… как если бы Хагрид начал танцевать балет. — Ну, спасибо, — он скрестил руки на груди. — Сравнила тоже. Хагрид, конечно, хороший, но балет — это перебор. А я, между прочим, очень даже артистичен. Могу и стихи почитать. Французские. Только ты всё равно не поймёшь.       Они болтали ещё около часа. Вивиан переспросила у Сириуса, как будет «книга» по-немецки, а он, усмехнувшись, сказал «das Buch», а потом добавил, что она спрягается как существительное среднего рода. Вивиан записала это в тетрадку корявыми буквами, подумала и поставила на полях жирный знак вопроса — на будущее, чтобы потом у Барти переспросить. Сириус заглянул в её записи, ткнул пальцем в слово «der Tisch» и сказал, что это стол, но лучше бы она выучила «die Tür» — дверь, потому что это самое нужное слово, когда хочешь быстро свалить с неинтересной лекции по истории магии. Вивиан сказала, что он идиот, но слово записала.       Потом разговор как-то сам собой перетёк в обсуждение вчерашнего. Вивиан, помедлив, сказала, что Барти рассказал ей об Эване. Что тот пришёл в гостиную Слизерина весь перепачканный, вонял как выгребная яма, а Регулус, говорят, сидел с каменным лицом и делал вид, что читает книгу, хотя на самом деле просто пялился в одну страницу. — Забавно, — протянул Сириус, разглядывая свои ногти. — А я-то думал, у него чувство юмора атрофировалось вместе с совестью. — Сириус, — Вивиан посерьёзнела. — Он пришёл к Барти жаловаться. Кричал, что ты псих и что ты за это ответишь. — Я? — Сириус поднял бровь. — Я здесь вообще ни при чём. Я, может, всю ночь писал эссе по Трансфигурации и никуда не выходил. Правда, я его не дописал, потому что уснул, но это не суть. У меня есть алиби. Джеймс подтвердит. — Джеймс подтвердит что угодно, — вздохнула Вивиан. — Он тебя даже в убийстве прикрывать будет, если попросишь. Вы оба ненормальные. — Спасибо, Звёздочка, — он прижал руку к сердцу. — Ты сегодня прямо-таки сыплешь комплиментами. Я прямо таю. — Заткнись, — беззлобно сказала она. — И слушай дальше. Барти сказал, что Эван на меня обижен. Что он не успокоится, пока не отомстит. Сириус усмехнулся, но усмешка вышла какой-то невесёлой. — Эван Розье банален, как его отец. Он не умеет придумывать ничего нового. Сначала нажалуется своим слизеринским дружкам, потом попробует подкараулить тебя в коридоре с компанией, чтобы было не страшно одному, а когда испугается, что это заметят преподаватели, начнёт распускать слухи. Ты уже готова к тому, что о тебе скажут, что ты спишь со всей гостиной Гриффиндора, а по выходным ходишь на свидания к младшекурсникам? Потому что это в его стиле. — Сириус! — Вивиан дёрнулась, щёки залило краской. — Ну зачем ты так? — Чтобы ты была готова, — ответил он, и его голос вдруг стал твёрдым. — Эван мстит исподтишка. Он не полезет в драку, потому что ты уже доказала, что можешь дать сдачи. Теперь он будет бить по репутации. Это больнее, согласись. Блэки с этим знакомы не понаслышке.       Он замолчал, уставился куда-то в стену, и Вивиан вдруг стало не по себе. Она вспомнила ту кричалку на первом курсе, голос Вальбурги Блэк, который разнёсся по Большому залу, и лицо Сириуса — белое, застывшее, с глазами, полными такой тоски, что она сама тогда чуть не расплакалась. — Сириус, — тихо сказала она. — Ты не должен был в это лезть. Это моя проблема. — А я, знаешь ли, сам решаю, в какие проблемы лезть, а в какие нет, — он встряхнул головой, прогоняя наваждение, и улыбнулся — той кривой, полунасмешливой улыбкой, которую она так хорошо знала. — Розье перешёл черту, когда обозвал тебя. И вообще, было весело. Ты бы видела его лицо, когда эта зелёная жижа начала стекать с его причёсочки. Он завизжал как девчонка. Правда, потом начал материться, но первые секунды были просто волшебными. — Ты псих, — сказала Вивиан, но уголки её губ предательски дрогнули. — Это я уже слышал, — он поднялся с дивана и потянулся, хрустнув плечами. — Ладно, Звёздочка. Не кисни. Если Розье полезет — скажи мне. Или Джеймсу. Или Барти. Короче, кому-нибудь, кто сможет тебя прикрыть. Не геройствуй в одиночку, договорились? — Договорились, — кивнула она. — Только ты тоже больше так не делай. Без меня. Я должна сама разбираться со своими проблемами. — Ничего обещать, не могу. — Он поправил воротник рубашки.       Он развернулся и пошёл к лестнице в спальни мальчиков, даже не попрощавшись. Вивиан смотрела ему вслед, на широкую спину в чёрной куртке, на то, как он сунул руки в карманы и чуть ссутулился, будто его куртка была не кожаной, а из свинца.       Вечером, после ужина, она всё-таки пошла на немецкий. Барти ждал её в их тайной комнате, сидел на подушке и что-то писал в блокноте. Увидев её, отложил перо и улыбнулся. — А вот и моя красотка, — сказал он улыбнувшись. — Привет, — Вивиан опустилась рядом, достала тетрадь. — Я тут слова повторила. Дер, ди, дас. Вроде бы запомнила. — Молодец. — Он взял её тетрадь, пролистал и остановился на странице, где Вивиан корявыми буквами написала «der Tisch?» и ниже — «die Tür?» с вопросительными знаками. — Зачем тебе дверь? — спросил он, и бровь его чуть заметно приподнялась. — Сириус посоветовал, — ляпнула она и тут же прикусила язык. Барти замер на секунду, но вида не подал. Кивнул, вернул тетрадь и сказал: — «Die Tür» — дверь, женского рода. Запоминай с артиклем. Мы начнём с простого. Сегодня потренируем спряжение глаголов в настоящем времени. «Sein» — быть. «Haben» — иметь. Без них никуда.       Он говорил ровно, спокойно, объяснял доходчиво, с примерами, иногда переходя на немецкий, когда она не понимала, переводил. Вивиан слушала, записывала, изредка переспрашивала. Ей было хорошо. С ним было легко, предсказуемо, без этой вечной нервной дрожи, которая начиналась, когда рядом оказывался Сириус. Она думала, что это и есть то, что ей нужно. Покой. Надёжность. Человек, который не исчезнет, не начнёт вдруг говорить гадости, не сорвётся в истерику посреди ничего.       Когда они закончили, Барти помог ей подняться, поправил воротник её мантии, поцеловал в лоб и сказал: «Du machst Fortschritte». Ты делаешь успехи. — Я надеюсь, — ответила она и улыбнулась.       В гостиную Гриффиндора она вернулась затемно. Горел только один факел у портрета Полной Дамы, и его свет дрожал, отбрасывал на пол длинные, косые тени. Гостиная была пуста. Только у камина, в кресле, сидел Сириус. Он не спал, просто сидел, положив подбородок на сцепленные пальцы, и смотрел на огонь. Услышал её шаги, поднял голову. — Долго ты, — заметил он. — Много дел было, — ответила она, проходя мимо него к лестнице в спальню девочек. Остановилась на секунду, хотела сказать что-то ещё, но передумала. — Не забудь про завтра, — сказал он ей в спину. — Марлин, если мы проспим, она нас убьёт. Я слышал, она уже Лили предупредила, что начнёт кидаться подушками, если никто не спустится к девяти. — Я помню, — ответила Вивиан, не оборачиваясь. — Спокойной ночи.       Она поднялась по лестнице, стараясь ступать тихо, чтобы не разбудить девочек. В спальне горел один ночник — Лили, наверное, оставила, чтобы Вивиан не споткнулась в темноте. Мэри спала, раскинувшись на животе и свесив одну руку с кровати. Марлин, наоборот, свернулась клубком под одеялом, только макушка с торчащими в разные стороны светлыми волосами виднелась из-под подушки. Лили не было, она, наверное, ушла в ванную перед сном.       Персефона дремала в ногах кровати, но, услышав шаги хозяйки, приоткрыла один глаз, недовольно дёрнула ухом и снова закрыла, давая понять, что её присутствие здесь никого не касается и будить её по пустякам не стоит. Вивиан разделась, натянула пижаму и скользнула под одеяло. Простыни были холодными, и она поёжилась, подтянув колени к груди.       Она лежала в темноте, слушая, как за стеной тихо посапывает Мэри и как где-то внизу, в гостиной, хлопнула дверь. Сириус, наверное, наконец пошёл спать. Она закрыла глаза и попыталась представить себе завтрашнее утро: как они все соберутся в гостиной, как Марлин выйдет из спальни с каменным лицом, делая вид, что ей всё равно, хотя на самом деле будет ждать подарков и поздравлений. Как Джеймс начнёт громко петь, как Мэри вручит свой нелепый свёрток, перевязанный розовой лентой, а Марлин скажет: «Ну вы чего, я же не маленькая», но всё равно улыбнётся, пряча улыбку в воротник мантии. Вивиан уже купила подарок — набор для ухода за волосами, тот самый, про который Марлин говорила ещё месяц назад, когда они сидели в гостиной и листали маггловский журнал, который Мэри притащила из дома. Подарок лежал в шкафу, завёрнутый в серебристую бумагу, и Вивиан боялась, что Марлин не понравится, хотя знала — понравится. Марлин любила, когда о ней заботились, просто не умела это показывать.       Утром Марлин разбудил крик. Не её — чужой, радостный, звонкий. Она села на кровати, спутав волосы, и увидела Мэри, которая стояла посреди спальни в пижаме с единорогами и трясла Марлин за плечо. — Вставай, именинница! — орала Мэри, подпрыгивая на месте. — Вставай, у тебя день рождения!       Марлин что-то промычала в подушку, попыталась отбиться рукой, но Мэри была неумолима. Она подскочила к шкафу, распахнула створки и принялась перебирать вешалки с таким видом, будто собиралась наряжать подругу к венчанию. — Оставьте меня в покое, — простонала Марлин, натягивая одеяло на голову. — Сейчас девять утра, я спать хочу. — Все хотят, — отрезала Лили, которая уже была одета и сидела на своей кровати с чашкой чая. — Но мы с тобой договаривались. Спускаемся через десять минут, иначе Джеймс начнёт ломиться в нашу спальню. — Пусть только попробует, — мрачно пообещала Марлин, но одеяло всё-таки откинула и села, щурясь от утреннего света, который лился из окна.       Её светлые волосы торчали во все стороны, лицо было заспанным, под глазами залегли тени. Последние дни перед матчем с Когтевраном они с командой тренировались до изнеможения. Вивиан видела, как она вчера вернулась в гостиную, еле волоча ноги, и как молча рухнула на диван, даже не сняв мантию. Но сейчас, несмотря на усталость, в глазах уже загорался тот самый азартный огонёк, который появлялся у Марлин всегда, когда случалось что-то важное. — Ну, давайте, — сказала она, откидывая одеяло и спуская ноги на пол. — Что вы уставились? Одевайтесь.       Они оделись быстро, по-спортивному, без обычной утренней суеты. Мэри нацепила ярко-розовую заколку в виде цветка и тут же сняла, потому что Марлин сказала, что в таком виде она похожа на клумбу. Лили заплела волосы в тугую косу и перекинула через плечо, и Вивиан подумала, что она выглядит как настоящая валькирия — грозная и прекрасная одновременно. Сама Вивиан кое-как причесалась, оставила волосы распущенными, только подхватила по бокам двумя серебряными заколками-звёздочками.       В гостиной их уже ждали. Джеймс сидел на диване, свесив ноги, и держал на коленях свёрток, перевязанный алой лентой. Рядом с ним, закинув ногу на ногу и с самым скучающим видом, сидел Сириус, но Вивиан заметила, как он то и дело поглядывает на лестницу, ведущую в спальни девочек, и поправляет воротник своей белой рубашки — верный признак того, что он волнуется. Римус стоял у камина, опираясь плечом на каминную полку, и перелистывал какую-то книгу, но читал вполглаза, больше наблюдая за происходящим. Питер пристроился на пуфике, сжимая в руках коробку с конфетами, и вид у него был такой, будто он сам не знал, что дарить, но надеялся, что сладости спасут ситуацию. — Ну наконец-то! — воскликнул Джеймс, когда девушки спустились. — Мы уж думали, вы до обеда собираться будете. Сириус уже хотел идти на разведку. — Я не хотел, — спокойно возразил Сириус, даже не повернув головы. — Это ты хотел. Ты предложил использовать мантию-невидимку, чтобы подглядеть, что они там делают. И я отказался, потому что не идиот. — А я и не говорил, — замялся Джеймс, покосившись на Лили. — Ты всё врешь. — Ладно, хватит, — прервала их Лили, подходя к дивану и жестом призывая всех к тишине. — Марлин, садись. Будешь принимать подарки.       Марлин села в кресло, которое специально для неё освободили, и скрестила руки на груди, делая вид, что ей всё равно. Но когда Мэри вручила ей первый свёрток, она не выдержала, губы дрогнули, и на лице появилась та редкая, искренняя улыбка, которую Вивиан видела только в самые счастливые моменты.       Подарки разворачивали с шумом и смехом. Джеймс подарил новые перчатки для квиддича, из кожи дракона, с усиленными чарами защиты — такие же, как у него самого. Марлин повертела их в руках, примеряла, сжала кулак и довольно кивнула. — Неплохо, Поттер, — сказала она. — Неплохо. — Лучшее — лучшим, — хмыкнул Джеймс, но в голосе его звучала гордость.       Сириус протянул ей маленькую коробочку, обёрнутую в чёрную бумагу с серебряным тиснением. Марлин открыла, достала брошь: крошечного серебряного ворона, с янтарными глазами, который сидел на ветке дуба. Она долго молчала, разглядывая его на свету, и Вивиан видела, как у неё задрожали пальцы. — Блэк, — сказала Марлин хрипло. — Это что, семейная реликвия? Ты ограбил свою мать? — Не твоё дело, — ответил Сириус, отворачиваясь к окну. — Просто носи. И не теряй.       Римус подарил книгу — старую, с потёртым переплётом и пожелтевшими страницами. «История квиддича в Англии и Ирландии», с автографом автора. Марлин открыла, прочитала дарственную надпись — «Лучшей охотнице от старого болельщика» — и посмотрела на Римуса так, будто видела его впервые. — Где ты это взял? — спросила она. — В букинистической лавке в Хогсмиде, — пожал плечами Римус. — Хозяин сказал, что эта книга была у него на полке двадцать лет и никто не хотел её покупать. Я подумал, ты захочешь. — Спасибо, — тихо сказала Марлин. — Это… это очень ценный подарок.       Она на секунду зажмурилась, пряча навернувшиеся слёзы, и Вивиан подумала, что Римус, который всегда казался таким тихим и незаметным, иногда умел удивить больше всех.       Питер подарил коробку шоколадных лягушек и набор леденцов «Берти Боттс» — то, что дарить было безопасно и предсказуемо. Марлин поблагодарила, даже улыбнулась, но Вивиан заметила, как она бросила быстрый взгляд на подарок Сириуса, потом на книгу от Римуса и сжала губы. Не от злости, от того, что, наверное, ей было стыдно за Питера, но она не хотела показывать этого.       Лили подарила шарф — длинный, алый с золотом, связанный своими руками. Марлин развернула, прижала к лицу, вдохнула запах шерсти и сказала: — Я знала, что ты умеешь вязать, но чтобы так… — Мама научила, — улыбнулась Лили. — Надеюсь, не распустится.       Мэри подарила набор заколок — ярких, блестящих, с камнями и стразами. Марлин скривилась, но приняла. Сказала, что наденет на выпускной, если доживёт до него. Мэри обиделась на секунду, но тут же оттаяла, когда Марлин её обняла.       Вивиан протянула свой свёрток последним. Марлин разорвала серебристую бумагу, достала коробку, открыла. Внутри лежал флакон — тёмное стекло, серебряная крышка, этикетка с золотым тиснением. «Масло для волос с экстрактом лунного камня и маслом алоэ». Марлин прочитала, повертела флакон в руках, отвинтила крышку, понюхала. — Пахнет чем-то знакомым, — сказала она. — Лечебными травами? Или это полынь? — Не знаю, — призналась Вивиан. — Продавец сказал, что это лучший подарок для девушки, которая заботится о своей причёске. Я подумала, тебе пригодится. Ты вечно мучаешься со своими волосами после тренировок. — Это правда, — кивнула Марлин и вдруг рассмеялась. — Мэри, ты слышишь? Вив купила мне масло для волос, а не дурацкие заколки. Вот кто меня понимает. — Обижаешь, — надула губы Мэри, но обида была не настоящей, и через секунду она уже смеялась вместе со всеми.       Потом все пошли в Большой зал на завтрак. Марлин шла впереди, и её светлый хвост, перекинутый через плечо, покачивался в такт шагам. Вивиан смотрела на неё и думала, что, наверное, это и есть счастье — когда ты не одна, когда есть люди, ради которых можно вставать рано утром, идти на холод и нести свой нелепый подарок в серебристой бумаге, зная, что тебя не осудят, даже если ты ошиблась с выбором.       За завтраком к ним подсел Стефан. Он пришёл с когтевранцами, но, увидев кузину, тут же пересел на гриффиндорскую скамью, чем вызвал недовольство Питера, которому пришлось потесниться. — С днём рождения, Марли, — сказал Стефан и протянул ей свёрток, плоский, перевязанный синей лентой. — Держи. Только не ори, если не понравится.       Марлин развернула. Внутри оказалась фотография: их общая, сделанная прошлым летом в саду МакКиннонов. Марлин, Стефан, его мать Грейс и отчим Финн. Все улыбались, и даже солнце светило так, будто знало, что этот снимок будет храниться долго. — Спасибо, кузен, — тихо сказала Марлин, и Вивиан заметила, как она сжала рамку побелевшими пальцами. — Это… я не ожидала. Отец выбирал, — признался Стефан. — Я просто принёс. — Всё равно спасибо, — она убрала рамку в сумку, бережно, будто боялась разбить. — Передай ему, что я… ну, что он молодец. — Передам, — кивнул Стефан и откинулся на спинку скамьи, закинув руки за голову.       Завтрак подходил к концу. Золотые тарелки одна за другой исчезали со столов, уступая место десертам. Джеймс успел стащить у Питера кусок яблочного пирога, и они начали негромкую перепалку, которую Лили пресекла одним взглядом. Сириус, сидевший напротив Вивиан, казалось, задремал с открытыми глазами, но когда она пошевелилась, он вдруг повернулся к ней и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё на секунду перехватило дыхание. — Ты сегодня красивая, — сказал он тихо, чтобы никто больше не слышал. — Звёздочка в волосах блестит. — Это заколки, — поправила она. — И не говори глупости. — А я и не говорю, — он подмигнул и снова отвернулся, делая вид, что его очень заинтересовал разговор Римуса с Питером о взрывных картах.       Вивиан почувствовала, как щёки заливает румянец, и поспешно уткнулась в чашку с чаем. Вкус показался ей горьковатым, и она добавила сахару, две ложки, хотя обычно клала одну. Лили, сидевшая рядом, заметила, но ничего не сказала, только взяла её руку под столом и легонько сжала.       После завтрака компания разбрелась: кто-то пошёл готовиться к следующему уроку, кто-то, в библиотеку, кто-то, просто бродить по замку, чтобы не сидеть в гостиной. Вивиан решила подняться в спальню, взять учебник по Зельям, который оставила на тумбочке, и спуститься в библиотеку, пока там не заняли лучшие места у окна.       Персефона, которая, как всегда, дремала на её кровати, при её появлении даже не пошевелилась. Только ухо дёрнулось, давая понять, что хозяйку заметили, но тратить время на приветствия кошка не намерена. Вивиан взяла учебник, сунула в сумку и уже собралась выходить, когда на пороге столкнулась с Марлин. — Ты чего? — спросила Марлин, заглядывая через её плечо в спальню. — Кого-то ищешь? — Нет, — ответила Вивиан, выходя в коридор и закрывая за собой дверь. — Просто за учебником. — А, — Марлин кивнула и вдруг сказала: — Слушай, а ты знала, что Сириус подарил мне ту брошь, которую нашёл в руинах? Ну, в тех, за Хогсмидом. Он сам рассказывал. Сказал, что это была старая руина, где жила какая-то ведьма, и что брошь принадлежала ей. И что она приносит удачу. Ты веришь в такое? — Не знаю, — честно призналась Вивиан. — Но если он так сказал, значит, так и есть. — Ты ему доверяешь, да? — Марлин посмотрела на неё внимательно, и в её глазах не было насмешки — только любопытство. — Сильно доверяешь? — Мы друзья, — осторожно сказала Вивиан. — Я доверяю всем своим друзьям. — Ну-ну, — Марлин усмехнулась и пошла дальше по коридору, махнув рукой на прощание. — Не забудь, вечером у нас сбор в гостиной. Джеймс обещал принести сливочное пиво.       Вивиан кивнула и направилась в библиотеку, чувствуя, как от этого разговора на душе становится тревожно. Почему все вокруг вечно что-то ищут между ней и Сириусом? Почему не могут просто принять как есть, что они друзья?       В библиотеке было тихо и пыльно. Вивиан заняла свой обычный столик у окна, разложила учебники и принялась листать страницу за страницей, пытаясь запомнить свойства лунного камня и корня мандрагоры, которые обещали быть в завтрашнем тесте. Строчки прыгали перед глазами, она зевала, терла виски, но ничего не помогало. Мысли возвращались к утру, к улыбке Сириуса, к его словам «ты сегодня красивая». — Отвлекись, — сказала она себе вслух и сама испугалась — в библиотеке нельзя разговаривать, если ты не шёпотом. Никто не услышал, мадам Пинс была далеко, у кафедры. Вивиан вздохнула и снова уткнулась в учебник.       Через полчаса к ней подсел Римус. Он выглядел уставшим: под глазами залегли тени, лицо бледное, губы сухие. Вивиан хотела спросить, всё ли в порядке, но знала, он не ответит. Или ответит, но не так, как надо. Вместо этого она подвинула к нему тарелку с печеньем, которое взяла с завтрака, и спросила: — Готовишься к Зельям? Я слышала, Слизнорт обещал контрольную. — Он вечно обещает, — отозвался Римус, беря печенье и откусывая маленький кусочек. — Но да, надо повторить. А то я в прошлый раз чуть не перепутал корень мандрагоры с корнем аконита. Слизнорт был недоволен. — Ты перепутал? — Вивиан удивилась. — Ты же у нас главный умник. — Бывает, — он усмехнулся, но улыбка вышла грустной. — У всех бывает.       Они позанимались молча, изредка перебрасываясь короткими фразами. Вивиан заметила, что Римус время от времени потирает левую руку, чуть выше запястья, там, где обычно прятал шрамы. Она не стала спрашивать.       Вечером гостиная Гриффиндора гудела, как растревоженный улей. Сдвинули все столы к стенам, освободив место в центре. Кто-то из старшекурсников притащил маггловский проигрыватель и стопку пластинок, и из динамиков теперь полилась та самая музыка, под которую Мэри тут же принялась выделывать такие па, что даже Сириус, обычно невозмутимый, присвистнул.       Джеймс, как и обещал, раздобыл сливочное пиво. Несколько бутылок, мокрых от конденсата, уже стояли на подоконнике, а остальные — грелись в руках у тех, кто успел схватить первым. Питер пыхтел, пытаясь открыть свою бутылку зубами, пока Марлин не отвесила ему подзатыльник и не сделала это сама, ловко поддев пробку кончиком палочки.       Вивиан плясала. Она не помнила, когда в последний раз танцевала вот так, без оглядки, без мысли о том, что кто-то смотрит. Музыка была быстрой, какой-то древней рок-н-ролльной штукой, которую притащил Стефан (сказал, что нашёл у отчима в гараже и спёр, пока никто не видел). Ритм пульсировал в висках, выгонял из тела остатки напряжения, скопившегося за последние дни. Мэри кружилась рядом, её кудри подпрыгивали в такт, на лице застыло выражение такого блаженства, будто она сейчас упадёт в обморок от счастья. Лили танцевала с Джеймсом, и он, по своему обыкновению, наступал ей на ноги, но она почему-то не злилась, только смеялась и что-то кричала ему в ухо, перекрывая музыку.       Вивиан отплясывала уже, наверное, с полчаса, когда рядом вдруг оказался Сириус. Он не спросил, он просто встал напротив и начал двигаться в такт — нелепо, с тем особым, мальчишеским задором, который у него включался, когда он переставал контролировать свои действия. Руки его болтались как попало, ноги жили своей жизнью, но выглядело это почему-то не глупо, а забавно, как у щенка, который впервые увидел снег и не знает, что с ним делать. — Ты ужасно танцуешь! — крикнула ему Вивиан, перекрывая гитары, которые орали из динамиков. — А ты думала, я умею? — прокричал он в ответ, не прекращая своих хаотичных движений. — Я, между прочим, в аристократических кругах воспитан! Там вальсы танцуют! А это…       Он не договорил, потому что музыка резко сменилась на что-то более медленное, тягучее, с басом, от которого, казалось, вибрировал пол. Кто-то — наверное, Стефан, переключил пластинку, и теперь парочки начали прижиматься друг к другу, кто-то неуклюже, кто-то уже привычно.       Вивиан хотела отойти, сказать, что устала и пойдёт пить сливочное пиво, но Сириус вдруг взял её за руку. Небрежно, будто не придавая этому значения, но пальцы его сжались крепко, не давая высвободиться.       Они двигались медленно, почти не касаясь друг друга, хотя расстояние между ними было минимальным. Ладонь Сириуса лежала на её пояснице, горячая даже через ткань платья. Вивиан чувствовала, как от этого прикосновения по спине бегут мурашки, и пыталась сосредоточиться на музыке, на ритме, на чём угодно, только не на том, как близко его лицо. — Ты пьяна? — спросил он, чуть наклонив голову. — Немного, — призналась она. — Выпила бутылку сливочного пива. И ещё одну. Кажется. — Я тоже, — усмехнулся он. — Только я, наверное, выпил больше. Потому что мне кажется, что ты сейчас самая красивая девушка в этой комнате. — Тебе кажется, — повторила она, опуская взгляд. — Нет, — сказал он. — Не кажется.       Они замолчали. Музыка текла медленно, тягуче, как тот самый ликёр, который кто-то из старшекурсников прятал в спальне и который они с Джеймсом однажды стащили, чтобы попробовать. Вкус тогда показался Вивиан отвратительным, сладким и горьким одновременно. Сейчас она чувствовала нечто похожее.       Они кружились по комнате, лавируя между другими парами. Кто-то толкнул Вивиан плечом — кажется, Мэри, которая пыталась изобразить танцевальное па со Стефаном и сбилась с ритма. Сириус крепче прижал её к себе, заслоняя от случайных ударов локтями. — Ты чего такая напряжённая? — спросил он, когда они вышли на более свободное место у стены. — Я не напряжённая, — ответила она, чувствуя, как она явно врёт. — Врёшь, — сказал он, и от того, как легко он угадал её мысли, стало страшно. — Я тебя знаю. Ты напрягаешься, когда думаешь о чём-то. Или о ком-то. Или когда кто-то к тебе слишком близко.       Он отпустил её, сделал шаг назад. Руки его упали, и она почувствовала, как холод заполняет пустоту, которую они оставили. — Ладно. Пойду, выпью ещё. А то у меня от этой медленной музыки голова кружится.       Он развернулся и направился к столу, где стояли бутылки, но Вивиан заметила, как он пошатнулся. Не от выпитого, от чего-то другого. От того, что держался слишком долго, слишком прямо, и сейчас его понесло.       Она хотела окликнуть его, но в этот момент музыка сменилась опять на что-то быстрое, и Мэри, подскочив, потащила её в центр зала, крича, что нужно отжигаться, пока батарейки не сели.       Сириус отбился от толпы, схватил со стола наполовину пустую бутылку и вышел на балкон.       Там было холодно. Апрельский ветер, залетавший в щели старых каменных перил, хлестал по лицу, прогонял хмель, но не мог прогнать то, что творилось внутри. Сириус прислонился спиной к стене, сделал большой глоток. Пиво показалось тёплым и противно-сладким и выругался сквозь зубы.       На перилах, прямо у его локтя, кто-то оставил пачку сигарет. Он покрутил её в руках: «Marlboro», красная, наполовину пустая. Рядом — дешёвая маггловская зажигалка, прозрачный корпус, внутри видно колёсико и кремень. Сириус вытащил одну сигарету, зажал в губах, щёлкнул зажигалкой. Пламя лизнуло кончик, и он затянулся, глубоко, с тем отчаянным удовольствием, которое испытываешь, когда делаешь что-то вредное, но от этого не менее приятное.       Впервые попробовал месяц назад с Джеймсом, когда они подкараулили на астрономической башне двух семикурсников и выпросили по сигарете. Джеймс закашлялся, выпустил дым через нос и сказал, что это отвратительно, но через минуту уже просил ещё. Сириусу понравилось. Не сам вкус: горький, обжигающий, а ощущение, что он делает что-то запретное, что-то, за что его мать выгнала бы из дома, если бы узнала.       Он докурил до половины, затушил о перила и выбросил окурок в темноту. Там, внизу, на снегу, он не увидел, куда тот упал, слишком темно.       В комнате музыка орала уже на полную. Кто-то включил ту самую пластинку, что притащил Стефан, и теперь гитары выли так, что, казалось, стёкла в окнах задрожат. Сириус вошёл, окинул взглядом танцующую толпу. Вивиан кружилась с Римусом, и тот, обычно неуклюжий, сейчас двигался удивительно плавно — видно, музыка ему нравилась. Она смеялась, запрокинув голову, и Сириус подумал, что если бы он мог, то заморозил бы эту секунду, чтобы смотреть на неё вечно.       Он налил себе ещё пива. Встал у стены, прислонившись плечом к каминной полке, и пил, не чувствуя вкуса. Мимо пробежал Питер, весь мокрый, с красным лицом, крикнул, что Мэри сейчас устроит конкурс на лучший танцевальный номер, и что он хочет участвовать, но боится, что его засмеют. Сириус отмахнулся, сказал, что все уже пьяные и никто не заметит.       В какой-то момент толпа расступилась, и Вивиан оказалась прямо напротив него. Она запыхалась, щёки раскраснелись, волосы выбились из причёски и липли ко лбу. — Ты чего тут стоишь? — крикнула она, перекрывая музыку. — Иди танцевать! — Не хочу, — Ответил он, хотя хотел. Хотел подойти, взять за руку, прижать к себе и не отпускать. — Ну и дурак, — сказала она, развернулась и пошла обратно в центр зала, где её уже ждала Мэри.       Сириус проводил её взглядом. Допил пиво, поставил пустую бутылку на каминную полку и вышел в коридор. Там было тихо, только редкие студенты проходили мимо: кто-то шёл в гостиную, кто-то, наоборот, возвращался оттуда, не выдержав шума. Он прислонился к стене, закрыл глаза. В голове гудело: от выпитого, от музыки, от того, что он не мог перестать думать о ней. «Дурак», — повторил он её слова, и они показались ему не обидными, а горько-правдивыми.       Через полчаса он вернулся. Вечеринка шла своим чередом, кто-то уже начал клевать носом прямо на диванах, кто-то, наоборот, только разошёлся. Вивиан сидела на корточках у проигрывателя, крутила колёсико, искала следующую пластинку в стопке. Сириус подошёл, протянул ей руку. — Пошли, — сказал он. — Куда? — Она подняла голову, и в её глазах, тёмных в полумраке, отражался огонь из камина. — Танцевать. Ты же хотела.       Он не дал ей возразить, просто потянул вверх, и она, не удержав равновесия, навалилась на него. Они оба засмеялись, неловко, сбивчиво, и в этом смехе потонуло всё, что было между ними в последние дни.       Музыка заиграла снова. Пластинку выбрал кто-то другой, не Вивиан, и это была опять медляк — какой-то древний, с болью в голосе певца, который, казалось, пел о чём-то очень личном. Сириус обнял её за талию, она положила руки ему на плечи, и они закружились медленно, почти не сходя с места. — Ты вкусно пахнешь, — сказал он ей в макушку, и она, наверное, не расслышала, потому что ничего не ответила.       Они танцевали долго. Менялись пластинки, кто-то включал быстрые треки, и тогда Вивиан отбивала ритм ногами, а Сириус пытался подражать, но получалось плохо, и она смеялась. Потом опять включалось что-то медленное, и они снова прижимались друг к другу, и Вивиан думала, что, наверное, это неправильно, потому что у неё есть Барти, и потому что Сириус её лучший друг, и потому что всё это может плохо кончиться.       Но почему-то она не могла заставить себя отстраниться.       К двум часам ночи вечеринка начала затихать. Кто-то ушёл спать, кто-то, как Питер, уснул прямо на диване, и его пришлось будить, чтобы отправить в спальню. Мэри, пьяная в стельку, обнимала Стефана и что-то шептала ему на ухо, от чего он краснел и отмахивался, но руку с её талии не убирал. Джеймс сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и Лили гладила его по голове, а он мурлыкал, как довольный кот.       Сириус и Вивиан оказались у стены. Она стояла, прислонившись спиной к холодному камню, а он — напротив, уперев руку над её плечом, и смотрел сверху вниз. — Ты устала? — спросил он. — Да, — Ответила она, хотя усталости не чувствовала. Только странную, тянущую пустоту внутри, которую он, кажется, мог заполнить одним своим присутствием. — Тогда иди спать, — сказал он. — А ты? — А я ещё посижу.       Она кивнула, отлепилась от стены, сделала шаг в сторону. Споткнулась о чью-то забытую обувь, и он подхватил её за локоть, не давая упасть. На секунду их лица оказались так близко, что она почувствовала его дыхание: тёплое, с нотками сливочного пива и табака. — Спокойной ночи, Звёздочка, — сказал он, и голос его был низким, почти шёпотом. — Спокойной ночи, Сириус, — ответила она и, высвободив локоть, пошла к лестнице, ведущей в спальню девочек.       Она не обернулась. Но знала, он смотрит.       В спальне было темно. Лили уже лежала в кровати, но не спала. По её дыханию Вивиан поняла, что она просто лежит с открытыми глазами и смотрит в потолок. Мэри и Марлин ещё не вернулись, наверное, догуливали где-то в гостиной. Вивиан разделась, натянула пижаму и скользнула под одеяло. Персефона, разбуженная её вознёй, недовольно дёрнула хвостом и перебралась к ней в ноги, подальше от беспокойной хозяйки. — Вив, — тихо позвала Лили. — М? — Ты в порядке? — Да, — ответила Вивиан, хотя сама не была в этом уверена. — Ты сегодня много танцевала с Сириусом. — Мы просто веселились, — сказала она. — День рождения всё-таки. — Угу, — Лили не стала спорить, но Вивиан слышала в её голосе то, что она обычно прятала за внешним спокойствием: беспокойство.       Они замолчали. Где-то внизу, в гостиной, хлопнула дверь наверное, кто-то из мальчишек наконец пошёл спать. — Лили, — позвала Вивиан через минуту. — М? — Как ты понимаешь, что любишь человека?       В тишине стало слышно, как за окном воет ветер и как где-то далеко, в башне, часы пробили половину третьего. — Не знаю, — честно ответила Лили. — Наверное, когда ты не можешь перестать о нём думать. Когда он — первое, что приходит в голову утром, и последнее, о чём ты вспоминаешь ночью. Когда ты готова на глупости, на которые никогда бы не пошла ради другого.       Вивиан перевернулась на бок, подтянула колени к груди. — А если их двое? — Спросила она, но так тихо, что Лили, наверное, не расслышала. Или сделала вид.       Сон пришёл не сразу. Вивиан лежала, смотрела на полог балдахина, где в темноте смутно проступали вышитые золотом звёзды.       Она закрыла глаза и постаралась ни о ком не думать.