Часть 1. Добро пожаловать в ад, Алиса

      Каждому из нас рано или поздно приходится сталкиваться с утратой. Это, к сожалению, лишь вопрос времени. Каждый проживает потерю по-своему и с различной степенью успеха. Кто-то способен пройти этот сложный период с минимальным ущербом, а кто-то не способен пережить вовсе. В психологии существует термин «горевание», означающий сложное переживание человека, появившееся в ответ на потерю. Обычно выделяют пять стадий горевания: отрицание, гнев, торг, депрессия и, наконец, принятие. Я слышала об этом раньше. Где-то мельком — в книгах, фильмах, разговорах. Всегда казалось, что это что-то далёкое, не моё. Что подобное может случиться с кем угодно, но не со мной. Я и представить не могла, что впервые мне предстоит пережить это в пятнадцать лет — и при таких ужасающих обстоятельствах…       Сидя на переднем сиденье дорогого внедорожника, я мчалась по родному городу, безучастно глядя на проезжающие машины. Вокруг куда-то спешили люди, кипела жизнь. Мне казалось, что даже прыжок из машины на полном ходу был бы менее болезненным и разрушающим, чем всё, что я ощущала внутри.       Скорее всего, сейчас я где-то на стадии отрицания. Отрицания того, что самого близкого и родного мне человека лишили жизни. В нашей квартире, где мы прожили всю мою жизнь, застрелили мою маму, мою мамочку… Кроме неё, у меня нет никого. Она для меня всё. В каком мире это вообще возможно? Как? За что? Ее не стало… Просто нет. Это не укладывалось в голове.       До сегодняшнего дня, который, очевидно, станет самым ненавистным в моей жизни, я не была знакома со своим отцом, который даже не подозревал, что у него растет дочь. О моём существовании он узнал чуть больше месяца назад от моей мамы. В страхе за наши жизни, она впервые за почти шестнадцать лет решила обратиться за помощью. К тому, кого когда-то искренне любила, а он — любил её. За исключением имени и сходства, про которое мама упоминала, о человеке, который, по трагическому стечению обстоятельств, стал моим опекуном, я ни черта не знала.       В фильмах зачастую герои, которым сообщают, что они кого-то потеряли, впадают в истерику. Театрально заламывая трясущиеся руки, глотая горькие слезы, они причитают и падают, поглощенные горем. Мои же глаза были сухими. Истерики не было, как и стенаний с театральными падениями. Был пузырь, в который меня затянуло мощнейшее чувство нереальности происходящего. Звуки не стихли, картинка не поплыла. Внутри билось ощущение, что проводок, который соединял мои обычно неимоверно яркие эмоции с информацией, поглощенной моим мозгом, вырвали с корнем, оставив мне понимание происходящего, а реакцию и осознание выключили.       Словно я в ужасающем сне, где все с обалдевшими лицами, с глазами полными первозданного ужаса, набившиеся в кабинет директрисы нашей школы, с замиранием сердца они ожидали от меня истерики, а ее не случилось. Они не были готовы к этому. А я… Я в тот момент исчезла. Растворилась, оставив после себя оболочку, которая смотрит в одну точку и кивает, как болванчик. Такая же пустая, как дешевая и бесполезная игрушка.

***

      Стас не сказал мне ни слова.       В отделении милиции, куда меня привезли прямо со школы, он лишь холодно на меня посмотрел: ни намёка хоть на каплю сострадания, понимания или скорби…       Молча, открыв передо мной дверь пассажирского сидения чёрного внедорожника, он дождался, пока я сяду, пристегнусь. Потом сам, закрыв дверь и обойдя машину, тоже сел, пристегнулся и поехал. «Папа» даже не удосужился спросить моё имя, которое он наверняка знал. Не сказал, куда везёт. Хотя мне было откровенно фиолетово — и на него, и на то, куда мы едем. Просто это было… странно. Хотя, какой может быть не странный алгоритм действий в подобной ситуации? Я затруднялась предположить.       Сколько мы ехали — я не знала. Время тянулось, словно патока… В итоге остановились мы около многоэтажного дома, каких в Москве тысячи. Выйдя первым из машины, Стас открыл мне дверь. С трудом я молча выбралась на промозглую улицу. Поставив машину на сигнализацию, он подошёл к двери, ведущей в подъезд, и, сосредоточенно оглядываясь, открыл её, пропуская меня вперёд.       Все действия он выполнял чётко, без суеты, словно робот. Возможно, будь я в другом состоянии, это бы насторожило. Шаги его были тяжёлыми, взгляд — холодным, спина — напряжённой и какой-то опущенной. В целом, назвать его приятным человеком язык не поворачивался.       Нажав в лифте на одну из кнопок, он, смотря в одну точку, молча ждал остановки кабины. Выйдя на этаже, Стас открыл квартиру и, пропустив меня внутрь, зашёл сам. Щёлкнул выключателем — зажглась люстра, которая осветила просторный коридор в светлых тонах. На первый взгляд, квартира оказалась достаточно… стильной. Думаю, это именно то слово. Кем бы он ни был, деньги у него водились.       — Пойдем, я всё покажу, — впервые я услышала его безразличный голос.       — Ванная, туалет, моя спальня и кухня, — проходя по квартире и открывая светлые двери комнат, озвучивал он. Мы вошли в последнюю, и загорелся свет. За полупрозрачной матовой дверью скрывалось что-то вроде достаточно просторной гостиной-кабинета.       — А тут будешь жить ты, — комната была выполнена в светло-серо-белых тонах и гармонично перекликалась с остальной частью квартиры. Всё было такое приторно красивое и аккуратное, излишне рафинированное. Тут не было ни души, ни жизни… Лишь блестящая обёртка, лишённая индивидуальности и уюта. Как картинка из глянцевого журнала, которые обычно листают от скуки в очереди к стоматологу.       — Позже я сделаю ремонт, — похоже, он действительно холодный, как и это место, человек… Другому бы тут было очень неуютно. Ну или он ночует на работе…       — Диван раскладывается, компьютер подключен к интернету. Постельное бельё сегодня организую. Свежие полотенца — в ванной. На первое время сойдёт. Зубную щётку, шампуни и прочее я куплю сегодня. За вещами съезжу завтра, ну и осмотрюсь. Напиши список того, что тебе нужно купить и забрать. Единственное… — он запнулся, — я не уверен, что смогу хоть что-то вывезти с квартиры. Поэтому пиши только самое нужное. Постараюсь что-нибудь сделать, но обещать ничего не могу…       — Я хочу поехать, — безэмоциональным голосом заговорила я с ним впервые.       — В магазин? Хорошо.       — Домой, — так же бесцветно ответила я, где-то глубоко внутри понимая, что никто меня туда не отвезёт.              — Нет. Тебе не нужно это видеть, — ответил он, а потом с некоторым нажимом добавил:       — Поверь.       — Но мне нужно… — я не договорила. Дышать стало сложнее. Я должна увидеть. Убедиться. Ведь её мне тоже отказались показать — она мама… Моя… — говорить стало очень сложно.       — Поверь, после огнестрела лучше не видеть последствий, — словно зная про так называемый «огнестрел» всё, проговорил он.       — Нет… Я поеду. — Спорить не было сил, но мне нужно было увидеть всё самой.       — Послушай, я всё понимаю. Но, поверь, сейчас нужно делать то, что я говорю, — жёстче произнёс он, впервые проявив хоть какую-то эмоцию.       — Если хочешь поехать в магазин, то не раздевайся. Я сейчас сделаю пару звонков, и поедем.       — Не хочу, — вновь безразлично ответила я. Сил на споры не было.       — Список напиши, — напомнил Стас и вышел, мягко прикрыв за собой дверь.       — И голубем отправь, — пробурчала я и, не снимая пуховика, упала на диван, скрутившись калачиком.       — Ты написала? — заглянул новоиспечённый папаша в комнату через какое-то время.       — Негде.       — Диктуй. Я запишу, — он достал блокнот из кармана пальто.       — А что диктовать?       — Что тебе нужно. Например, расчёска, зубная щётка, шампунь… — стал перечислять он.       — Мне ничего не нужно… — перебила его я.       — Так, ясно. Вот номер, чуть что — сразу звони, — Стас протянул листок из блокнота с каким-то номером телефона. — Я пошёл, часа через два буду. Еды в холодильнике нет — привезу. И сними верхнюю одежду, жарко.       Я продолжила лежать в пуховике, рассматривая белый потолок. Было жарко, но мне было всё равно. Я думала. Думала о том, что всё происходящее — нереально. Ну, не бывает же так, правда?       Зазвонил телефон. Я вздрогнула.       Достав дрожащими руками разрывающийся девайс, я увидела незнакомый номер на экране. Кровь в висках застучала, отбиваясь в черепной коробке набатом… Но трубку я взяла.       — Это Стас. Какой цвет ты любишь?       — Что? — опешила я.       — Цвет какой любишь?       — Розовый и чёрный, — с непониманием, зачем ему эта информация, ответила я.       — Так. Аллергии у тебя есть?       — Нет…       — Понял, — и после странного допроса он отключился.       Я всё же встала и скинула пуховик на пол; шапка и шарф полетели туда же. Оставшись в школьной форме, после недолгих раздумий скинула ещё и чёрный кардиган — осталась в белой рубашке, чёрной юбке и плотных колготках. В квартире действительно было очень жарко. Голова кружилась, а стоять было сложновато.       Слегка придерживаясь за стены, я вышла в освещённый коридор. Я не особо вникала, что мне рассказывали на мини-экскурсии, так что после нескольких неудачных попыток всё же нашла ванную — нужно было умыться.       В ванной горел свет. Или этот Стас такой неэкономный, или же умный: оставил свет, чтоб я не убилась.       Подойдя к раковине и включив воду, я глянула на себя в зеркало. Вид жуткий: заплетённые мамой утром, словно в другой жизни, в колоски волосы растрепались, лицо бледное, глаза налились кровью, губы словно обветрились — сухие и потрескавшиеся.       — Господи… — я провела мокрыми руками по волосам. — Мамочка, мамочка… — я не верила. Не принимала. Не могла это принять. Это не правда. Ну что за бред? — Это сон. Неправда. Неправда! Ну как такое возможно? Так не бывает, не бывает!       Трясущимися руками я умылась и, не вытирая лицо, вышла из ванной, остановившись посреди коридора. Что мне делать? Куда бежать? Кому звонить? Кто нам поможет? Я домой хочу. Мысли метались из стороны в сторону. Было ощущение, будто я в ненормальном сне.       Что это за человек такой? Ни одной фотографии на стенах, ни одного цветочка… Квартира хоть и красивая, но не обжитая. Безликая. Стерильная. Хотя… может, он просто её снимает? Тогда бы это было логично. Но он ведь говорил про ремонт… Или я не знаю чего-то об аренде квартир в Москве…       Мозг пытался зацепиться за что угодно, чтобы не думать о главном — почему я здесь и что теперь эта неуютная квартира — мой новый дом.       — У меня же завтра контрольная по русскому!       Что?       — Господи. Какая контрольная, у меня мать убили! Какая контрольная, я одна. Одна! Её больше нет, она мертва, её застрелили… ха-ха-ха…       Мне стало смешно.       Неконтролируемый смех до боли в мышцах сотрясал моё тело. Смех вырывался так, будто изнутри меня кто-то рвал на части, смеясь вместе со мной. Только ему было весело — а мне больно. Стало тяжело дышать. Ноги подкосились, и я упала на колени, продолжая дико смеяться, царапая лицо, ноги, тело — крепкими и длинными ногтями.       В таком состоянии меня и нашёл Стас.       — Алиса! Алиса! — он держал мои трясущиеся руки и звал, без толку пытаясь остановить этот эмоциональный пиздец.       Сквозь собственный смех я услышала шаги. Сначала — быстро удаляющиеся. Потом — приближающиеся. Мгновение — и холодная вода струйками стекала по моему лицу, но эффекта это не возымело. Я просто не могла остановиться. Поняв, видимо, что это бесполезно, мужчина вызвал врача. Мне вкололи что-то успокоительное, и спустя какое-то время я уснула.

***

      «Как же мне хреново», — первая мысль, которая пробилась сквозь пелену сна.       «И сон такой дур…» — я открыла глаза. Это не сон… Я всё в той же комнате, в квартире Стаса.       Резко встав, не обращая внимания на то, что стояла на ногах совсем не твёрдо, шатаясь, словно под чем-то, я стала лихорадочно искать телефон. Не найдя его, вышла из комнаты в тёмный коридор и прислушалась. Стас с кем-то говорил по телефону.       — …сегодня поеду. Вчера не до этого было. Я даже со следаком толком не поговорил… — ему что-то отвечали, а я поняла, что телефон мне больше не нужен. Абонент не ответит. Никогда. — Я не могу её оставить. Вчера врача знакомого подтянуть пришлось… — он замолчал. — Истерика. — Я просто села у стены под дверью. — Не знаю. Врач пока тут побудет. Одну её оставлять опасно. Ехать нужно сегодня, потом смысла не будет, да и постараться вещи привезти нужно… — он снова замолчал. А я вдруг задумалась, в какой комнате это произошло.       — А что делать? Я понятия не имею. Поставить сигнализацию и закрыть. В любом случае, не мне решать. Ладно. Давай. Спасибо.       — Может, зайдёшь? — это, очевидно, уже мне.       — Зачем? — ответила я безэмоционально.       — Поешь.       — Я не хочу.       — Нужно. Я купил еды, не знаю, что ты ешь…       — Я не хочу, — перебила я.       — Алис, — Стас подошёл к двери и открыл её, освещая коридор. Он небрежно облокотился на дверной косяк рядом со мной. — Я уговаривать не собираюсь. Просто знай, я пообещал твоей матери заботиться о тебе и защищать. А обещания я держу. Ты поешь.       Врач, который действительно сидел на кухне, молча наблюдал за этим странным диалогом, не вмешиваясь.       — Я не…       — Ты не хочешь, но поешь, — надавил он. И уже мягче добавил: — Тебе нужно есть.       — Не нужно, — ощущала я себя примерно как марионетка, которой обрезали ниточки, оставив лежать недвижимой куклой.       — Это можно продолжать бесконечно, но у меня нет на это времени. Выпей йогурт — и я отстану, — он прошёл к холодильнику и что-то достал. — Не знаю, пьёшь ли ты такое, там другой есть, если что. — Он протянул мне «Активию» со злаками и яблоком. Я молча взяла её, открыла, выпила холодный йогурт, абсолютно не ощутив вкуса, и вручила пустую бутылку Стасу.       — Спасибо, — добавила я.       — Молодец.       — Я не собака, — выплюнула я с неожиданной для себя злостью. По стенке встала, вернулась в свою импровизированную спальню и, свернувшись на полу калачиком, накрылась с головой одеялом, стянув его с дивана.       — Мне нужно уехать, — спустя какое-то время он зашёл ко мне, застав лежащей на полу и рассматривающей потолок из-под тёплого одеяла. Я так и не проронила ни единой слезы, не рвала на себе волосы. Пусто. Внутри было пусто. Возможно, это действие чудотворного укола. Хотелось просто лежать. Залипать в одну точку.       — Ну и? — безразлично спросила я.       — Как твоё самочувствие?       — Как у кабачка.       — Это какое?       — Как у зелёного овоща.       — Многообещающе.       — Мне вкололи что-то — я еле стою. Так что если собрался куда-то — просто иди.       — Я зашёл сказать, что врач останется с тобой, пока я не вернусь.       — Хорошо. Делай, что хочешь.       Стас не навязывался. Скорее даже наоборот. Но раздражал не меньше. Хотелось огрызаться на каждое слово. Он просто вышел. А я осталась — один на один со своим овощным состоянием.       Незаметно для себя я уснула прямо там, на полу. Проснулась, когда уже стемнело. Голова раскалывалась, тело ломило. Мыслей не было. Будто вместо мозга — вата. Аккуратно, опираясь на дрожащие руки, я поднялась сначала на четвереньки, потом — на ноги. Вдруг вспомнила, что случилось. Обняла плечи. Они дрожали — от холода или от внутренней пустоты.       В комнате было темно. Только месяц за окном и полоска света из-под двери. Я стояла посреди комнаты, на одеяле, и смотрела в одну точку. Искала в себе силы просто существовать. Моя жизнь превратилась в пиздец. Полный боли, которую я не могла ощутить, несправедливости, жестокости и безразличия. Я не задавала вопроса «почему?». Ответа всё равно не будет.       Из-за двери были слышны шаги и приглушённые голоса. Видимо, Стас уже вернулся. Наверное, нужно выйти. Не знаю зачем. Просто казалось, что нужно.       Переступая одеяло и потирая глаза рукавами смятой школьной рубашки, я подошла к двери. Открыла её. Свет врезался в опухшие глаза. В коридоре стояли пакеты, коробка вроде тех, что используют при переездах, и большая спортивная сумка.       Не задерживаясь, я прошла на кухню. Поняла, что ужасно хочу пить. Врача уже не было. Только Стас. Он сидел и молча наблюдал за мной, сверля взглядом из-под лба.       — Как ты? — спросил он.       — Пох… Кхм… — я кашлянула, прочищая горло. — Так же, — сипло ответила я.       — Воды? — он встал и налил мне стакан из фильтра.       — Спасибо, — я выпила залпом и поставила пустой стакан на стол.       — Я привёз немного твоей одежды на первое время. Какие-то учебники, тетради — в коробке. Больше пока не успел. Если что-то нужно — скажи, докупим.       — А цветы? — спросила я, подняв на него глаза.       — Какие цветы?       — Мамины… фиалки, фикусы, орхидеи. Она их любила. Ты их забрал?       — Нет. Ты не говорила…       — Но их же нельзя бросать. Они же завянут… Она так их любила. Их нельзя бросать… — я опустилась на пол, обхватила колени. Раскачивалась, не в силах остановить рваное дыхание.       — Так. Стоп, — его голос смягчился. Он подошёл ближе и осторожно коснулся моего плеча. — Я завтра съезжу и постараюсь привезти все цветы. Сейчас поздно. Успокойся.       — Но поливать их будешь ты. Я этим заниматься не буду, — чуть строже добавил Стас.       — Буду, — прошептала я.       Господи, как же я устала. Всё это — слишком. Я хотела позвонить абоненту «Мамочка» и услышать её голос. Услышать, как она говорит, что просто заработалась и скоро приедет за мной. С персиковыми круассанами, как всегда. А я бы сказала, что всё нормально, и приготовила бы ужин сама… Но абонент не ответит.       — А… — запнулась я.       — Что? — отозвался Стас, вернувшись на кухню.       — Мама… приготовила плов и яблочный пирог… очень вкусно… — ком подступил к горлу.       — Куда это всё теперь?.. — больше я не смогла сказать ничего.       — После работы экспертов я съезжу за цветами. А еду вынесу для… утилизации, — он запнулся на последнем слове.       Я вдруг вспомнила наш обычный позавчерашний вечер. Последний…       Мама стояла на кухне в своём смешном фартуке, нарезала яблоки. Я подворовывала ломтики — тонко нарезанные, они были вкуснее.       — Ай! — она отдёрнула руку и прижала палец к губам.       — Порезалась? — вскочила я.       — Немножко, — ответила она, рассматривая палец.       — Покажи, — она протянула руку. Я принесла пластырь и перекись.       — Мам, — сказала я, — что происходит? В последнее время ты какая-то не такая…       — Всё в порядке, Алис, — она улыбнулась, но глаза были грустные.       Я больше не спрашивала. Думала: расскажет, когда будет готова…       Сердце сжалось. Я понимала, что она хотела меня защитить. Но внутри росла злость: если бы сказала — я бы сделала хоть что-то!       — Закрыла бы её… — пробормотала я вслух.       — Что? — Стас посмотрел на меня.       — Кто-то её убил… Понимаешь? Кто может так поступить? А я… я ничего не сделала… Мамочка… — я осела на пол и закрыла лицо руками. Ногти вонзались в кожу, но я не чувствовала боли.       — Алис…       Я подняла на него затуманенный взгляд. Он, похоже, не знал, что сказать.       — Не надо. Даже не начинай. Все твои слова — просто шум, — я встала, шатаясь, и ушла в "свою" комнату. Щёлкнула замком. Впервые захотелось, чтобы меня не трогали. Пусть боль будет одна. Я справлюсь.

***

      Я сидела на пушистом ковре и, обняв колени, гипнотизировала искусственный камин. Ненастоящий огонь пожирал такие же ненастоящие брёвна и уютно потрескивал. Такой же пустой и неправильный, как это место.       Что меня поражало — как мама смогла так сильно полюбить этого мужчину. Такого безразличного, лишённого хоть чего-то человеческого… За время, проведённое с ним, я не ощутила и толики чего-то, хоть отдалённо напоминающего тепло. Как можно так себя держать? Это было жутко. И ведь мама так и не построила ни с кем ничего с момента их разрыва.       Вспомнился один из немногих наших коротких разговоров о Стасе. Их было так мало, что я почти каждое слово запомнила.       — Мам? — как обычно, я пришла к ней в комнату, увалилась рядом и мы смотрели какой-то фильм.       — М? — она посмотрела на меня.       — Почему ты не построила ни с кем ничего после… — я уже на середине вопроса поняла, какую глупость ляпнула.       — Моя девочка, ты такая взрослая уже, порой страшно подумать, как быстро летит время, — она грустно улыбнулась и нежно погладила меня по длинным волосам. — Раньше твои вопросы были в разы проще, — её глаза неожиданно заблестели.       — Мам… — я растерялась. Она была эмоциональной, но не до слёз.       — Сложно что-то построить, когда это не тот человек, которого ты действительно хочешь видеть рядом, — она посмотрела на меня с грустью. — Но знаешь, что это невозможно. Я искренне надеюсь, ты никогда этого не испытаешь.       — Но почему же вы тогда расстались? — я не должна была спрашивать, но… спросила.       — Люди часто делают то, что не хотят, но понимают, что это нужно. Как, например, когда тебе нужно идти в школу, — она попыталась свести всё в шутку.       — Мам…       — Порой ты пугающе на него похожа, — она поцеловала меня в макушку и крепко обняла.       Больше я ничего не осмелилась спросить. Думаю, когда-нибудь она бы рассказала больше. Но теперь — не расскажет.       Иногда — хоть на миг — я позволяла себе думать только о ней. Наши разговоры, её смех, голос, объятия… Я боялась что-то забыть. Словно с каждым днём моя память теряет по крупице: запах, тепло её рук, блеск добрых глаз. И я судорожно пыталась за них удержаться.       Прошло всего несколько дней, но казалось — вечность. Время тянулось, как патока. А память… она ведь недолговечна. Страшно забыть. Очень страшно. Меня отвлёк стук в дверь.       — Алиса? — Стас негромко окликнул меня.       — Что?       — Выйди, как освободишься.       Я долго сидела в комнате, не отводя взгляда от искусственного огня. Судя по сумке и пакетам в коридоре, Стас уже вернулся… с нашей квартиры. Сердце пропустило удар. Он. Был. Дома. Был…       Мысли метались, как рой мух — назойливо, бессмысленно. Меня накрыл животный страх. Что если там была кровь? Её кровь… Жар. Влажные ладони. Спазм в груди.       — Алис, — Стас подошёл ко мне. — Тебе плохо?       Я не могла ответить. Я во все глаза смотрела на вещи. Вещи из другой жизни. Пакеты, сумка, коробка — они не принадлежали этому месту. Будто два мира столкнулись, и я оказалась между ними. Всё казалось пропитанным ЕЁ кровью. Я не могла дышать.       — Алиса! — голос Стаса прорвался сквозь панику. Он схватил меня за плечи. — Смотри на меня. Дыши. Вдох — выдох. Вдох — выдох…       Я старалась. Казалось, я под водой, а его голос где-то далеко.       — Я… я не мо…гу. Убери… это…       — Хорошо. Я всё уберу. Только дыши. Ты в безопасности.       Он говорил со мной, как с ребёнком. Или как с сумасшедшей. Неважно. Постепенно я вернулась в себя. Он отвёл меня на кухню, дал горячий чай и удалился, убедившись, что мне лучше.       Я грела руки и пыталась прийти в себя. Хотелось смыть с себя этот день, хоть как-то расслабить тело.       Стас купил мне полотенца, которые еще успел постирать и каким-то чудом высушить. Средства для волос, зубную щётку и прочие мелочи. Увидев их, я поняла, зачем был вопрос о любимых цветах. Он действительно постарался — даже в таких деталях. Может, сам выбирал. Может, консультанты помогли. Неважно. Я это видела — но внутри было пусто.       Набрав горячую ванну, я легла в воду. Лежала, пока она не остыла. Шампунь оказался хороший. Волосы не пересушил... Это было просто… приятно. Тихо приятно.       Я вытерлась мягким полотенцем, пахнущим кондиционером для белья, почистила зубы и вышла. Лучше не стало. Но мышцы расслабились. Хоть немного.       Пока я купалась, Стас застелил диван новым постельным бельём, которое тоже успел постирать. Розовое с одной стороны, фиолетовое с другой. Милые котики и следы лапок. Я бы обрадовалась. При других обстоятельствах — очень. Он запарился. Правда.       Но моё сердце не отвечало.

***

      Сквозь тяжёлый сон пробивались звуки шагов и какое-то шуршание. Наверное, мама что-то по дому делает. Поздно уснула, и бред какой-то снился… Наверное, уже день, и она, как обычно, давно проснулась.       Сладко зевнув в полусне, я сильно потерла раздражённую кожу вокруг глаз и резко их открыла от боли.       — Господи, это не сон! — я была не в своей уютной спальне с плотными шторами, а в светлой гостиной Стаса.       Мой ночной кошмар оказался страшной, ужасающей реальностью…       Больше не будет тёплого и уютного утра с мамой. Не будет доброго разговора по душам. Не будет её прекрасного голоса и светящейся улыбки. Я не куплю ей красивую красную машину, не покажу этот прекрасный мир. Она не будет плакать от гордости на моём выпускном… Не поплачет на моей свадьбе, не понянчит внуков, не состарится… Она не станет той милой бабушкой, какой я её всегда представляла.       — Ты так и не стала любимой… — осознание этого ударило в грудь особенно больно.       У неё не было того, кто защитил бы её от всего этого.       Накрывшись с головой тёплым одеялом, я тихо обняла свои дрожащие плечи, жадно хватая душный воздух. Свернувшись калачиком, я горевала о несбывшихся маминых мечтах. О данных ей обещаниях… О неоправданных ожиданиях, о её взглядах, полных печали за меня, которые я не смогла изменить…       — Алис? — стук в дверь прошёл мимо моего сознания.       Я услышала, как дверь аккуратно открыли. Тихие шаги приблизились к дивану.       — Алис? — тихо позвал меня Стас.       Я не ответила. Лишь сильнее закуталась в одеяло и тихо заскулила, не в силах сдержать нарастающее напряжение.       — Может, воды? — неуверенно спросил он. — Я привёз цветы…       — Ч-что? — заикаясь, спросила я.       — Они в коридоре стоят… — он встал, и я услышала, как мягко закрылась дверь. Какое-то время я лежала неподвижно, стараясь переварить услышанное. Это было так странно… Частичка её души оказалась здесь.       Выбравшись из мягкого плена, я, шатаясь, вышла в коридор, заставленный коробками и горшками.       — Вот, сейчас подниму остальное. Придумай, куда их поставить, — Стас поставил передо мной две коробки и вышел из квартиры.       Я присела и приоткрыла верхнюю. Моё измученное сердце болезненно сжалось. Там стояли её цветы. Мамины любимые фиалки, аккуратно подписанные её красивым почерком…       — Мамочка… — трясущимися руками я почти невесомо провела пальцами по нежным листьям. Она так их любила, так трепетно выращивала…       Это было слишком. Даже просто дышать. Но, собрав волю в кулак, я встала и попыталась поднять коробку. Не смогла. Потому взяла два маленьких горшка и отнесла их на кухонный подоконник, переходящий в столешницу серого цвета. Он был широкий — как у нас. А фиалки всегда стояли именно там.       Так, по два горшочка, я переносила маминых «квартирантов» на подоконник-столешницу. Стас приносил всё новые коробки. Пару крупных растений он сам поставил туда, куда я показывала — я бы их не подняла.       Потом он дал мне две пустые полуторалитровые бутылки из-под воды. Я наполнила их, чтобы полить цветы. Пока занималась этим, я почти не думала. Просто двигалась. И впервые за всё это время — не погружалась в очередной круг самобичевания и беспросветной боли.              Сколько прошло времени — я не знала. Оно потеряло для меня ценность. Когда с цветами было покончено, Стас занёс в мою комнату вещи, которые привёз ещё раньше — я так и оставила их в коридоре.              — Держи телефон. Зарядка не твоя — от моего левого телефона, твою я не нашёл, — он протянул мне мой разряженный телефон и зарядку той же фирмы.              Я не особо поняла фразу про «левый телефон», но задумываться не стала.       На затянутом тучами небе пробивались слабые лучи солнца. А я… А я сидела, не двигаясь, вцепившись пальцами в колени, и с каждым мгновением всё яснее осознавала: это не сон.       Я — одна. И всё это — навсегда. Добро пожаловать в ад, Алиса.