Часть 2. Алиса и день, в котором не греет солнце.

      Я потеряла счёт времени. День или ночь — не имело значения. Единственное, чем я занималась: спала, терзаемая кошмарами, или просто лежала, глядя в потолок. Изредка я вставала выпить йогурта — ничего другого я впихнуть в себя не могла, — принять душ или полить цветы. Телефон так и не включила — я словно исчезла для всех. Иногда мы ездили со Стасом куда-то. Со мной говорили какие-то люди, я односложно отвечала, Стас что-то подписывал.       Я искренне пожалела, что не курю. Не знаю, чем бы мне это помогло. Странная мысль. Но сейчас я старалась думать о чём угодно, кроме того, что происходило — и во что превратилась некогда моя прекрасная жизнь.       Те редкие моменты, когда я ненадолго отвлекалась и замечала, что происходит вокруг, заканчивались новыми приступами боли — рука тянулась к телефону, чтобы позвонить в контакт «Мамочка». Только вот абонент не ответит…       Со Стасом мы не общались — совсем. Договорившись о том, что в день я должна выпивать минимум три бутылочки йогурта, мы разошлись. Он пытался накормить меня нормальной едой или хотя бы заменить йогурты бульоном, но пища не задерживалась. Решив, что это реакция организма на стресс, новоиспечённый отец решил отступить. Тем временем, за неимением альтернатив, я стала замечать самого Стаса. Просто молча наблюдала: как он переходит из комнаты в комнату, как по утрам не доедает яичницу, как подолгу стоит у окна, прикасаясь пальцами к подоконнику, будто к чему-то живому.       Он был тихий. Слишком тихий.       А потом наступила ночь, которая всё изменила. В особенно тяжёлую и бессонную ночь, когда кошмары разрывали изнутри, а дыхание сбивалось от собственной беспомощности, я выскользнула на кухню. Хотела взять воды. Или просто сбежать от подушки, в которую задыхалась.       Первое, что ударило — холод. Второе — резкий запах табачного дыма, вперемешку с чем-то терпким, почти горьким — коньяк или виски, не уверена. Я инстинктивно поёжилась, босыми ногами ступая на ледяную плитку. Я и понятия не имела, что он курит…       В полумраке он сидел у окна. Свет не включал. Подоконник с мамиными фиалками служил ему столом: рядом стояли недопитый бокал, пепельница, пачка сигарет. Окно было распахнуто настежь. Он затянулся табачным дымом — коротко, словно по привычке, и в тишине прозвучал только хрустящий треск тлеющей сигареты. Бокал слегка сдвинулся, зазвенев краем о стекло подоконника, едва уловимо покачиваясь вперёд-назад, и что-то тихо шептал. Или молчал, а мне просто послышалось. Я не могла разобрать.       Он был… не как всегда. Его спина будто осела, сутулость прорезала силуэт. Небрежно закатанные рукава измятой рубашки, опущенная голова… В другой руке — та, что не держала сигарету, — он как-то неловко, почти детски, поглаживал лепестки фиалки. Одной. Потом второй. Словно они могли понять. Или простить. Эти цветы — такие живые, такие трогательные — будто последняя часть ЕЁ, что осталась в этом доме… И он тянулся к ним, как к ней. Потому что к ней больше нельзя.       Я замерла в дверях, не двигаясь. Не дыша.       Он не заметил. Или сделал вид. Скорее всего — правда не видел. Похоже, он был слишком пьян и расстроен.       Но не ушёл в какой-нибудь бар. Не ушёл — потому что я здесь. В этот момент до меня дошло. Он ведь человек. Не камень. Живой. Ему больно. Может, не меньше, чем мне… Просто он не может этого сказать. Не умеет. Или думает, что не имеет права.       Он прятал свою боль среди маминых цветов. И, чёрт возьми, это было хуже, чем если бы он закричал. Я вдруг поняла: мы оба остались без неё. И это нас роднило больше, чем кровь.

***

      Настал тот самый день. День, когда я прощалась с мамой — день похорон.       Вчера Стас осторожно постучал в дверь комнаты, куда он старался не заходить, словно не решаясь нарушить границы моей унылой территории.       — Алис, я войду? — как-то мягче обычного обратился он ко мне, лежавшей на полу в мягком одеяле.       — Твоя квартира… — хрипло, от долгого молчания, ответила я, слабо махнув рукой, словно приглашая.       — Ты тут тоже живёшь, — сказал он, присаживаясь в кресло на колёсиках, которое непонятно как оказалось так далеко от стола. — Алис, завтра… — и он замолчал. Я подняла на него измученный взгляд. Впервые за всё время нашего знакомства он замялся.       — Во сколько? — безэмоционально спросила я, поняв, что он хотел сказать.       — В девять выезжаем, — ответил он, прожигая меня взглядом, словно ожидая, что я сорвусь на очередную истерику. Только сил на это не было…       — Ясно, — снова уставившись в потолок, сказала я.       — И всё? — удивлённо переспросил он.       — Разбуди меня в… — я задумалась. — В восемь.       — Алис? — неуверенно переспросил он.       — Что? — я опять опустила на него взгляд уставших и по-прежнему сухих глаз. С силой прикусила щёку, чтобы не заскулить, словно побитая собака.       — Я тебя разбужу, — после неловкой паузы сказал он, незаметно сжав руку в побелевший кулак, а потом просто встал и вышел — чуть менее уверенной походкой, чем обычно.       В голове промелькнула недавняя ночь с фиалками и алкоголем. Как часто он так снимал стресс?       Заснув только под утро — с ноющими и сгрызёнными до мяса ногтями — я еле проснулась, когда Стас зашёл меня разбудить.       Открывая глаза, я уже не ждала чуда — знала, что увижу ту самую красивую комнату, что буду лежать на том самом сером диване с аккуратно заправленным постельным бельём. А ещё я знала, что это будет один из самых сложных и ненавистных дней моей жизни.       Я никогда не была на кладбищах. Вообще. Если у нас кто-то умирал, на похороны я не ездила. Мама считала, что не стоит мне этого видеть. И по какой-то очень жестокой и не смешной шутке судьбы — первые похороны, на которых я побываю, будут её.       Я не знала, как именно она умерла. Только то, что это был выстрел в голову. Услышала в одной из поездок к следакам. Ещё знала, что гроб будет закрыт. И, думаю, это к лучшему. Я запомнила её живой…       У меня в голове это не укладывалось. «Господи… ну почему? За что? Она же была обычным юристом. Абсолютно ничего криминального… Вообще… Кому она могла понадобиться?..» Эти вопросы я задавала себе уже в тысячный раз, и в тысячный раз не получала ответа. И очень боялась — до паники — что так и не получу. Но ещё больше мне было страшно узнать правду… Ведь в принципе не существует ни одной весомой причины отнимать жизнь. Ещё и так…       С трудом заставив себя встать с дивана, я босыми ногами прошлась до ванной, умылась, почистила зубы, расчесала волосы и заплела их в тугую косу. Все эти действия я делала, не глядя в зеркало — просто механически. Когда в дверь легонько постучали, я вздрогнула. Стас спросил, всё ли в порядке. Я торопливо ответила, бросив взгляд на телефон. Оказалось, прошло почти двадцать минут. Неудивительно, что он заволновался.       Что было интересно — Стас ко мне не лез. Совсем. То есть если я хочу сидеть и смотреть в одну точку часами, сидя в два часа ночи на кухне — я сижу. Хочу валяться на полу — валяюсь. Он не пытается меня утешить, не вмешивается, не останавливает. И я даже не знаю, хорошо это или плохо. Но знала одно — мне это подходит. А ещё я теперь знала, что он не такой уж и равнодушный. Просто хорошо маскируется.       У меня было всего одно чёрное платье. Простое — абсолютно никаких украшений. Словно длинная водолазка свободного кроя до середины бедра. Благо, Стас каким-то чудом захватил его — учитывая, как мало вещей он вообще привёз. Иногда его выбор вызывал вопросы, но только не в этот раз. Это платье я и решила надеть. Оно совсем не подходило для зимы, да и для таких случаев… Но ничего другого у меня не было — ни здесь, ни дома. А покупать что-то новое я даже не собиралась. На это не было ни физических, ни моральных сил.       Одетая, даже застелив диван, я впервые за долгое время включила телефон. Он тут же начал трещать от СМС и уведомлений, которые я не стала даже открывать — просто выключила звук.       — Готова? — он вошёл в комнату, весь в чёрном: рубашка, брюки… суровый взгляд.       — К такому невозможно подготовиться, — ответила я, откидывая ненужный телефон.       — Алис, — он подошёл ближе, обдавая приятным ароматом одеколона, — это невыносимо больно. Тяжело. И поверь, когда ты будешь там, будет только сложнее…       — Я поеду. Я должна, — перебила я его трясущимся голосом.       — Я и не отговариваю. Просто если почувствуешь, что не выдерживаешь — говори сразу. Поняла?       Он говорил мягче обычного, а значит — дело действительно плохо.       — Я выстою. Я не могу её бросить! — я не поднимала на него глаза, рассматривая плотные чёрные колготы.       — Алис… Просто не отходи от меня. И чуть что — сразу скажи. Хорошо?       Он подошёл ближе и положил руку на моё плечо. Клянусь, я ощутила, как он дрожит. Я удивлённо посмотрела сначала на его руку, потом на него самого. Он крайне редко даже подходил ко мне, а тут — дотронулся.       — Хорошо. Спасибо.       Потом мы собрались, сели в машину и поехали. Я не уточняла, как всё будет проходить. Всей организацией занимался Стас. Я там была бесполезна. Впрочем, как и везде. Единственное, что я точно знала — это то, что будет единственный лучик солнца в моей искалеченной жизни. Таня. Стас сказал, что они придут. И я знала: они с родителями не смогут не прийти. Они не чужие.       Мы заехали в цветочный и купили красивейшие букеты. Господи, я ведь никогда не дарила маме цветов. Никогда. Разве что в детстве, когда рвала одуванчики по дороге из школы. А настоящих букетов — ни разу. И уже никогда не подарю… И сколько мы ещё не успели… О многом не поговорили…       Пока я размышляла обо всём этом, гипнотизируя пустым взглядом витрину, я не заметила, как Стас уже сделал выбор. Выбор, который полоснул по сердцу, как нож. Пышный букет ромашковидных хризантем, перетянутых широкой атласной лентой… Чёрной. Траурной. Один только этот букет сказал больше, чем любые слова. Не банальные розы, а её любимые цветы. Самые любимые. Он знал. Он помнил.       Я ощутила, как ноги перестают меня держать, и просто осела на пол, обхватив голову руками.       Господи, как же невыносимо больно… дышать нечем…       — Алиса! — я почувствовала, как меня подхватили и аккуратно усадили на стул. — Откройте окно! — прозвучал строгий голос Стаса. Маникюренная, почему-то дрожащая рука продавщицы протянула мне стакан воды. Я выпила залпом. В лицо ударил холодный воздух из приоткрытого окна.       — Спасибо… Видимо, воздух тут очень влажный и спертый. Закройте, пожалуйста, окно… цветам холодно будет… — прошептала я, слабо поблагодарив и оправдавшись. Где-то сбоку я услышала, как продавщица едва слышно вздохнула.              — Алис… — Стас опустился передо мной на корточки, словно я была маленьким ребёнком. Его взгляд сканировал моё лицо, как будто я была у него на допросе.       — Всё хорошо… Я тоже возьму такие цветы… если можно… это мамины любимые… — я не смогла договорить.       — Конечно. Соберите, пожалуйста, второй такой букет, — спокойно распорядился Стас. Как только всё было готово, он расплатился, бережно взял букеты в одну руку, а другой — поддерживая меня — вывел из магазина.       Всё. Рубикон перейдён. Дальше — прощание. И точка. Болезненная и неизбежная. Господи… дай нам сил это пережить.

***

      Когда мы со Стасом приехали на место, ко мне сразу подошла Таня с мокрыми от слёз глазами и просто обняла. Мой сопровождающий незаметно и очень технично перехватил мой букет, позволив нам с Таней обменяться самыми важными и взрослыми объятиями в нашей дружбе. Слова были лишними.       Прощания дома не было — по понятным причинам. Всё проходило в похоронном бюро. Это место буквально дышало горем и болью утраты. Я словно под гипнозом вошла в зал, где была мама… Холодный серый и чёрный мрамор, море хризантем, и в центре — гроб. Закрытый.              Я боялась увидеть её… не живой. Её кровь… А увидела лишь сверкающее лакированное дерево. Это было… неожиданно. И в то же время — так ожидаемо.       — Почему гроб закрыт? — выдохнула я, глядя на своё искажённое отражение в крышке. Господи, это какой-то ночной кошмар наяву. Я ведь знала, что он будет закрыт… но вопрос сам собой вырвался.       Таня, всё это время молча стоявшая рядом, мягко сжала мою холодную, сухую руку — с обгрызенными и ноющими ногтями. Без слов. Я рядом. Я с тобой. И этого было достаточно.       — Так было нужно, — тихо сказал Стас.       — Что же они с тобой сделали, мамочка… — я почувствовала, как моё дрожащее тело обняли. Ненавязчиво. Поддерживающе. Он, как и обещал, был рядом.              Потом были десятки людей. Они подходили и выражали соболезнования. Я дежурно кивала, коротко благодарила — «спасибо» — и мечтала, чтобы всё это поскорее закончилось. Мне не хватало сил. Ни на кого.       Я должна была что-то сказать. Но в горле будто песка набили. Я стояла, не в силах вымолвить ни слова. Где-то в зале слышались женские рыдания, тихие причитания… А я просто стояла на ватных ногах и смотрела на гроб. На гроб, в котором лежала моя убитая мама.       — Алис, ты можешь ничего не говорить, — тихо наклонился ко мне Стас, и я вдруг уловила запах сигарет. Когда он только успел…              — Я люблю тебя, мамочка… Мне так жаль. Господи, как мне жаль… Этого не должно было произойти. Не должно… Спасибо тебе за всё… Спи спокойно… — выдавила я из себя, и в глазах тут же потемнело. Стас вывел меня на улицу. Я даже не поняла, что теряю сознание.       Он был рядом всё это время. Молчаливой стеной. Единственный момент, когда ему пришлось отойти, — вынос гроба. Тогда меня поддерживали Таня с её родителями. До кладбища мы ехали, как казалось, вечность. День тянулся бесконечно, мучительно, будто вытягивая жилу за жилой. Медленная, выматывающая пытка.       Я знала, что мама ещё давно выкупила участок возле могил своих родителей. Она бывала там редко — слишком тяжело ей было приходить. За благоустройством следили нанятые работники. Бабушка и дедушка погибли ещё до моего рождения, и эта рана у мамы так и не зажила. Я была тут впервые. И, Боже, как я теперь её понимала. Стас всё организовал безупречно — и в прощальном зале, и на кладбище. Даже зимняя серость не вызывала привычного уныния, а будто подчёркивала глубину и тяжесть горя. Хризантем было много. Живых. Таких прекрасных. А в центре — гроб. Уже над ямой. Там была моя мама.       Я всё ещё не могла поверить, что она — там. Что её душа ушла. Что я больше никогда её не увижу, не обниму. Она больше не засмеётся. Я больше не услышу её голос. Не почувствую её родной, тёплый запах…              И вдруг захотелось закричать. Не от страха. От осознания. Нельзя вернуться. Ни на секунду. Ни на вдох. Всё. Точка. На всём протяжении прощания и захоронения Таня не отходила от меня. И в ресторане села рядом. Как ангел-хранитель, она брала меня за руку всякий раз, когда я начинала ломаться.       Самым тяжёлым оказалось не само прощание. Не погребение. А соболезнования после. Думаю, дело было ещё и в закрытом гробе — я всё ещё не до конца осознавала, что она там. Всё происходящее казалось каким-то страшным, сюрреалистичным сном. Только я точно знала: это не сон. Это реальность. Жестокая.       Я почти не говорила. Даже с Таней. Мы просто молчали. А что тут скажешь? Вот что? Только дежурное «спасибо» на очередное соболезнование. Зачем их столько… Понимаю, не все успели проститься в зале. Но мне бы не нужно было ни одного. Жестоко? Наверное. Но я будто пластиковый брусок, который пытаются использовать как губку для посуды. Форма вроде та же, но воду не впитывает. И тарелки ей не помоешь. Так и я. Делала вид, что слушаю, что вникаю… Но толку — никакого.       Но в одном я была уверена: если бы не Стас и Таня — я бы не справилась. Он — молчаливая стена. Надёжное плечо. Она — тёплая, мягкая поддержка.       Последний этап — ресторан.       Я никогда не бывала в ресторанах. Забегаловки, «мак» — да. Но настоящий, дорогой ресторан?.. Это было что-то новое. Что-то, что должно было быть «с ней» — живой. Я, как и многие дети, мечтала вырасти и водить маму в лучшие места Москвы. Мечтала. А теперь…       Перед входом я резко остановилась и осела на первую гранитную ступеньку. Обхватив голову дрожащими руками, я согнулась к коленям.       — Как больно… Больно… Я не могу дышать… — это была боль, на грани душевной и физической. Словно с мясом вырывали душу. Грудь стягивали невидимые металлические обручи, не давая вздохнуть.       — Алиса, — Стас оказался рядом. Мягко приобнял, и спокойным голосом начал вести: — Дышим вместе. Медленно. Вдох на четыре…       Я всхлипнула и рвано вдохнула. — Молодец. Раз, два, три, четыре. Задержи дыхание… Раз, два. И выдох на шесть…       Он был как проводник в чёрном лесу. С факелом. Потрескивающим. Коптящим. Но настоящим. И он вывел меня из этой темноты.       — Вот, выпей, — он протянул мне бутылку с ледяной водой.       — Спасибо… — я сделала пару глотков и протянула бутылку обратно, рука дрожала.       — Давай, я помогу, — Стас поднялся с мокрой ступеньки и осторожно поднял меня.       — Прости… ты вымазал пальто… — я даже не заметила, что села на влажный камень.       — Забудь, это мелочь, — отозвался он спокойно. Придерживая меня за предплечье, открыл передо мной тяжёлую дверь ресторана, пропуская вперёд. Нас встретил приветливый хостес — молодой парень, весь в чёрном: костюм, рубашка, сияющие туфли. По его слегка растерянному взгляду я поняла, что он видел, как я упала. Он ничего не сказал, просто кивнул и проводил нас до гардероба, затем до нашего зала, после чего с лёгким поклоном удалился.       Небольшой, но уютный зал. Один длинный стол, застеленный тяжёлой чёрной скатертью. На ней — кипенно-белые тарелки, сверкающие серебряные приборы и чистые бокалы. Мягкие кресла вокруг почти все были заняты людьми, пришедшими проводить мою маму в последний путь. Мы со Стасом пришли последними.       В безликой толпе я сразу увидела рыжую копну Таниных вьющихся волос. Её красивое лицо было обеспокоено, глаза метались по залу. Она искала нас.       Я сделала шаг в зал. Не в жизнь. Не в новую главу. Просто туда, где больше нет её. Когда человек умирает, остаётся не пустота. Остаётся эхо. И вот оно — в этих мягких креслах, в сверкающих и пока пустых бокалах, в её отсутствии за этим длинным столом…

***

      Мы прошли по мягкому ковру к своим местам у главы стола. Стас отодвинул для меня кресло, помог сесть и опустился рядом, слева. Справа сидели Таня с родителями. Танина мама, по совместительству — её ближайшая подруга, произнесла вступительную речь. Я не слушала. Губы двигались, в зале стояла тишина, кто-то кивал, кто-то вытирал глаза. Но я будто смотрела на это из-за стекла. Вскоре все приступили к трапезе. Я — нет.       Стас подозвал официанта, и через несколько минут передо мной появился йогурт в бокале. Конечно, он знал — я не могу есть ничего другого.       — Я не могу, прости… — я опустила глаза на пустую тарелку.       — Не переживай, — отозвался он. Его тарелка тоже оставалась нетронутой.       Он сидел напряжённо. Руки сжаты на столе, взгляд исподлобья сканировал гостей. Спина прямая, но будто закованная. Желваки ходили по скулам. Он явно что-то высматривал или чувствовал.       — Ты всех людей из присутствующих знаешь? — неожиданно тихо спросил он, не отводя взгляда от зала.       — Нет… — растерянно ответила я, будто поняв вопрос только после паузы.        — Понял… — задумчиво протянул он. — Тань, присмотри, пожалуйста, — обратился к подруге и, не дожидаясь ответа, встал и вышел из зала.       — Ты как? — спросила Таня. В её тарелке лежал нетронутый цезарь. И он казался чужим, как всё в этом зале.       — Никак, — тихо ответила я, будто извинившись.       Она ничего не сказала. Просто положила ладонь мне на спину. Тепло. Спокойно.       Через какое-то время Стас вернулся. Запах сигарет, смешанный с его одеколоном, тут же обволок меня тяжелым саваном. Сам по себе его парфюм был приятным. Но вперемешку с табаком стал душным. Словно плотно наброшенное покрывало. Прямо как его взгляд. И моя гудящая голова.       — Я больше не могу… — прошептала я, опершись на руки. Воздух стал вязким.       — Дай мне минуту, — Стас вновь поднялся и тяжёлым шагом вышел из зала. Вернулся он довольно быстро — уже в пальто, держа в руках наши с Таней пуховики.       — Алис, ты сможешь выйти к машине? — наклонился ко мне, его голос звучал ровно, но в глазах читалось беспокойство.       — Да, — только и выдохнула я.       — Я пойду ждать вас на парковке, нужно прогреть машину, — добавил он, аккуратно положив одежду на свой пустующий стул.              Я ещё не встала, но уже чувствовала, как зал сжимается вокруг меня. Воздух стал вязким, тяжёлым. Запахи, звуки, шорохи посуды — всё раздражало. Даже чей-то сдержанный кашель звучал, как гром. Хотелось только одного — тишины. Осталось только дойти до машины. Осталось только выдохнуть. Осталось только прожить ещё один день — день, в котором её уже нет.       Мы поднялись со своих мест, накинули пуховики и молча вышли.       Впервые за весь день я смогла спокойно вдохнуть лишь тогда, когда мы с Таней, сидя на заднем сиденье машины Стаса, мчались к нему домой. Она молча сжимала мою ледяную руку с обломанными и оборванными, когда-то красивыми ногтями, а я пыталась осознать: я похоронила свою мать. Мою маму убили…       И эта красивая, мощная машина везла меня не просто домой — она везла меня в новую реальность. В жизнь, где больше нет моей прекрасной мамы — Яснецкой Елизаветы Викторовны. В тридцать пять лет её жизнь оборвало какое-то чудовище, лишив этот мир самого светлого лучика.       Моей мамочки.